home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

Loading...


Два

А теперь сцена меняется, и если угодно, прошу вас последовать за мной. Листья продолжают осыпаться, но уже не в Оксбридже, а в Лондоне. Вообразите комнату, подобную многим: выглянув в окно, внизу увидим шляпы, автомобили, фургоны и окна в доме напротив. На столе лежит листок бумаги, на котором большими буквами значится: «ЖЕНЩИНЫ И ЛИТЕРАТУРА» – и более ничего. После обедов и ужинов в Оксбридже должен последовать, к сожалению, визит в Британский музей. Если перебрать воспоминания и отринуть все личное и наносное, то в остатке обнаружится драгоценный нектар истины. Сколько вопросов родилось после тех самых обеда и ужина в Оксбридже! Почему мужчины пили вино, а женщины – воду? Почему один пол процветал, а другой – бедствовал? Как нищета влияет на литературу? Что необходимо, чтобы создать произведение искусства? Тысячи вопросов роились в голове. Но мне нужны были ответы, а не вопросы; а ответ можно было найти, лишь справившись у просвещенных и непредубежденных, у тех, кто поднялся над распрями мыслей и бренностью тела и облек результаты своих исследований и измышлений в форму книг, которые можно прочесть в библиотеке Британского музея. А если истины нет и на полках Британского музея, то ее нет нигде, сказала я себе, взявшись за блокнот и карандаш.

Вооружившись таким образом и излучая уверенность и любопытство, я отправилась на поиски истины. Погода стояла пасмурная, хоть и не дождливая, и на улицах рядом с музеем сгружали мешки с углем в открытые угольные ямы. На дорогу выставили перевязанные коробки, где, видимо, содержался целый гардероб каких-нибудь швейцарцев или итальянцев, которые прибыли сюда в поисках счастья, укрытия или еще каких-нибудь благ, что можно найти в пансионатах Блумсбери. Охрипшие торговцы развозили свой товар на тележках; одни просто кричали, другие – пели. Лондон напоминал завод. Лондон напоминал какую-то машину. Все мы сновали туда-сюда по его холсту, создавая непонятный узор. Британский музей представлял собой отдельный цех этого завода: двери нараспашку, а зайдя внутрь, вы оказывались под огромным куполом, словно одинокая мысль в огромном лысом черепе, – в окружении великих имен. Вы подходите к стойке, берете бланк, открываете каталог, и ….. эти пять точек обозначают пять минут, на протяжении которых оторопь сменяется изумлением, а затем – смущением. Вы замечали, сколько публикуется в год книг о женщинах? А сколько из них написано мужчинами? Вы понимаете, что, возможно, являетесь самым обсуждаемым животным на земле?

Я пришла сюда с блокнотом и карандашом, планируя провести утро за чтением и выписать себе требуемые истины. Но чтобы справиться с таким массивом информации, понадобилось бы стадо слонов или колония пауков (я в ужасе припоминала самых долгоживущих и многоглазых животных). Без стальных когтей или медного клюва тут не справиться. Как же отыскать крупицы истины в этой бумажной горе? Я в отчаянии принялась водить взглядом по длинному списку названий. Впрочем, тут уже было о чем задуматься. Вопросы пола интересуют врачей и биологов. Интересно, что вопросы пола (слабого пола, разумеется) привлекают также благообразных эссеистов, ушлых романистов, мужчин со степенью магистра искусств, а также без какой-либо степени, а также тех, чьим единственным достоинством является то, что они, собственно говоря, не женщины. Некоторые книги были написаны во фривольном и игривом тоне, но большинство авторов, напротив, вещало строго и назидательно. При одном лишь взгляде на заголовки представлялось скопище школьных учителей или проповедников, которые громоздятся на своих кафедрах и трибунах и пространно витийствуют, далеко выходя за рамки выделенного им часа. Это было совершенно удивительное открытие, и, судя по всему, такое поведение было присуще только мужскому полу. Женщины не пишут о мужчинах – это меня несколько успокоило, поскольку если бы мне сначала предстояло прочитать все, что мужчины сочинили о женщинах, а потом то, что женщины написали о мужчинах, – то за это время алоэ, что цветет раз в столетие, отцвело бы дважды. Я наугад заказала с десяток томов, отправила свои бланки и уселась рядом с такими же искателями драгоценного нектара истины.

В чем же причина такой несоразмерности, гадала я, рисуя колеса на бумаге, оплаченной британскими налогоплательщиками совсем для других целей. Если судить по этому каталогу, то женщины интересны мужчинам куда в большей степени, чем мужчины – женщинам. Почему? Это было крайне любопытно, и я представила себе мужчин, вся жизнь которых уходит на писанину о женщинах: среди них были старики, юноши, холостяки, отцы семейств, красноносые и горбатые. В любом случае мысль о таком внимании смутно льстила – если оно, конечно, не исходило исключительно от убогих и калек.

Эти фривольные размышления пресекла целая лавина книг. Тут-то и начались проблемы. Выпускник Оксбриджа наверняка умеет протащить свой вопрос мимо всех посторонних предметов, пока не упрется в ответ, – подобно тому, как овца попадает в свой загон. Например, студент рядом со мной трудолюбиво делал выписки из учебника и наверняка то и дело натыкался на крупицы истины. На это указывало его довольное похмыкивание. Но если вам не посчастливилось учиться в университете, вопрос отказывался тащиться, повинуясь вашей воле, – он мечется, словно преследуемый гончими псами. Профессора, учителя, социологи, священники, романисты, эссеисты, журналисты, а также мужчины, чьим единственным достоинством является то, что они, собственно говоря, не женщины, – все они преследовали мой простенький вопрос («Почему некоторые женщины бедствуют?»), пока он не разбегался на полсотни вопросов, которые в панике падали в ручей и уносились течением. Чтобы показать вам, в каком состоянии духа я пребывала, процитирую несколько заголовков. Надо понимать, что страница была озаглавлена «ЖЕНЩИНЫ И НИЩЕТА», но в списке значилось следующее:

Положение женщин в Средние века

Обычаи женщин островов Фиджи

Богини как объекты поклонения

Моральная неустойчивость женщин

Женский идеализм

Повышенная ответственность женщин

Возраст полового созревания у женщин на островах Полинезии

Привлекательность женщин

Принесение женщин в жертву

Маленький размер мозга у женщин

Глубина подсознания женщин

Малый волосяной покров женщин

Умственная, моральная и физическая неполноценность женщин

Женская любовь к детям

Повышенная продолжительность жизни женщин

Ослабленная женская мускулатура

Сила привязанности у женщин

Женское тщеславие

Женское образование

Мнение Шекспира о женщинах

Мнение лорда Биркенхеда о женщинах

Мнение настоятеля Айнджа о женщинах

Мнение Лабрюйера о женщинах

Мнение доктора Джонсона о женщинах

Мнение мистера Оскара Браунинга о женщинах

Тут я набрала воздуха в грудь и записала на полях: «Почему Сэмюэл Батлер говорит, что мудрые мужчины никогда не выскажут своего мнения о женщинах?» Кажется, мудрые мужчины ни о чем другом и не говорят. Откинувшись на спинку стула и глядя на обширный купол, я все так же чувствовала себя единственной, но теперь уже крайне недовольной мыслью. Жаль, что мудрые мужчины не сходятся в своих мнениях. Например, Александр Поуп пишет:

У большинства женщин вовсе нет характера.

Лабрюйер:

Женщины склонны к крайностям, они либо лучше, либо хуже мужчин[6].

Эти ученые мужи жили в одно время и прямо противоречили друг другу. Способны женщины к обучению или нет? Наполеон считал, что не способны, доктор Джонсон – наоборот[7]. А души у них есть? Некоторые дикари утверждают, что у женщин нет душ. Другие, напротив, утверждают, что женщины – наполовину божества, и поклоняются им[8]. Некоторые мудрецы утверждают, что женский мозг меньше мужского, тогда как другие настаивают, что женское сознание куда глубже. Гёте превозносил их, Муссолини – презирает. Все мужчины думали о женщинах по-разному. Невозможно было остановиться на одной точке зрения, решила я, с завистью поглядывая на соседа, который делал аккуратные выписки, помечая их литерами А, В и С, тогда как мой блокнот был испещрен противоречивыми каракулями. Тревожно, неприятно, унизительно. Истина ускользнула. Не осталось ни капли.

Нельзя же было вернуться домой и выдать информацию о женском волосяном покрове или возрасте созревания полинезиек (в девять или девяносто? Даже мой почерк не поддавался шифровке) за важный вклад в исследование женщин и литературы. Неловко, что после целого утра работы у меня нет более весомых результатов. А если мне не удалось нащупать истину о Женщине в прошлом, на что надеяться в будущем? К чему тратить время на этих ученых специалистов по женщине и ее влиянию на политику, детей, зарплаты, уровень смертности и так далее. Не стоит и открывать их труды.

Предаваясь этим горестным мыслям, я вяло чертила какие-то каракули – там, где мне следовало, по примеру соседа, записать выводы. Я рисовала человечка – это был Профессор фон Икс со своим масштабным трудом «Умственная, моральная и физическая неполноценность женщин». Он был нехорош собой: коренастый, с огромной челюстью, зато глазки – крохотные, лицо налито кровью. Судя по гримасе, он кипит от гнева и яростно тычет ручкой в бумагу, словно желая убить надоедливое насекомое, а убив, не удовлетворится: злоба и досада его неистощимы. Может, дело в жене? – задумалась я, глядя на рисунок. Может, она сбежала с кавалеристом – стройным, элегантным, в каракуле? Или прав был Фрейд и его в детстве высмеяла хорошенькая девчушка? Сложно представить, что этот профессор когда-то был милым ребенком. Как бы то ни было, на моем рисунке он был весьма разгневан и уродлив и совершенно погружен в труд об умственной, моральной и физической неполноценности женщин. Такие рисунки – это, конечно, бездельный способ завершить и без того непродуктивное утро. Однако иногда именно безделье и задумчивость помогают нам обнаружить сокрытую ранее истину. Простейшее психологическое (даже не психоаналитическое) упражнение открыло, что я нарисовала эту картинку потому, что рассердилась. Моим праздным карандашом двигал гнев. Но откуда он взялся? Интерес, замешательство, веселье, скука, сменявшие друг друга на протяжении утра, – все можно было отследить и поименовать. Неужели гнев таился между ними, подобно черной змее? Да, отвечал мне рисунок, именно так.

Я безошибочно вспомнила ту книгу, ту фразу, которая пробудила демона: утверждение профессора об умственной, моральной и физической неполноценности женщин. Сердце мое заколотилось. Щеки запылали. Меня охватил гнев. В этом нет ничего удивительного. Кому приятно слышать, что его считают неполноценным по сравнению с каким-то одышливым небритым юнцом (я глянула на своего соседа) в дешевом галстуке. Есть же, в конце концов, дурацкая гордость. Таковы уж люди, решила я, и стала рисовать колеса и круги поверх сердитого профессора, пока он не стал напоминать пылающий куст или огненную комету, а главное – утратил всякое сходство с человеком. Теперь это было просто чучело, пылающее на вершине Хэмпстед-Хит. Получив объяснение, мой гнев утих, но любопытство осталось. Почему же злятся профессора? В чем причина их гнева? Во всех этих книгах присутствовали эмоции. Эти эмоции выражались во многих формах: сатира, сентиментальность, любопытство, упреки. Но присутствовало и еще кое-что, порой неуловимое. Я назвала это гневом. Но этот гнев пробирался в тексты подпольно и смешивался с остальными эмоциями. Глядя на его странные последствия, можно было заключить, что это гнев завуалированный и многогранный, а вовсе не простой и честный.

В любом случае мне эти книги ни к чему, думала я, глядя на стопку на столе. С научной точки зрения они бесполезны, хотя с человеческой в них полно всего назидательного, интересного, скучного, а также содержится ряд довольно странных фактов о традициях на островах Фиджи. Они залиты алым светом эмоций, а не белым светом истины. Поэтому их надо вернуть библиотекарю – пусть встанут обратно в ячейки этого гигантского улья. За все утро мне удалось выудить один полезный факт – наличие гнева. Все эти профессора (я мысленно скомкала их) на что-то сердились. Но на что же, размышляла я, вернув книги, стоя среди колонн, голубей и доисторических каноэ, на что они сердятся? Размышляя над этим, я зашагала прочь в поисках обеда. Какова же истинная природа их – назовем это так – гнева? Эту загадку можно было обдумывать в ожидании обеда в маленьком ресторанчике поблизости от Британского музея.

Один из предыдущих посетителей оставил на стуле вечернюю газету, и я лениво просматривала заголовки. По странице змеились крупные буквы: кто-то сорвал большой куш в Южной Африке. Буквы поменьше сообщали, что сэр Остин Чемберлен прибыл в Женеву. В подвале нашли тесак с человеческими волосами на лезвии. Господин судья высказался о женском бесстыдстве в связи с делами о разводах. В газете встречались и новости поменьше. Киноактрису спустили с калифорнийской скалы и подвесили в воздухе. Завтра обещали туман. Любой проезжий гость с другой планеты по этим обрывочным сведениям определил бы, что в Англии царит абсолютный патриархат. Невозможно не заметить полного засилья профессора. Он захватил власть, деньги, все рычаги влияния. Ему принадлежала газета, ее редактор и заместитель этого редактора. Он был министром иностранных дел и судьей. Он играл в крикет, владел скакунами и яхтами. Возглавлял компанию, выплачивавшую держателям акций двести процентов. Завещал миллионы фунтов благотворительным фондам и колледжам, которые сам же и возглавлял. Подвесил киноактрису в воздухе. Он определит, принадлежат ли волосы на тесаке человеку, оправдает или обвинит преступника и повесит его – или же отпустит. Всё, кроме тумана, подчиняется ему. И он в ярости. Это было понятно из того, что он писал о женщинах, – читая его, вы думали не о предмете его рассуждений, а о нем самом. Когда автор излагает аргументы бесстрастно, он думает лишь о предмете своей речи, и читатель вслед за ним думает о том же. Если бы профессор писал о женщинах бесстрастно, подобрал бы неопровержимые доказательства и ничем не дал бы понять, что один вывод кажется ему предпочтительнее другого, то и читатели бы не разгневались. Они приняли бы высказанное как факт – ведь мы же не спорим с тем, что горошек зеленый, а канарейка желтая. Что ж поделать, сказала бы я. Но я разгневалась именно потому, что гневался он. И все же странно, что человек, наделенный такой властью, чем-то недоволен, думала я, листая газету. Или же гнев – это его приспешник, мелкий демон на побегушках у власти? К примеру, богачи часто гневаются, поскольку подозревают, что бедняки хотят обобрать их. Профессора – или, вернее, патриархи, – возможно, гневаются по этой же причине, но лишь частично.

Еще один повод для их гнева не столь очевиден. Возможно, они вовсе не гневаются: зачастую дома они оказываются самыми любящими, нежными и заботливыми людьми. С чрезмерным пылом рассуждая о женской неполноценности, профессор, возможно, стремился утвердить собственную полноценность. Вот что он так жарко оберегает – для него это наивысшая ценность. Для обоих полов (вот они, толкаются за окном) жизнь – это тяжкая, нескончаемая борьба. Для нее нужна невероятная смелость и сила, но более всего она требует уверенности в себе – ведь мы так любим иллюзии. Без этой уверенности мы беспомощны, как младенцы. Но как же воспитать в себе столь неуловимое и при том бесценное качество? Рассуждая о том, что некоторые люди – неполноценны, взращивая в себе чувство собственного превосходства – благодаря богатству, статусу, римскому профилю или дедушкиному портрету кисти Ромни. Жалкие уловки человеческого воображения поистине всемогущи. Вот почему патриарху, которому положено покорять и править, так важно чувствовать, что он по самой сути своей стоит выше доброй половины человеческой расы. Наверное, это один из главных источников его власти. Впрочем, это рассуждение можно приложить и к повседневной жизни. Помогает ли оно понять причину тех мелких нестыковок, что порой происходят на полях повседневности? Объясняет ли мое изумление от восклицания З. – добрейшего, скромнейшего мужчины, – который, прочитав абзац из книги Ребекки Уэст, вдруг возопил: «Проклятая феминистка! Называет мужчин снобами!» Так поразившее меня восклицание (в самом деле, зачем же проклинать мисс Уэст, если она всего лишь навсего высказывает возможно правдивое, хотя и нелестное мнение о противоположном поле?) было не только стоном уязвленной гордости; это был протест против покушения на мужскую самооценку.

Все эти века женщины выступали в роли волшебных зеркал, в которых мужчины отражались настоящими гигантами. Без такого волшебства Землю наверняка еще покрывали бы джунгли и болота. Военные победы не состоялись бы. Мы все так же выцарапывали бы оленьи силуэты на бараньих костях и меняли бы кремень на овечьи шкуры или другую нехитрую утварь, привлекшую наши неразвитые умы. Супермен и «Перст судьбы»[9] не существовали бы. Царь и кайзер так никогда не надели бы корону – и не утратили бы ее. Зеркала необходимы для всякого героического или воинственного действа – как бы их ни использовали в цивилизованных обществах. Вот почему Наполеон и Муссолини так настаивали на женской неполноценности – без этого они лишились бы возвеличивания. Это частично объясняет, почему мужчины так нуждаются в женщинах. А также почему любое женское замечание лишает мужчин покоя: нельзя сказать, что книга скучна или картина беспомощна, не всколыхнув шквал боли и гнева – несоразмерный той реакции, которую вызвала бы сходная критика, но от мужчины. Если женщина начнет говорить правду, силуэт в зеркале скукожится и утратит жизненные силы. Как же ему раздавать суждения, воспитывать дикарей, творить закон, писать книги, наряжаться и выступать на приемах, если за завтраком и ужином он не будет видеть себя в увеличенном масштабе?

Так я размышляла, попивая кофе, ломая хлеб и разглядывая прохожих за окном. Зеркало это совершенно необходимо, поскольку оно дает заряд бодрости, стимулирует нервную систему. Забери его у мужчины, и он умрет, словно кокаинист без своего наркотика. Добрая половина прохожих торопится на работу, пребывая в плену подобной иллюзии. В ее благожелательных лучах они надевают по утрам плащ и шляпу и начинают день в приятной уверенности, что их ждут повсюду, включая чаепитие у мисс Смит. Перед тем как войти в комнату, они говорят себе – да, я важнее доброй половины гостей, а потому обращаются к присутствующим с таким апломбом, такой самонадеянностью, какие производят сильное впечатление на общество и приводят к появлению любопытных мысленных пометок.

Но эти размышления о рискованной и увлекательной теме психологии противоположного пола – надеюсь, вы займетесь ею, когда у вас будет пятьсот фунтов в год, – были прерваны появлением счета. Пять шиллингов и девять пенсов. Я дала официанту десятишиллинговую купюру, и он ушел за сдачей. В сумочке у меня была еще одна купюра в десять шиллингов: я обратила на это внимание, поскольку меня все еще изумляет способность моей сумочки производить на свет десятишиллинговые купюры. Откроешь сумочку, а десять шиллингов тут как тут. Общество дает мне курятину и кофе, кровать и крышу над головой, и все это взамен на какие-то бумажки, которые оставила мне тетка – исключительно потому, что мы с ней тезки.

Моя тетка Мэри Битон погибла, упав с лошади, когда выехала на прогулку по Бомбею. Вести о наследстве настигли меня одновременно с принятием закона о голосовании женщин. В почтовом ящике обнаружилось письмо от поверенного, где сообщалось, что тетка оставила мне ренту в пятьсот фунтов в год – пожизненно. Из этих двух событий (закон и наследство) мое наследство представлялось куда более важным. До того я зарабатывала на жизнь случайными статьями в газетах – свадьба тут, ослиная выставка там. Надписывала конверты, читала старым леди, мастерила искусственные цветы, учила детишек алфавиту – это основные занятия, которые были доступны женщинам до 1918 года. Боюсь, что нет нужды описывать, как тяжела была эта работа – вы знаете женщин, которые так жили, или как сложно было сводить концы с концами – вы сами через это прошли. Но куда хуже яд, который отравляет меня до сих пор, – память о страхе и горечи, преследовавших меня тогда. Начать с того, что приходилось заниматься нелюбимой работой и вынужденно пресмыкаться и раболепствовать на ней – это может быть и необязательно, но кажется, что не повредит, а ставки слишком высоки, чтобы рисковать. Приходилось скрывать свой единственный дар, пусть небольшой, но дорогой мне, и он постепенно умирал, а вместе с ним – моя душа: словно ржа губила весенние цветы и точила сердцевину дерева.

Но, как я уже говорила, тетка умерла, и всякий раз, как я размениваю десятишиллинговую купюру, ржавчина бледнеет, а страх и горечь отступают. В самом деле, удивительно, думала я, пряча монеты и вспоминая ту горечь, – как поднимает настроение надежный доход. Никакая сила в мире не может забрать мои пять сотен. У меня всегда будут еда, дом и одежда. Позади остался не только тяжелый труд – ненависть и горечь также меня покинули. Зачем ненавидеть мужчин – они больше не могут причинить мне зла. Мне не нужно кому-то из них льстить – им нечего мне дать. Так я исподволь начала по-новому относиться к другой половине человечества. Глупо винить целый класс или целый пол. Обширные группы людей никогда не несут ответственности за свои действия. Ими движут неконтролируемые инстинкты. Каждый из них, будь то патриарх или профессор, сражается с собственными демонами. В некотором смысле их образование так же ущербно, как и мое. В них развились такие же дефекты. Конечно, у них есть деньги и власть, но лишь потому, что внутри у них живет дикий коршун, который вечно рвет им печень и терзает легкие, и имя этому коршуну – жадность. Страсть к обладанию заставляет их отбирать у других земли и имущество, сражаться за границы и флаги, тратить деньги на линкоры и отравляющий газ, отдавать жизни – свои и своих детей. Прогуляйтесь под Адмиралтейской аркой (я как раз до нее дошла) или пройдите по любой другой улице, посвященной трофеям и пушкам, и задумайтесь, что же тут прославляют. Или поглядите, как маклер и барристер под весенним солнышком шагают на работу, где зарабатывают деньги – много, много денег, хотя на самом деле пятисот фунтов в год хватает, чтобы жить и наслаждаться солнышком. Это нездоровые инстинкты, но их порождают условия жизни, недостаток цивилизованности.

Размышляя об этом, я разглядывала статую герцога Кембриджского и перья на его треуголке – едва ли эта статуя когда-либо удостаивалась такого пристального внимания. Страх и горечь постепенно уступали во мне место сочувствию и терпимости; а через пару лет сочувствие и терпимость отступили, и я стала свободна, то есть способна видеть вещи такими, какие они есть. Взять, например, этот дом – нравится он мне или нет? А эта картина? А книга эта хороша или не очень? Тетушкино наследство просто-таки открыло для меня мир. На месте грозного господина, перед которым Мильтон велел преклоняться, оказалось бескрайнее небо.

Предаваясь этим размышлениям, я вернулась в свой дом у реки. Горели фонари, и Лондон неизъяснимо изменился по сравнению с тем, каким он был утром. Словно громадная машина после целого дня труда с нашей помощью породила на свет нечто великолепное – пылающую яркими красками ткань, рыжее чудовище с алыми глазами и горячим дыханием. Даже ветер реял, словно флаг, хлестал дома и трепал афиши.

На моей улочке, однако, царил уют. Маляр спускался со стремянки, няня аккуратно катила коляску – прогуляться и домой, полдничать; разносчик угля складывал опустевшие мешки, зеленщица в красных митенках пересчитывала дневную выручку. Но я так погрузилась в поставленный вами вопрос, что поневоле смотрела на эти будничные сценки все в том же аспекте. Понять, какая профессия важнее и нужнее, в наши дни уже не так просто, как век назад. Лучше быть угольщиком или няней? Неужели поденщица, вырастившая восьмерых детей, менее ценна для общества, чем барристер, сколотивший состояние в сто тысяч фунтов? Нет смысла задаваться подобными вопросами – ответа на них нет. Сравнительная ценность поденщиц и юристов колеблется от года к году, и мы не располагаем критериями для их оценки. Глупо было с моей стороны требовать от профессора «неопровержимых аргументов» против женщин. Даже если мы могли бы измерить ценность того или иного таланта, эта оценка вскоре бы изменилась, а сто лет спустя всё и вовсе переменится. Более того, думала я, поднимаясь по ступенькам своего дома, сто лет спустя женщины уже не будут «слабым полом». Они наверняка возьмутся за те дела, в которых им ранее отказывали. Нянечка станет грузить уголь, продавщица сядет за руль. Все убеждения, основанные на том, что женщины – это «слабый пол», развеются словно дым, например (тут мимо меня промаршировал отряд солдат), что женщины, садовники и духовные лица якобы живут дольше других. Но снимите с них статус «слабых», разрешите им те же дела и нагрузки, позвольте им стать солдатами, моряками, водителями и портовыми рабочими, – и женщины станут умирать раньше мужчин, и рано или поздно слова: «Представляешь, я сегодня видел женщину» будут звучать так же, как в наши дни звучит: «Представляешь, я сегодня видел аэроплан». Если женщин лишить их привилегированного статуса, может случиться что угодно, думала я, открывая дверь. Но какое же отношение это все имеет к женщинам и литературе? Спросила я себя и с тем вошла домой.


предыдущая глава | Своя комната | cледующая глава







Loading...