home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

Loading...


8. Стрельба по мишеням

Я обнаружила, что молодежь представляет большую опасность. За ней надо внимательно следить: если в стране слишком высока безработица или уровень бедности среди молодежи, начинаются проблемы.

Молодые люди чересчур часто собираются, чересчур много чувствуют и так мало знают о жизни, что им неведомо, что они могут потерять. Разумнее всего отвлечь их, занять чем-то другим, пока они не состарятся и не утратят этот дикий огонь в сердце.

Или используйте их, если сможете. Молодые стремятся найти идею, за которую можно умереть с честью, — все дело в том, чтобы подыскать идею, благоприятную для вас.

И предвосхищая ваш вопрос: да, я это изучила на примере собственной семьи.

Из письма министра иностранных дел Виньи Комайд премьер-министру Анте Дуниджеш. 1708 г.

Сигруд проводит почти неделю с Ивонной и Тати. Он почти все время в доме, потому что Тати тоже там. Он отчаянно нуждается в исцелении и отдыхе, но еще и в том, чтобы просто пожить какое-то время на одном месте. Он знает, что скоро им придется отсюда уехать.

И все же Тати избегает его, как чумы. Девушка ведет себя как призрак и находит способы не встречаться с ним в достаточно тесном фермерском доме. Это его тревожит.

— Я ей не нравлюсь, — говорит он однажды вечером Ивонне.

— А должен?

— Ну… да? Я рисковал жизнью, чтобы попасть сюда ради нее.

— Ты привидение из прошлого ее матери, — говорит Стройкова. — Ты напоминаешь ей о матери и о том, что она на самом деле не знала Шару. Конечно, она тебя ненавидит. Ты знал Комайд лучше, чем она когда-либо. И ей тебя уже не опередить.

Откровение поражает и удручает Сигруда. Потерять любимого человека — это одно. Потерять того, кого ты любил, но никогда по-настоящему не знал, — совсем другое.

— Завтра я поеду в город, чтобы купить побольше дурацких книг для Тати, — говорит Ивонна. — Клянусь, она за день прочитывает толстенные фолианты… Конечно, снова зайду на телеграфную станцию. Ты знаешь, когда должен прийти ответ от Матушки Мулагеш?

— Нет. Я не знаю.

Ивонна сует в очаг на кухне очередное полено.

— Ты подумал о том, куда мы отправимся?

— Подумал, — говорит Сигруд. — Но…

— Что?

— Но кое-какие идеи у меня есть.

После того как утром Ивонна уезжает в город, Сигруд не знает, куда себя деть, так что он сидит на заднем крыльце, разбирает и чистит винташ «Камаль», который выбрал для себя. Это для Сигруда медитативное занятие: он разбирает и чистит оружие, как будто разбирает и чистит, а потом снова собирает собственный разум. Он это делает снова и снова, прислушиваясь к блеянью овец, ветру в холмах и щелчкам, с которыми каждая деталь винташа встает на место.

— Думаю, она уже чистая, — раздается за спиной.

Он поворачивается и видит Тати, которая смотрит на него через окно. Он ей кивает и продолжает свое занятие.

Она открывает дверь, выходит без единого слова и садится на один из деревянных стульев на крыльце. Молча наблюдает за ним почти десять минут.

— Зачем ты это делаешь?

Дрейлинг вставляет на место ось фиксатора обоймы.

— «Плохих положений не бывает, — цитирует он. — Только плохое снаряжение». Я должен знать это оружие, каждую его часть и каждую деталь, лучше себя самого, если намерен использовать его с умом.

— Моя мать научила тебя этому?

Сигруд медлит с ответом. Потом качает головой.

— Нет. Твоя мама не очень-то любила огнестрельное оружие.

— Правда?

— Правда, — твердо говорит Сигруд.

Тати немного поворачивает стул, чтобы смотреть ему в глаза.

— А что она любила?

Он вставляет ударник обратно в ствольную коробку затвора. Секунду-другую размышляет, потом говорит:

— Документы.

— Документы?

— Да.

— В каком смысле «документы»?

— Все, что Шара читала, — говорит Сигруд, — она запоминала. Или так казалось. — Он вставляет в затвор пружину выбрасывателя и боек. — Документы по истории. Документы о людях. Документы о документах. Это все хранилось у нее в голове до нужных времен. Возможно, она изучила лишь основы огнестрельного оружия, потому что слишком много места в ее памяти занимали документы.

Какое-то время Татьяна молчит. Сигруд работает в благословенной тишине. Он не знает, что заставило ее прийти и поговорить с ним сейчас, но решает лишь отвечать на заданные вопросы. Она как робкая лань, и ему не следует делать резких движений.

— Чем вы оба занимались? — в конце концов спрашивает она.

— Тем, чем нам приказывали заниматься, — говорит он. — В основном.

— И все?

Он вставляет пружину отражателя.

— И все.

— Из того, что писали в газетах, — говорит Тати, — я бы сделала вывод, что ваша работа была… грандиознее. Авантюрнее.

— Ничто так не романтизируют, как войну, — отвечает Сигруд. — Но война — это в основном ожидание. Ожидание приказов, ожидание движения, ожидание сведений. — Он в задумчивости откидывается на спинку стула. — Я мог бы измерить свою жизнь бессонными ночами, которые провел в пустых комнатах, таращась в окно.

Он возвращается к работе. Через некоторое время говорит:

— Похоже, ты очень любишь читать.

Тати поджимает колени к груди и смотрит на детали винташа на крыльце.

— Ага. Экономика. — Она вздыхает. — Вот в чем я хороша.

— Кажется, ты не очень довольна тем, в чем именно ты хороша.

— Из-за этого мы с мамой… возникли разногласия. Она сказала, у меня талант. Наняла много учителей. Больше, чем у меня было к тому моменту. А их было и так немало. Это же в общем-то просто гадание. Попытки нарисовать вещи, которые еще не существуют. — Она теребит оторвавшийся кусок обивки стула. — Мельчайшее изменение процентной ставки или сырьевой цены — что они меняют? Вот и все.

— Скучаешь по друзьям?

— По некоторым. На самом деле моими подругами были только дочери госпожи Гошал, Сумитра и Лакши. Госпожа Гошал, наша экономка, долгое время прожила в усадьбе. Я встречаюсь с ними летом или на праздники. Встречалась. — Она сурово глядит на Сигруда. — Они ходили в обычную школу. Я нет. Мама нанимает для меня учителей. То есть нанимала. Как странно говорить в прошедшем времени о человеке, в чью смерть ты еще не веришь.

Сигруд вставляет отражатель в отверстие в зеркале затвора. Внезапно оказывается, что он может представить себе многое из жизни Тати: ребенок, которого вырастили взрослые, со взрослыми друзьями и очень смутными представлениями о детстве. Он видит это по тому, как она разговаривает, используя взрослые формулировки и слова, но ощущение такое, словно она пытается танцевать, основываясь исключительно на инструкциях в каком-нибудь буклете.

— Она тебе нравилась? — вдруг спрашивает Тати. — Я имею в виду мою маму.

Сигруд замирает и медленно поднимает на нее взгляд, смотрит в ее большие, темные глаза.

— Она была лучшим человеком, которого я когда-либо знал, — говорит он.

Тати удивленно моргает.

— Ух ты.

Он на мгновение задумывается, устремив взгляд на суровые леса, а потом говорит:

— Я тебе завидую.

— Почему? — спрашивает Тати, еще сильней удивляясь.

— Ты узнала, какой она была в мирное время, — говорит Сигруд. — Когда не боялась, не волновалась и не выполняла приказы. Когда просто была собой. Я не видел Шару такой. И меня очень печалит, что я все это пропустил. — Он смотрит на девушку. — Мне очень жаль, что так получилось с твоей мамой.

— Спасибо. — Тати сглатывает. Ее дыхание учащается. — Ты убьешь людей, которые убили ее?

Сигруд на миг задерживает на ней взгляд. Потом возвращается к своей работе, вставляя выбрасыватель в затвор.

— Я это уже сделал.

— Ты… ты что?

Сигруд, не отвечая, кладет затвор тыльной стороной на крыльцо, выравнивая отражатель.

— Ты кого-то убил? — потрясенно спрашивает Тати.

— Да, — говорит он.

— В самом деле?

— Да.

Она смотрит на дрейлинга, пока тот заканчивает собирать затвор «Камаля», что занимает некоторое время.

— Ты этого стыдишься? — спрашивает она.

— Я… не знаю. — Он кладет затвор в сторону и смотрит на нее. — Отчасти.

Она встречает его взгляд, потом смотрит вниз, на доски крыльца, дыша все чаще и чаще.

— Надеюсь, ему было больно. Тому, кого ты убил.

Сигруд хмурится и отворачивается.

— Что? — говорит Тати. — Разве это неправильно, хотеть такого?

— Наверное, нет. Будь я на твоем месте, хотел бы того же.

— Тогда в чем дело?

Дрейлинг вспоминает, как Шара однажды сказала ему: «Насилие — часть нашего ремесла, да. Это один инструмент из многих. Но насилие — это инструмент, который после одного-единственного использования будет умолять тебя применить его снова и снова. И вскоре ты обнаружишь, что используешь его против того, кто этого не заслужил».

В мгновение ока он вспоминает ее: девушку-солдата из форта Тинадеши, не старше Тати. Он вспоминает ее распахнутые от ужаса глаза и то, как вспарывал ей живот, ослепленный яростью…

Он возвращается к винташу.

— Не следует искать в этом мире уродство. Его здесь предостаточно. Ты найдешь его довольно скоро, или оно найдет тебя.

Тати некоторое время молчит. Затем она говорит:

— Но постой… если ты убил его… если ты уже убил человека, который убил маму… — Она подается вперед. — Тогда я могу вернуться домой? Все кончено?

— Будь оно так, — говорит Сигруд, — по-твоему, я бы тебе об этом не сказал?

— Но кто остался? Кто еще может…

— Я убил убийцу, — поясняет он. — Но тот действовал не в одиночку. Мы должны быть осторожны.

— Как долго?

— Пока есть необходимость быть осторожными.

— Боги, — вздыхает Тати. — Ты разве не понимаешь, как мне тяжело? Это… это возмутительно, что ты, мама и тетушка таскаете меня туда-сюда, словно проклятого мула! — Она поглядывает на него, произнося ругательство — похоже, не уверена, что ей позволено так выражаться. — Сперва мама бросает меня тут, где нет даже нормального туалета, потом умирает, и тетушка запрещает мне покидать дом! Это словно чистилище, но я даже не понимаю, чего жду, потому что никто мне ничего не говорит!

Сигруд заканчивает собирать «Камаль».

— Ты когда-нибудь стреляла?

— Что?

— Огнестрельное оружие. Тебе доводилось им пользоваться?

— Э-э… нет.

Он проверяет затвор, убеждаясь, что тот скользит правильно.

— Хочешь попробовать?

Она изумленно таращится.

— Что? Стрелять из этого?!

— Это хорошее оружие, — говорит Сигруд и кладет винташ на колени. — Уж я-то знаю.

— Не думаю, что мама или тетушка могли бы это одобри…

— Их тут нет, — говорит дрейлинг. — Но есть я.

Она долго смотрит на «Камаль». Он чувствует ее волнение.

— Я такого раньше никогда не делала, — произносит Тати.

— Тогда идем. — Сигруд встает. — Я тебе помогу.


* * * | Город чудес | * * *







Loading...