home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

Loading...


Четыре

В XVI веке невозможно было найти женщину в подобном состоянии разума. Вспомните хотя бы елизаветинские надгробия с коленопреклоненными младенцами, ранние смерти, темные душные комнаты, и вы поймете, что женщины просто не могли тогда писать стихи. Возможно, впоследствии какая-нибудь важная леди могла бы воспользоваться сравнительной свободой и привилегиями своего положения и рискнуть опубликовать что-нибудь под своим именем и прослыть чудовищем в глазах общества. Мужчины, конечно, не снобы, продолжала я, тщательно открещиваясь от «проклятого феминизма» мисс Ребекки Уэст, и они, как правило, сочувственно относились к попыткам благородной дамы писать стихи. Можно предположить, что титулованная леди встречала на своем пути больше одобрения, чем досталось бы в то время неизвестной мисс Остин или мисс Бронте. Но в то же время ее наверняка терзали страх и гнев и в стихах ее были бы заметны эти терзания. Я взяла томик стихов леди Уинчилси. Она родилась в 1661 году, благородного происхождения, вышла замуж за аристократа, детей не было. Она писала стихи, и с первых строк видно, как возмущает ее положение женщин.

О, как бессильных нас удерживают своды

Образования – сильнее, чем Природы;

Нам воли не дают выпестывать свой ум,

Чтоб он остался тих, приличен и угрюм.

А если кто-нибудь свою разрушит крышу,

Всей силою души стремясь подняться выше,

Противники тотчас придут на всех парах,

Надежду придушив, раздув смертельный страх[15].

Очевидно, что ее разум отнюдь не «переплавил все препоны». Напротив, ее терзает горечь и ненависть. Человечество раскололось для нее на два лагеря. Мужчины – враждебное племя, их ненавидят и боятся, поскольку они могут запретить ей творить.

Увы! та женщина, что за перо берется,

За нарушителя порядка выдается,

По очереди все пороки перебрав,

Нам говорят, что мы забыли стыд и нрав.

Нам говорят: наш пол, наш мир к другому склонны –

Кружиться на балах, испытывать фасоны.

Но думать и читать, исследовать, писать –

Опасно для красы и может дух отнять.

Нам отдана возня со слугами в именье,

И это приговор общественного мненья.

Ей приходилось ободрять себя мыслью, что ее творения все равно не будут опубликованы, утешаться печальными строками:

Друзьям немногим и твоим печалям,

Лавровым рощам, не тебе сулимым,

Я песнь пою; будь тихим, будь любимым.

И все же ясно, что, если бы ей удалось освободить свой разум от ненависти и страха и очиститься от возмущения и горечи, внутри у нее обнаружился бы пылающий огонь. Нам то и дело попадаются фрагменты чистейшей поэзии:

В поблекшем шелке бледно зацветет

Неповторимая, больная роза.

Эти строки совершенно справедливо воспевал мистер Мерри[16], а Александр Поуп, как считается, особенно ценил следующие:

Златой нарцисс согнет ослабший ум,

От ароматной муки мы поникнем.

Бесконечно жаль, что женщину, которая способна была создавать такие строки, чей разум был обращен к природе и созерцанию, принудили к гневу и горечи. Но что же ей было делать, спросила я себя, воображая насмешки и колкости, подхалимство лизоблюдов, скепсис профессиональных поэтов. Возможно, она заперлась в своем загородном доме и мучилась от обиды и угрызений совести – хотя супруг ее был добрым человеком и семейная жизнь протекала гармонично. Я говорю «возможно», поскольку никаких фактов о жизни леди Уинчилси, как водится, не сохранилось. Она ужасно страдала от меланхолии, что вполне понятно, если прочитать, как она об этом пишет:

Смеялись и над строками моими,

Над бесполезной, жалостной стезей.

Запретным занятием были всего лишь невинные рассуждения о снах и природе.

Я радостно к неведомому льну,

Пускаясь вдаль от проторенных тропок.

Можно было ожидать, что такие привычки вызовут лишь насмешки в обществе, и действительно: Александр Поуп и Джон Гей, по слухам, прозвали ее «синим чулком со страстью к бумагомарательству». Считается также, что она оскорбила Гея, сказав, что, судя по его поэме «Тривия», ему надлежит скорее нести портшез, чем ехать в нем. Но все это «досужие сплетни», которые, по мнению мистера Мерри, «не представляют интереса». Тут я, впрочем, с ним не согласна, поскольку была бы рада узнать еще какие-нибудь «досужие сплетни», чтобы дополнить или же выдумать образ этой меланхоличной дамы, которая любила прогуливаться по полям, размышлять о разных нелепицах и опрометчиво, бездумно кляла «возню со слугами в именье». Но со временем она стала чересчур многословна, пишет мистер Мерри. Талант ее порос сорняками и шиповником и потерял шансы предстать в своем блистательном величии. Поэтому я убрала леди Уинчилси на полку и обратилась к другой выдающейся даме – герцогине и любимице Чарльза Лэма, легкомысленной и великолепной Маргарет Кавендиш – старшей современнице леди Уинчилси. Они были совсем разными – роднило их лишь аристократическое происхождение, отсутствие детей и счастливый брак. В обеих пылала страсть к поэзии, и обе были искалечены одними и теми же силами. В строках герцогини звучит такая же ярость: «Женщины живут словно Совы или летучие Мыши, трудятся как Скот, а умирают как Черви…» Маргарет тоже могла стать поэтессой: в наши дни такой пыл наверняка нашел бы выход. Как приручить, обуздать такой дикий природный талант? Он хаотично изливался рифмованными и прозаическими потоками, и вся эта поэзия и философия теперь похоронена в изданиях кварто и фолио, которые никто никогда не открывает. Дать бы ей в руки микроскоп, научить бы ее читать по звездам и вести научные рассуждения. Ее свели с ума одиночество и свобода. Никто не интересовался ею, не обучал ее. Учителя перед ней лебезили, а при дворе она была объектом насмешек. Сэр Эджертон Бриджес жаловался на ее грубость – и это от «благородной женщины, воспитанной при дворе». Она заперлась в Уэльбеке.

При мысли о Маргарет Кавендиш воображаешь жуткое одиночество и внутреннюю смуту. Словно гигантский огурец заплел и удушил своими побегами все розы и гвоздики в саду. Какая печаль: женщина, которая написала, что «лучшее женское воспитание – это просвещенный ум», убивала время за бессмысленными каракулями и все глубже погружалась во мрак безумия. Со временем за ее каретой во время выездов в город стали ходить толпы зевак, и безумная герцогиня стала страшилищем, которым пугали чересчур умных девочек. Отложив ее книгу, я открыла письма Дороти Осборн, поскольку вспомнила, что она писала Уильяму Темплу: «Конечно, бедняжка не совсем в себе, иначе она никогда не пошла бы на такое безумие, чтобы выпустить книгу, да еще и в стихах. Мучай меня бессонница целые две недели, я бы и то на такое не решилась».

Поскольку скромной и разумной женщине не подобало писать книгу, чувствительная и меланхоличная Дороти, совершенная противоположность герцогини, вообще ничего не писала. Письма не в счет. Женщине дозволено писать письма, сидя у изголовья больного отца или у камина, чтобы не отвлекать мужчин от их бесед. Перелистывая письма Дороти, я думала, как удивительно, что необразованная, замкнутая девушка так блестяще владеет композицией, так ярко описывает сценки из жизни. Далее она пишет:

После ужина мы сидим и беседуем, пока речь не заходит о мистере Б., тогда я ухожу. В самую жаркую пору дня я читаю или работаю, а в шесть-семь часов выхожу в поле рядом с домом, где юные девушки пасут овец и коров и сидят в тени, распевая баллады. Своей красотой и музыкальностью они напоминают мне буколических пастушек, и хотя разница есть, поверь мне, они так же невинны. Из разговора я понимаю, что они – счастливейшие на земле, только сами об этом не знают. Пока мы беседуем, одна из них видит, что ее корова зашла в жнивье, и вот уже все вспорхнули и помчались в погоню, словно в крылатых сандалиях. Я же не столь ловка и остаюсь сидеть, а когда вижу, что они гонят скотину домой, думаю, что пора и мне. После ужина я выхожу в сад и иду на берег ручейка, сажусь там и тоскую по тебе…

Можно поклясться, что в ней были задатки писателя. Но – «мучай меня бессонница целые две недели, я бы и то на такое не решилась». Представьте же, с каким сопротивлением сталкивались пишущие женщины, если даже талантливая Дороти Осборн убедила себя, что написать книгу – это нелепость, даже безумие. Перейдем же к миссис Бен[17] (и я убрала на полку тоненький томик писем Дороти).

Вместе с миссис Бен мы совершим очень важный поворот на нашем пути. Оставим позади одиноких дам, которые писали свои фолио не для публики или критиков, а исключительно ради собственного удовольствия. Выйдем на улицу, чтобы смешаться с обыкновенными прохожими. Миссис Бен была представительницей среднего класса – плебейские шутки, жизнелюбие и смелость; смерть мужа и ряд неудач заставили ее самой зарабатывать себе на жизнь. Ей пришлось работать наравне с мужчинами. Тяжким трудом она обеспечила себе кусок хлеба. Это даже важнее, чем все ее творчество – даже самые великолепные вещи вроде «Я тысячам разбила сердце» или «Любовь покоится на пышном троне», поскольку именно это даровало ей свободу или, скорее, возможность в будущем свободно писать о чем угодно. Раз такое удалось Афре Бен, девушки могли заявлять родителям: не нужны мне ваши деньги, я буду писать и сама заработаю себе на жизнь! Разумеется, еще много лет им отвечали: что, ты и жить собираешься как Афра Бен? Да лучше смерть! После этого дверь с грохотом захлопывалась. То, какое значение придавали мужчины женскому целомудрию и как это влияло на женское образование, могло бы стать темой для очень интересной книги – если бы какая-нибудь студентка из Гертона или Ньюнхема занялась бы вопросом. На обложку можно было бы поместить портрет леди Дадли в бриллиантах и облаках мошкары посреди шотландского болота. В ее некрологе в «Таймс» говорилось, что лорд Дадли, «мужчина безукоризненного вкуса и выдающихся достоинств, при всей своей щедрости и жизнелюбии в мелочах мог вести себя словно тиран. Он настаивал, чтобы на супруге всегда был роскошный наряд и драгоценности, даже в охотничьей хижине где-нибудь в шотландской глуши». И далее: «Он не отказывал ей ни в чем, за исключением самостоятельности». Потом лорда Дадли хватил удар, и остаток жизни леди Дадли выхаживала его и мудро управляла их поместьем. Дело было в XIX веке.

Но вернемся к нашей теме. Афра Бен доказала, что творчеством можно заработать на жизнь, пусть для этого и придется пожертвовать репутацией; и постепенно творчество стало не признаком безумия, а одним из средств заработка. Скажем, скончался муж или семью постигло другое несчастье. С XVIII века женщины стали зарабатывать переводами, бесчисленными дурными романами, упоминания о которых не встретишь ныне даже в учебниках – ими торгуют по четыре пенса на Чаринг-Кросс. Бурная умственная деятельность, которую с конца XVIII века можно наблюдать среди женщин, – беседы, встречи, эссе о творчестве Шекспира, переводы классиков – основывалась на понимании, что женщина может заработать себе на жизнь писательством. Гонорар придает вес прежде несерьезным занятиям. Можно продолжать посмеиваться над «синими чулками со страстью к бумагомарательству», но нельзя отрицать, что им за это платят. Таким образом, с конца XVIII века наступила новая эпоха, и если бы я была историком, то наделила бы ее большим весом, чем крестовые походы или Войну Алой и Белой розы.

Женщины среднего класса начали писать. Часового доклада не хватит, чтобы описать, насколько важно то, что за перо взялись именно они, а не только одинокие аристократки, уединившиеся в своих поместьях в обществе книг и поклонников. Доказательство тому – «Гордость и предубеждение», «Миддлмарч», «Городок» и «Грозовой перевал», ведь не будь этих предшественниц, Джейн Остин, сестры Бронте и Джордж Элиот не написали бы ни слова, так же как Шекспир ничего не создал бы без Марлоу, а Марлоу – без Чосера, а Чосер – без всех тех забытых поэтов, что вымостили ему путь и укротили необузданный английский язык. Шедевры не появляются на свет случайно и обособленно, за ними кроются годы объединенных усилий и общих размышлений, так что опыт целого народа оказывается выражен одним голосом. Джейн Остин следовало бы возложить венок на могилу Фанни Берни, а Джордж Элиот – отдать дань уважения стойкой Элизе Картер, доблестной старой даме, которая привязывала колокольчик к кровати, чтобы просыпаться пораньше и садиться за греческий. Всем без исключения женщинам стоило бы усыпать цветами надгробие Афры Бен, которая совершенно возмутительным – но вполне справедливым – образом покоится в Вестминстерском аббатстве, ведь именно Афра Бен отвоевала их право на собственное мнение. Это благодаря ей и ее сомнительной репутации сегодня я могу спокойно предложить вам заработать себе пятьсот фунтов в год.

Итак, мы добрались до начала XIX века. И здесь я впервые вижу несколько полок, полностью отданных женщинам. Изучая их, сложно не задуматься: почему же почти все эти книги – романы? Изначально женщин влекло к поэзии. «Королева всех песен» – это поэзия. Во Франции и Англии поэтессы предшествовали романисткам. Кроме того, что вообще общего у Джордж Элиот и Эмили Бронте? И разве Шарлотта Бронте не утверждала, что не понимает Джейн Остин? Сложно представить себе более непохожих персонажей – их роднит разве что отсутствие детей. Они настолько различны, что так и тянет вообразить себе их встречу и возможный диалог. И, однако, некий общий гений сподвиг их к написанию романов. Нет ли здесь связи с их происхождением, а также с проницательным наблюдением мисс Эмили Дэвис, которая отметила, что в начале XIX века у семейства среднего класса была только одна гостиная? Если женщина писала, ей приходилось заниматься этим в общей гостиной. При этом, как жаловалась мисс Найтингейл, «у женщины нет и получаса, чтобы побыть наедине с собой»: ее постоянно отвлекали. В таких условиях было проще обратиться к прозе, чем к драматургии или поэзии. Для этого требуется меньше сосредоточенности. Джейн Остин всю жизнь писала именно таким образом.

«Уму непостижимо, как тетушка все это написала, – рассказывает ее племянник в мемуарах, – ведь у нее не было своей комнаты и большую часть работы приходилось выполнять в общей гостиной, постоянно отвлекаясь. Приходилось также следить, чтобы ее не раскрыли слуги, гости или кто-либо еще за пределами семьи»[18].

Джейн Остин прятала свои рукописи или накрывала их листком промокательной бумаги. Для женщины того времени наблюдение за характерами и чувствами окружающих было единственным доступным видом литературного образования. Разум ее веками воспитывался именно в такой гостиной. На ее глазах развивались чувства и отношения людей. Поэтому, когда женщина среднего класса бралась за перо, она, конечно, писала романы, хотя очевидно, что две из четырех знаменитых писательниц по природе своей не были романистками. Эмили Бронте следовало писать пьесы в стихах, а бурный поток мыслей Джордж Элиот мог бы полноводно излиться в исторических или биографических трудах. Однако же они писали романы. Можно даже смело сказать, что они писали хорошие романы – и я сняла с полки «Гордость и предубеждение». Назвав «Гордость и предубеждение» хорошей книгой, мы не оскорбим мужчин и не покажемся выскочками. Если вас уличат в написании «Гордости и предубеждения», стыдиться тут нечего. И все же Джейн Остин радовалась, что паркет скрипит, а значит, она успеет спрятать рукопись перед тем, как в комнату кто-то войдет. Джейн Остин было неловко писать «Гордость и предубеждение». Интересно, был бы этот роман лучше, если бы Джейн Остин не считала нужным прятать рукопись ото всех? Прочитав страницу-другую, я не нашла ни малейшего признака, что эти обстоятельства как-то ей повредили. Возможно, тут-то и кроется главное чудо: эта женщина в начале XIX века писала без ненависти, обиды, страха, не пытаясь ни протестовать, ни проповедовать. Так писал Шекспир, подумала я, глянув на «Антония и Клеопатру». Говоря о сходстве Шекспира и Джейн Остин, возможно, имеют в виду то, что их разумы сумели переплавить все препятствия; и именно поэтому мы мало знаем о них обоих; и именно поэтому, как и Шекспир, Джейн Остин присутствует в каждом своем слове. Если Джейн Остин и страдала от обстоятельств, то главным образом из-за ограниченности своего мирка. Женщина не могла выходить в свет в одиночестве. Она никогда не путешествовала, не каталась по Лондону на омнибусе и не обедала в кафе в одиночку. Возможно, ей не было свойственно стремиться к недоступному. Ее талант превосходно подходил к обстоятельствам ее жизни. Вряд ли, впрочем, это верно для Шарлотты Бронте, подумала я, открыв «Джейн Эйр» и положив ее рядом с «Гордостью и предубеждением».

Я открыла роман на 12-й главе, и в глаза бросилась фраза: «Пусть порицает меня кто хочет». За что, интересно, порицали Шарлотту Бронте? И я прочла, как Джейн Эйр забиралась на крышу и любовалась видом, пока миссис Фэйрфакс варила варенье. Она предавалась мечтаниям – и за это, видимо, ее и порицали.

«Я мечтала о зрении, которое позволило бы мне преодолеть эти границы; увидеть живой мир, города, области, полные жизни, о которых я столько слышала, но никогда не видела своими глазами; мечтала о большем жизненном опыте; о знакомствах с подобными мне, не похожими на тех, кто был тут рядом. Я ценила все то хорошее, что было в миссис Фэйрфакс и Адель, но вместе с тем верила в существование иной, более деятельной доброты, и мне хотелось обладать тем, во что я верила.

Кто обвинит меня? Без сомнения, многие, и назовут неблагодарной. Делать нечего: сама моя натура лишала меня покоя, а порой тревожила до боли.

Тщеславием было бы утверждать, что человеку должно быть довольно покоя; люди стремятся к действию, и если не находят, то сами становятся движителями. Миллионы обречены на куда более постылую участь, чем я, и миллионы втихомолку ропщут на судьбу. Кто знает, сколько бунтарей вызревает в населяющей Землю человеческой массе. Считается, что женщины по природе своей спокойны, но женщины чувствуют так же, как и мужчины; им так же нужно применять свои навыки и усилия, как и их братьям; они страдают от ограничений и бездействия, как страдали бы мужчины; и лишь самые ограниченные из более привилегированных обрекают их готовить пудинги, вязать чулки, играть на пианино и вышивать сумочки. Как глупо запирать или высмеивать тех, кто стремится к большему, чем уготовил обычай их полу.

Оставшись в одиночестве, я часто слышала смех Грейс Пул…»

Неожиданный поворот, подумала я. Как жаль вот так внезапно наткнуться на Грейс Пул. Плавное течение нарушено. Кто-то скажет, что у женщины, написавшей эти страницы, больше таланта, чем у Джейн Остин, – и я положила книгу рядом с «Гордостью и предубеждением». Но если перечитать ее тексты и отметить все резкие повороты, все вспышки, то становится ясно – ей так и не удалось выразить себя в полной мере. Книги у нее выходили искаженные и перекрученные. Она бушевала от гнева там, где следовало писать спокойно, была безрассудна там, где стоило проявить мудрость. Она писала о себе, вместо того чтобы писать о своих персонажах. Она воевала со своей участью, потому и умерла в молодости, побежденная и подавленная.

Сложно удержаться от догадок – что было бы, если бы Шарлотта Бронте имела годовой доход хотя бы 300 фунтов (но сумасбродная женщина продала авторские права на свои романы за полторы тысячи), если б она лучше знала деловой мир, побывала в городах и местах, где жизнь била ключом, набралась бы жизненного опыта, общалась с единомышленниками и людьми с разными характерами. В этом перечислении она указывает свои недостатки – не как писательницы, но как женщины. Она прекрасно понимала, как расцвел бы ее талант, если бы не был потрачен на одинокое созерцание дальних полей, если бы ей была дарована возможность путешествовать, приобретать новые знакомства и впечатления. Но они не были ей дарованы; и нам придется смириться с тем фактом, что все эти прекрасные романы – «Городок», «Эмма», «Грозовой перевал», «Миддлмарч» – были написаны женщинами, чей скудный жизненный опыт ограничивался стенами и приличиями пасторского дома, женщинами, которым приходилось по частям докупать бумагу, чтобы закончить тот же «Грозовой перевал» или «Джейн Эйр», потому что денег на весь роман сразу не хватало, и которые были вынуждены писать в общих гостиных все тех же приличных домов. Одна из них, Джордж Элиот, с большими приключениями сбежала, но всего лишь на уединенную виллу в Сент-Джонс-Вудс. Там она укрылась от осуждения общества. «Надеюсь, меня поймут правильно, – писала она. – Я не приглашаю к себе никого, кроме тех, кто сам этого захочет». Ведь она жила во грехе, с женатым мужчиной, и один вид ее мог оскорбить добродетель какой-нибудь миссис Смит. Пришлось покориться требованиям света и «отрезать себя от мира». В то же время на другом конце Европы некий юноша привольно жил то с цыганкой, то с богатой дамой, воевал, свободно и беспрепятственно познавал человеческую жизнь во всем ее многообразии, и все это невероятно помогло ему, когда он стал писать книги. Если бы Толстой «отрезал себя от мира» и поселился в монастыре с замужней дамой, это наверняка поспособствовало бы его просветлению и помешало бы ему написать «Войну и мир».

Можно пойти дальше и взглянуть на процесс творчества и влияние на этот процесс пола автора более пристально. Если закрыть глаза и попытаться представить себе роман как таковой, перед мысленным взором предстанет вполне правдоподобное строение, пусть и со множеством искажений и упрощений. Но все же мы способны увидеть его форму – то квадратами, то в виде пагоды, то с пристройками и аркадами, то основательно-приземистую, с куполом, как в соборе Святой Софии в Константинополе. Вспоминая разные знаменитые романы, я думала, что форма эта связана с теми чувствами, что лежат в основе романа. Но чувства эти тут же перемешиваются, поскольку форма задается сопряжением не камней, но человеческих душ. Роман начинается с напряженного противостояния. Жизнь столкнулась с чем-то себе противоположным. Вот почему так сложно сойтись с кем-нибудь во мнениях касательно романов, вот почему мы так подвластны своим пристрастиям. С одной стороны, мы хотим, чтобы герой по имени Джон выжил, иначе мы будем горевать. С другой – что ж, Джон, настало время умереть, этого требует сюжет. Жизнь сталкивается с чем-то себе противоположным. Но поскольку жизнь в этом раскладе все же присутствует, мы судим об этом как о жизни. «Ненавижу Джеймса», например. Или: «Совершенно неправдоподобный бред, со мной такого не было». Взять любой знаменитый роман, и мы увидим невероятно сложную постройку, собранную из множества мнений и чувств. Удивительно, что такая постройка может продержаться дольше года-двух и может значить для английского читателя то же, что для русского или китайца. Но иногда они и в самом деле оказываются поразительно долговечными. И в этих редких случаях их связывает воедино (я все еще думала о «Войне и мире») целостность натуры автора (не путать с достойным поведением и своевременной оплатой счетов). В данном случае внутренняя целостность автора – это передающаяся нам вера в то, что он излагает правду. Да, думает читатель, я бы и не подумал, что такое бывает, мне никогда не встречались такие люди. Но ты убедил меня, а значит – это правда.

Читатель «проверяет на свет» каждую фразу, каждый эпизод – ведь Природа наделила нас внутренним светом, которым мы испытываем каждого писателя. А может быть, капризная Природа начертала на стенах разума невидимое предсказание, которому повинуются великие творцы: эти письмена становятся различимы лишь в свете огня. Узрев его, вы восхищенно восклицаете: я так чувствовал, я это знал, я мечтал об этом! В восторге вы благоговейно закрываете книгу, словно у вас в руках сокровище, опора, к которой вы всегда сможете вернуться, – и я закрыла «Войну и мир» и убрала ее на полку. Если же, напротив, эти несчастные строки поначалу привлекают вас яркостью и резкостью, но потом увядают: что-то не дает им расцвести; или же они обращаются в невнятные каракули и пару клякс, а цельного текста так и не выходит, то вы с разочарованным вздохом говорите: очередной провал. И этот роман не удался.

Конечно, большинство романов не удаются. Воображение не выдерживает напряжения. Вдохновение теряется, уже не может отличить правду от лжи, и нет сил продолжать этот напрасный, беспорядочный труд. Интересно, как на это влияет пол автора, думала я, глядя на «Джейн Эйр» и прочие романы. Мешает ли писательнице ее пол оставаться целостной, то есть обладать качеством, которое я почитаю главным? В процитированных отрывках видно, что Шарлотте Бронте мешает гнев. Она бросила историю, которой была так предана, чтобы погрузиться в личное горе. Она вспомнила, что ее саму лишили жизненного опыта: заставили штопать чулки в доме священника, хотя она хотела путешествовать по миру. От гнева ее воображение свернуло в сторону – и это чувствуется. Но на нее влиял не только гнев. Недостаток знаний, например. Портрет Рочестера выполнен впотьмах, в нем ощущается страх художника. В тексте постоянно присутствует горечь – это результат подавленных чувств: страдания, что не перестает тлеть где-то на фоне страстей, затаенной обиды, от которой эти великолепные книги сводит судорогой боли.

Поскольку роман имеет отношение к жизни, его ценности до определенной степени жизненны. Но очевидно, что ценности женщин зачастую отличаются от провозглашенных мужчинами – это совершенно естественно. Однако мужские ценности имеют больше веса. Грубо говоря, футбол и прочий спорт – «важно», а мода и покупка нарядов – «суета». Эти ценности неизбежно проникают в литературу. Это важная книга, пишет критик, ведь в ней идет речь о войне. Это проходная книга, потому что в ней говорится о женских переживаниях в гостиной. Военная сцена важнее сцены в магазине – это ранжирование незримо присутствует повсюду. Таким образом, вся романная конструкция начала XIX века с женской точки зрения искривлена под давлением чужого авторитета. При беглом знакомстве с этими забытыми романами чувствуется, что писательница ждала критики: здесь она нападает, а здесь – защищается. Она признавала, что «всего лишь женщина», или же утверждала, что «не хуже мужчины». Отвечала она сообразно своему характеру: или покорно и робко, или же гневно и настойчиво. Неважно – главное, она думала уже не о предмете рассуждений. И вот книга падает нам на голову. В середине обнаружилась червоточина. Я представила себе женские романы, которые, словно падалица, усыпали лавки старьевщиков Лондона. Гниль пошла от сердцевины. Женщина изменила свое мнение в угоду остальным.

Но как же тяжело было не прогнуться. Какой талант, какая цельность требовались, чтобы устоять под налетом критики посреди глубоко патриархального общества. Такое удавалось только Джейн Остин и Эмили Бронте, и это еще одно их достижение, возможно, главное. Они писали как женщины, а не как мужчины. Из тысячи писательниц только им удавалось игнорировать бесконечные наставления со стороны – пиши так, думай эдак. Они одни оставались глухи к неумолчному голосу, который то ворчал, то распекал, то поучал, стыдил, возмущался, гневался или, так и быть, хвалил; тому голосу, что никак не уймется, словно слишком рьяная гувернантка, что вместе с сэром Эджертоном Бриджесом требует от них быть безупречными и даже в разговорах о поэзии умудряется заодно покритиковать весь женский пол[19]; а если они будут вести себя хорошо (и выиграют, видимо, какой-то блестящий приз), их все равно будут увещевать не выходить за рамки, установленные говорящим: «…лишь мужественно признав ограничения, налагаемые на них полом, писательницы имеют право стремиться к совершенству»[20]. Тут все ясно, и когда я сообщу, что, как ни удивительно, это было написано в августе 1928 года (а не 1828-го, как можно было предположить), вы наверняка согласитесь, что как бы смешно это ни звучало теперь, такое мнение по-прежнему популярно (не буду ворошить старые болота, подберу лишь то, что само приплыло к моим ногам), а уж век назад оно и вовсе преобладало. Требовалась изрядная доблесть, чтобы не обращать внимания на эти попреки, отповеди и обещания призов. Только настоящая смутьянка могла бы сказать себе: «Не купят же они всю литературу целиком. Книги – это всеобщее достояние. Ты не прогонишь меня с газона, университетский смотритель. Запирай свои библиотеки, но разум мой свободен, и ты не повесишь на него замок».

Но как бы ни угнетали писательниц начала XIX века такие нападки (а я полагаю, что угнетали, и очень сильно), все это меркло по сравнению с проблемой, которая подстерегала их, когда они пытались перенести свои мысли на бумагу: у них не было традиции, чтобы опираться на нее, а имеющаяся была так мала и ограничена, что мало чем могла помочь. Мы, писательницы, мыслим так же, как наши матери. К великим писателям можно обратиться удовольствия ради, но пользы от них ждать бесполезно. Лэм, Браун, Теккерей, Ньюман, Стерн, Диккенс, Де Куинси (кем бы он ни был) не помогли ни единой женщине, хотя у них и можно перенять пару приемов и приспособить их под себя. Вес, скорость, аллюр мужского мышления слишком уж отличается от женского, чтобы выудить из него что-нибудь полезное – это был бы мартышкин труд. Возможно, первое, с чем столкнулась бы женщина, взявшаяся за перо в начале XIX века, – отсутствие общепринятых высказываний. Все великие романисты – Теккерей, Диккенс, Бальзак – писали живо и легко, но не безалаберно, выразительно, но не манерно, каждый в своем стиле, но тексты их все равно были общим достоянием. Все они использовали предложения, которые были в ходу в то время. Роман того времени мог начинаться приблизительно так: «Величие их работ побуждало не останавливаться на достигнутом, но продолжать. Наивысшее удовольствие им приносило занятие своим искусством, бесконечный поиск истины и красоты. Успех побуждает к действию, а усилие приводит к успеху». Это мужское суждение, в нем чувствуются Джонсон, Гиббон и им подобные. Для женщины такое не подошло бы. Шарлотта Бронте при всем ее таланте спотыкалась бы с таким громоздким орудием в руках, Джордж Элиот и вовсе пустилась бы в бесчинства. Джейн Остин, однако, лишь посмеялась и придумала свою манеру повествования, простую и естественную, и более никогда с ней не расставалась. Хотя у нее и меньше таланта, чем у Шарлотты Бронте, сказала она гораздо больше. Поскольку в основе искусства лежит свобода и полнота выражения, недостаток традиции, скудость и ограниченность инструмента сильно ограничивали женское творчество. Кроме того, в книге предложения не выкладываются с цепочкой, но образуют аркады и купола. Эти аркады и купола также ввели в обращение мужчины – для собственных нужд. Нет оснований предполагать, что женщинам подходят эпические поэмы или пьесы, раз уж им не подходят мужские предложения. Но литературные жанры успели закостенеть до того, как она стала писать. Один только роман не успел застыть – возможно, она взялась за романы еще и поэтому. Но кто сказал, что даже в наше время «роман» (я беру его в кавычки, чтобы дать понять, какими неуместными мне кажутся эти слова), самая податливая из всех форм, подходит для использования женщинами? Не сомневаюсь, что когда они обретут свободу, то немедленно приспособят все формы под себя, а то и изобретут новые – и стихи не обязательно останутся стихами. Ведь именно поэзия так и не получила выхода. Тут я задумалась, как бы женщина в наше время написала трагедию в пяти актах. Использовала бы она стихи? Отказалась бы от прозы?

Но все это – сложные вопросы, и ответы на них теряются в сумерках будущего. Оставлю их, поскольку они побуждают меня отклониться от темы и скрыться в поисках ответов в густом лесу, где я потеряюсь и, скорее всего, окажусь в лапах чудовищ. Мне бы не хотелось углубляться в мрачную тему будущего литературы, и уверена, что вам это тоже ни к чему, так что задержусь всего на мгновение, чтобы привлечь ваше внимание к следующему: в будущем наверняка станут очень важны физические факторы. Книги будут приспосабливаться к людям, и можно предположить, что женские книги будут короче, более сжатыми, чем мужские, чтобы для них не требовалось долгих часов спокойной и сосредоточенной работы. Ведь женщин будут постоянно прерывать. Кроме того, нервная система у мужчин и женщин явно различается, и, чтобы добиться полной отдачи, нужно выяснить, что подходит именно вам: многочасовые лекции, придуманные монахами сотни лет назад, или же что-то иное? Как часто надо чередовать работу и отдых, если понимать под отдыхом не безделье, но смену деятельности, и как определять эту смену? Все это надо выяснить и обсудить, и все имеет отношение к женщинам и литературе. Но где же взять исследование женской психологии, выполненное женщиной, думала я, снова подойдя к книжному шкафу. Если уж женщин не допускают к занятиям медициной на том основании, что они не играют в футбол…

К счастью, тут мои мысли повернули в другом направлении.


предыдущая глава | Своя комната | cледующая глава







Loading...