home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

Loading...


Глава 2. В трех соснах

Четверг, 3 июня

Было восемь утра, когда я вошел в кабинет Димитрова. Лейтенант дремал в кресле перед компьютером, в колонках тихо звучала песня Стинга – «Shape of my heart».

– Подъем! – Я хлопнул Димитрова по плечу.

Он подскочил, едва не брякнувшись на пол.

– Что такое?! – ошалело промямлил он, озираясь и, судя по всему, пытаясь сообразить, где находится.

– Ночью меня осенило! – Я уселся на продавленный диванчик.

– Поздравляю.

– А ты чего так рано пришел? – спросил я. – Честно говоря, не рассчитывал тебя тут застать. Думал, посижу, подожду где-нибудь.

– Дежурю, – мрачно объяснил Димитров. – Только что закемарил.

– Ну, извини, – сказал я, ничуть не раскаиваясь.

Когда я брал след, все человеческие естественные потребности уходили на второй план. Оставалась только охота: я и хищник, жестокий и безумный, заслуживающий возмездия.

– Так что стряслось-то? – спросил, зевая, Димитров. – Из-за чего такой ажиотаж?

– Мне вчера никак не давал покоя отчет Полтавина. Там были три пункта, которые так и просились сложиться в мозаику. Ну, или что-то в этом роде.

Димитров поморщился:

– Валер, а можно попроще?

Я кивнул:

– Легко. Во-первых, лица были нарезаны на куски, во-вторых, имелись проколы мышц, в-третьих, отверстия располагались попарно. Вывод, который пришел мне в голову: убийца ел лица своих жертв! Он нарезал их на куски и брал вилкой! Вот откуда проколы, понимаешь?

Димитров выглядел потрясенным.

– М-да! – проговорил он наконец. – Ну, ты и загнул.

– Я серьезно.

– Вижу. Ну хорошо, допустим, ты прав. – Лейтенант пошарил в ящике стола и вытащил помятую копию отчета судмедэксперта. – Та-ак, я себе тут кое-что подчеркнул. Ага! Смотри, в проколах обнаружены волокна древесины. Это ты как объяснишь?

Я улыбнулся:

– Когда мне вчера пришла в голову мысль насчет того, что убийца – каннибал, я открыл ноутбук и вошел в Интернет. Знаешь, он очень помогает.

– Знаю, не в лесу рос. Дальше что?

– Я нашел статью о каннибалах, потом другую, третью. Короче, сидел до трех ночи и нашел много интересного. Во-первых, теперь я думаю, что убийца не надевал маску в форме черепа. Он нанес на лицо грим.

– С чего ты взял?

– Потому что африканские каннибалы раскрашивали себе лица, имитируя череп с оскалом. Белая и черная краски.

– Как мексиканцы на День мертвых?

– Примерно.

– Ладно, это возможно, – согласился Димитров, хотя было заметно, что он относится к моим рассуждениям скептически. – А что во-вторых?

– Вожди племен островов Фиджи поедали человечину, используя особый столовый прибор. – Я достал блокнот. – Так сразу и не выговоришь. Называется «икуланибокола». Это деревянная вилка с двумя, тремя или четырьмя зубцами.

– Надо же, какие фанаберии!

– Дело в том, что боги запретили им прикасаться к простолюдинам руками, а так, вилкой, – пожалуйста.

– Думаешь, убийца пользовался этой илука… ику…?

– Икуланибоколой, – подсказал я. – Уверен, что да.

– Где он ее взял?

– Это популярный сувенир на Фиджи. Думаю, и в России можно найти в какой-нибудь лавке. А вообще, ее нетрудно сделать самому, было бы желание.

Димитров помолчал, обдумывая мою версию.

– Ну, похоже, все сходится, – проговорил он наконец. – Только как-то это… жутковато!

Конечно, ему должно было так казаться. Он ведь не работал в «Серийном отделе».

– Что поделаешь, – сказал я. – Бывает и похлеще.

– А я вот пытался понять, на кого намекает убийца. В смысле, кто будет его следующей жертвой. Кстати, ты был прав: это серия. Что хочешь в качестве выигрыша?

– Пока не знаю. Потом придумаю.

– Ладно. Может, вообще об этом забудешь, – усмехнулся лейтенант.

– Это вряд ли. И как расшифровка? Получилась?

– Не особенно, по правде говоря.

– Ну, какие-нибудь предположения есть?

Димитров пожал плечами:

– Я так понял, что основным элементом является костюм, в который была одета Суханова. Но он то ли средневековый, то ли эпохи Возрождения. В любом случае ума не приложу, как это может помочь.

– Больше в ванной ничего не было?

Димитров покачал головой:

– Мы все обыскали. Только костюм. Никаких надписей, символов, знаков, нот, иероглифов и тому подобного.

– Странно. Что-то должно быть.

– Если хочешь, посмотри сам.

– Ключи от квартиры у тебя?

– На, держи. – Димитров протянул мне связку.

– Откуда они?

– Из квартиры Сухановой, откуда же еще?

Я повертел ключи в руках. Они выглядели совсем новыми.

– Где конкретно они лежали?

– В хрустальной вазе. В серванте. А что?

– Это был единственный комплект в квартире?

– Да, других ключей мы не нашли.

Я подбросил связку на ладони.

– Это запасные.

– Конечно. – Лейтенант кивнул. – Теми, которые Суханова носила в сумочке, убийца запер дверь квартиры. Он унес их с собой и, скорее всего, выкинул где-нибудь.

– Взлома точно не было?

– Я взламывал замок, забыл? Но я уверен, что был первым. Иначе остались бы царапины, да и замок не открылся бы так легко. Не говоря уж о том, что его едва ли смогли бы закрыть.

Я покачал головой, обдумывая слова лейтенанта. Указание на имя следующей жертвы должно было быть, полицейские просто не заметили его – в этом я не сомневался.

– Поеду на квартиру, – сказал я. – Погляжу, что там и как.

– Зря потратишь время.

– Посмотрим.

Я вышел из отдела, сел в машину и поехал на квартиру Сухановой. По дороге остановился возле бистро позавтракать. Наскоро перекусив гамбургером, картошкой фри и колой, я сунул в рот таблетку гастала и двинулся дальше – в последнее время у меня разыгрался гастрит, так что приходилось пить лекарство.

Через двадцать минут я был на месте.

Квартира была опечатана, и мне пришлось сорвать несколько лент, чтобы попасть внутрь. Занавески раздвинул кто-то из экспертов, и теперь квартира выглядела по-другому. Не такой мрачной и похожей на лабиринт, в закоулках которого может притаиться в ожидании очередной жертвы чудовище.

Повсюду царил порядок. Убийца не тронул ничего, не перевернул ни единой вещи. Он был очень аккуратен.

Даже трудно представить, что не так давно здесь обнаружили изуродованный труп, выряженный в театральный костюм.

Я прошел в ванную комнату.

Воду спустили, пол был сухим, только ковры еще оставались влажными и испускали затхлый запах.

Я присел на край ванны. В памяти сразу же, помимо моей воли, всплыла картина: труп с кровавой раной вместо лица, на который монотонно течет струя воды. Было в этом что-то… кощунственное! Словно убийца выражал жертве свое презрение, хотел поглумиться над ней.

Я попытался представить, как он действовал. В отчете судмедэксперта было сказано, что обеих жертв предварительно усыпили уколом бензодиазепина. Затем их связали клейкой лентой, после чего убийца стал ждать, когда они очнутся. В это время он, должно быть, раскалял клеймо с цифрой.

Я огляделся.

Где преступник мог это сделать? В квартире не было никаких следов того, что кто-то разводил огонь. Разве что на конфорке.

Я встал и пошел на кухню. Плита была газовой, одна конфорка побольше, три поменьше, но тоже все разного размера.

Я внимательно осмотрел столешницу и наконец нашел черный след с правой стороны от плиты – словно к дереву прислонили горячий металл. Возможно, его оставило клеймо. Придвинув табуретку, я уселся и задумался: откуда убийца взял клейма с цифрами? Их нужно было либо изготовить самому, либо заказать. Но едва ли он отважился бы поручить это кому-то чужому, так что, скорее всего, делал все собственноручно. Для этого требуется оборудование. Формы, печь и так далее. По идее, лучше всего для этих целей подошла бы кузница.

Я набрал номер Димитрова:

– Слушай, в Пушкине есть кузницы?

– Наверное. А что? – Голос у лейтенанта был удивленный.

– Я тут подумал про клейма, которыми убийца ставит цифры.

– Понял. Постараюсь выяснить. Ты уже в квартире Сухановой?

– Да.

– Как продвигается? Нашел что-нибудь?

– Пока нет. Скажи, а на том месте, где убили Зинтарова, были следы костра?

– Нет.

– А вы проверяли?

– Конечно. Должен же был убийца где-то раскалить клеймо.

– Вот и я о том же.

– Но поставил он его там, в парке.

– Откуда ты знаешь?

– Мое предположение. Вряд ли он все делал в разных местах.

– Не факт.

– Мне кажется, он использовал газовый обогреватель.

– Что-что? – не понял я.

– Газовый обогреватель. Ну, знаешь, такая труба со спиралью накаливания с одной стороны и отверстием для шланга с другой. Подсоединяешь к нему газовый баллон, спираль накаляется, газ проходит через нее и вырывается уже в виде горячего воздуха. Такой штукой можно два этажа обогреть в загородном доме, не то что клеймо раскалить.

– Давно ты пришел к этой мысли?

– Вчера еще. А что?

– Почему не сказал?

– Да как-то речь не заходила.

Я вздохнул. Все-таки работать с проверенными людьми куда удобнее, чем с новыми, даже толковыми.

– В следующий раз сам ее заводи, ладно?

Димитров усмехнулся:

– Хорошо, учту.

Попрощавшись, я вернулся в ванную комнату.

Вчера, перед тем как уехать, я рассмотрел костюм, в который была одета Суханова. Он был мокрый и пропитался кровью, но можно было понять, что он, во-первых, мужской, а во-вторых, театральный. И убийца либо взял его напрокат, либо украл. Где именно, предстояло выяснить, и Димитров еще вчера поручил это кому-то из местных оперов. Нужно было объехать местные театральные студии, молодежные центры и костюмерные. Если бы оказалось, что там убийца не появлялся, возникла бы более серьезная задача: проверить такие же места в Питере, а на это могло уйти бог знает сколько времени.

Я обвел глазами кафельные стены – чисто. Никаких надписей ни на потолке, ни на полу, ни на двери. Мы проверили почту Сухановой по ее компьютеру, но и там не было посланий от убийцы. Я собирался после осмотра квартиры поехать в школу и узнать, не приходило ли на электронный ящик еще какое-нибудь письмо. Хотелось бы, конечно, повидать Аню, но я помнил, что сегодня смена ее коллеги, Андрея.

Мой взгляд остановился на стенном шкафчике с зеркалом на дверце. Я открыл его и принялся перебирать содержимое. Ощущение было такое, словно я копаюсь в чужом нижнем белье.

Шампунь, бальзам для волос, скраб и маска для лица, несколько гелей и масел для тела, зубная паста двух видов, ночной и дневной крем, средства для депиляции, включая воск. Батарея лаков, пенок, муссов и спреев для волос, дезодорантов и антиперсперантов. Все это было аккуратно расставлено на верхней полке. На нижней же располагались наборы теней, помада, туши, пудры, кисточки для нанесения макияжа, ватные палочки в прозрачной коробке, диски, лаки для ногтей и набор маникюрных принадлежностей в футляре из коричневого кожзаменителя. Здесь же стояли флаконы с духами и туалетная вода.

Один пузырек заинтересовал меня больше других. Это был парфюм под названием «Juliette Has A Gun» от Романо Риччи.

Я уже видел такой раньше: одна из моих бывших «коллекционировала» духи. Практически с каждой зарплаты покупала по флакончику предварительно долго и тщательно выбирая очередной «экспонат». Были у нее и совсем крошечные пузырьки с дорогущими ароматами, которые можно приобретать на вес, – в основном арабского производства. Она называла их «отливантами».

Мне пришлось в то время выслушать немало лекций по поводу сравнительных достоинств всевозможных парфюмов. Так что алый флакон от Романо Риччи не случайно привлек мое внимание: он предназначался молодым девушкам и совершенно не вписывался в туалет пожилой женщины.

Я взял его в руки и принялся рассматривать. Открыл и понюхал крышку. Запах был очень слабый. Я перевернул крышку и заглянул внутрь: пластмассовые зажимы оказались только слегка потертыми. Судя по всему, флакон открывали буквально пару раз. Я постоял, держа его в руке, – холодный и увесистый, совершенно полный.

Джульетта…

«Ромео и Джульетта» – первое, что приходит в голову. Я был почти уверен, что флакон оставил убийца. А значит, это часть послания. И он намекает на героиню знаменитой трагедии. По-русски Джульетта – это Юлия. Но может быть, имеется в виду Ромео? Роман. Костюм-то на Сухановой был мужской, так что это вполне возможно.

Похоже, убийца был неравнодушен к искусству. Теперь следовало проверить, есть ли в школе учителя, которых зовут Юлия или Роман. Хорошо, если окажется только кто-то один – это значительно упростит дело. И еще важно не опоздать.

Этот страх преследовал меня постоянно во время расследований. Серийный убийца всегда опережает полицейского, потому что тот не знает ни его мотивов, ни критериев выбора жертвы. Даже сейчас, делая подсказки, преступник оставлял себе фору.

Прихватив флакон «Juliette Has A Gun», я запер квартиру и поехал в школу.

Пушкин выглядел как обычный маленький город, с дорогим жильем, красивыми парками и скверами, элитными районами и старыми домами, доживающими свой век. Для кого-то он был источником детских воспоминаний, для кого-то – ловушкой, из которой уже не вырваться, для кого-то – просто местом работы. А для кого-то – охотничьими угодьями. Собственно, не только для убийцы, но и для меня. Только он подстерегал «коз», а я – «тигра».

Директор школы был на месте. Короб удивленно поднял глаза, когда я возник на его пороге, и отложил стопку бумаг, которые изучал.

– Доброе утро, – кивнул я, входя. – Слышали о Марии Кирилловне?

– Да, ваш коллега позвонил мне вчера вечером, около одиннадцати. Предупредил, что она не придет. Что случилось?

– Он не вдавался в подробности?

– Нет, но я так понял, что с Марией Кирилловной случилось несчастье.

– Иначе и не назовешь. – Я сел напротив стола. – Ее убили в собственной квартире.

– Господи! – выдохнул Короб, бледнея. – Как?

– Подробности опущу, скажу только, что это, похоже, тот же человек, который расправился с Зинтаровым.

– Да что же это такое творится?!

– Ничего хорошего. Я к вам, собственно, по важному делу.

– Какому? – Директор насторожился.

– У вас работают учителя по имени Юлия или Роман?

– Дайте подумать. Та-ак… у нас есть Роман Ефимович Гурин, это охранник, и Юлия Николаевна Жаркова, завхоз. Вроде все. Хотя нет, постойте! Еще учительница географии, Юлия Олеговна Романова.

– Блеск! – не выдержал я.

– Что, простите? – нахмурился Короб. – Не понял.

– Где сейчас эти трое?

– Не знаю. Наверное, в школе.

– Подскажете, как их найти?

– Роман Ефимович дежурит внизу, вы должны были мимо него пройти, Юлия Николаевна, вероятно, у себя, на первом этаже, рядом с канцелярией, а Юлия Олеговна на четвертом этаже, кабинет номер сорок три. Зачем они вам?

– Пока ничего не могу сказать. – Я поднялся.

– Вы же не думаете, что кто-то из них убийца? – Короб неуверенно улыбнулся.

– Нет, не думаю.

– Хорошо. Прямо гора с плеч.

– Может, я к вам еще зайду, – сказал я и отправился первым делом к завхозу, потому что охранника я действительно застал внизу в полном здравии, и едва ли ему грозила опасность здесь, в школе. Во всяком случае, не в то время, пока я здесь.

Завхоз сидела в маленькой комнатушке в окружении шкафов и коробок с хозяйственными средствами. Пахло пылью и старым картоном. У нее были короткие черные волосы и длинные наращенные ногти ярко-розового цвета. Она что-то печатала на компьютере и даже не слышала, как я вошел.

– Здравствуйте, – проговорил я, доставая удостоверение.

Женщина подскочила от неожиданности.

– Здрасьте! – проговорила она, увидев меня.

– Мне нужна Юлия Николаевна.

– Это я. Что вы хотите?

Я показал удостоверение:

– Старший лейтенант Самсонов. Расследую убийства Зинтарова и Сухановой.

– Ее тоже убили? – ошарашенно спросила завхоз.

– Увы, да. Вчера вечером.

– Господи, ужас какой! – Женщина схватилась за сердце. – Кто же это делает-то, а?!

– Вот это мы и выясняем. Скажите, как вы смотрите на то, чтобы к вам приставили… наблюдателя?

– Зачем? – Брови у завхоза взметнулись вверх.

– Кто-то открыл охоту на работников вашей школы. У нас есть основания предполагать, что следующей жертвой может быть человек, которого зовут Роман или Юлия.

Женщина побледнела.

– Не пугайтесь, – сказал я поспешно. – Может быть, мы и ошибаемся, но лучше ведь перестраховаться, правда?

– Конечно, – растерянно промямлила завхоз. – Но… почему я? Я же никому… – Она замолчала, медленно мотая головой. – За что меня-то?

– А Зинтарова и Суханову было за что?

– Что? Нет, я не это имела в виду. Просто… ну, я не знаю, кому они насолили. А я же ни с кем не ссорилась. Боже, что я говорю?! При чем тут ссоры! Разве из-за этого убивают?

– Довольно часто. Правда, обычно сразу. Это называется бытовуха.

– Вы правда думаете, что я могу быть… следующей?! – В глазах женщины был настоящий ужас.

Еще немного, и она впадет в панику. Надо было ее успокоить.

– Так мы приставим к вам наблюдателя? Он сумеет вас защитить, если будет необходимость.

– Когда?! – с надеждой воскликнула завхоз, порывисто вставая. – Он здесь, с вами? Я ведь боюсь теперь одна идти домой!

– Я пришлю кого-нибудь.

– Обещаете?

– Конечно. Не выходите из школы, пока он не приедет.

– Хорошо. Ни за что не выйду!

Я был уверен, что она так и поступит.

Попрощавшись с завхозом, я поднялся на четвертый этаж, надеясь застать учительницу географии.

Она пила чай, сидя за своим столом. Полная женщина в черной блузке с люверсом и длинной плисовой юбке.

– Здравствуйте, – проговорил я, входя. – Старший лейтенант Самсонов, полиция.

– Добрый день, – удивленно ответила женщина.

Ей было лет шестьдесят, и она слегка растягивала слова, что придавало ей жеманный вид.

– Вы знаете, что совершено два убийства и обе жертвы работали в вашей школе? – начал я напрямик.

– Два? – нахмурилась Юлия Олеговна. – Почему два?

– Вчера было обнаружено еще одно тело. Сухановой Марии Кирилловны.

Учительница географии ахнула. Рот у нее был густо обведен алой помадой и походил на окровавленную рану. Немного помады попало на передние зубы. Почему-то я подумал, что это выглядит отвратительно.

– Да вы что?! Правда?

– Ее нашли в своей квартире.

– Ужас!

– Мне бы хотелось с вами поговорить об этих убийствах.

– Со мной? – Учительница выглядела удивленной. – Но я ничего о них не знаю.

– Видите ли, дело в том, что у нас есть основания считать, что следующей жертвой тоже может стать сотрудник вашей школы. – Я сделал паузу, чтобы дать ей обдумать услышанное.

– Да? – проговорила она настороженно. – А при чем тут я?

– По всей видимости, жертвой будет человек с именем Юлия или Роман. У вас в школе таких трое.

Повисла пауза.

– О боже! – проговорила учительница, осев в кресле. – Вы серьезно?

– К сожалению, да.

– Но… я не представляю, кто может держать на меня зло. Во всяком случае, так, чтобы захотеть убить. – Она в недоумении покачала головой. – Немыслимо!

– Я уже поговорил с вашим завхозом, ее тоже зовут Юля.

– И что?

– Она разрешила нам приставить к себе человека. Полицейского, который проследит, чтобы с ней ничего не случилось.

– А мне? Мне тоже нужна охрана!

– Вот это я и хотел обсудить. Вы не против?

Учительница всплеснула пухлыми руками:

– Против?! Да я только «за»! Думаете, я хочу, чтобы меня убили?!

– Тогда все в порядке. Я пришлю человека.

– Когда? – Женщина испугалась, словно я бросал ее на необитаемом острове.

– Скоро. Дождитесь его здесь.

Она закивала:

– Да-да, конечно. Он придет сюда, в кабинет?

– Да, не волнуйтесь.

– Да как же тут не волноваться?!

– Мне еще надо переговорить с вашим охранником.

– С Романом Ефимовичем?

– Да.

– Хорошо. Так я буду ждать здесь.

– Ждите.

– Пусть скорее приезжает.

– Я скажу ему, чтобы поторопился.

Вырвавшись от учительницы географии, я спустился на первый этаж и подошел к стойке охраны. Романа Ефимовича не было.

Я сел на скамейку и стал ждать, решив, что он отошел на пару минут в туалет или еще по каким-нибудь делам. Чтобы не тратить время, позвонил Димитрову, сказал, что пообещал потенциальным жертвам охрану. Он обещал прислать трех оперов в течение получаса. Звучало это слишком оптимистично, потому что я понимал: раньше чем через час они не прибудут.

Вскоре появился охранник. Ему было за пятьдесят некогда черные волосы почти все побелели, борода была коротко подстрижена, на мясистом носу сидели очки в черепаховой оправе. С правой стороны подбородка виднелся малозаметный шрам длиной сантиметра в три-четыре, не прикрытый щетиной.

– Что случилось? – поинтересовался он, увидев меня.

– Роман Ефимович, дело касается смерти двух учителей, которые работали в этой школе.

Охранник насторожился:

– А при чем тут я?

Мне пришлось повторить историю, которую я уже поведал до него Жарковой и Романовой.

Гурин отреагировал спокойно.

– По-моему, это бред, – сказал он. – С какой стати убивать меня? Я тут вообще всего полгода работаю.

– Думаете, это имеет значение?

– А вы думаете, преступник, кто бы он ни был, выбирает жертву только по имени или фамилии?

Я был вынужден признать, что это маловероятно. Однако взять Гурина под наблюдение все равно следовало.

– Думаю, вы не захотите рисковать, – сказал я. – Надо приставить к вам человека. Он понаблюдает за вами некоторое время.

– Сколько?

– Не знаю. Может, пару дней.

Охранник почесал крупный нос.

– Надеюсь, мне не придется его кормить? – спросил он брюзгливо.

– Ни в коем случае. Вам даже необязательно с ним общаться.

Охранник кивнул.

– Тогда ладно. Пусть ходит за мной, если вам так хочется. Но, по-моему, вы зря потеряете время. – Он вдруг закашлял, уткнувшись в кулак. – Кстати, раз уж вы, полицейские, все равно будете здесь ошиваться, может, найдете Фредди?

– Кого?

– Нашего песика. Болтается вечно возле школы, никак не прогнать его. Подкармливают тетки из столовки, вот он и повадился.

– И зачем его искать?

– Так пропал же! Уже три дня, как не появлялся. Не иначе похитили злодеи! – Охранник расхохотался.

Я не стал отвечать и отправился на второй этаж к директору.

Короб разговаривал по телефону, когда я вошел. Он поднял на меня глаза и указал на стул.

Я сел. Директор быстренько закончил и уставился на меня:

– Ну, как дела? Всех нашли?

– Да, мы приставим к ним охрану.

Короб кивнул:

– Отлично. Знаете, хорошо, что вы зашли. Я тут подумал, может быть, вам поговорить с нашим школьным психологом? Насчет состояния убитых.

– Они посещали его?

– Ее. Это женщина. Марина Арсеньевна.

– Понятно. Так посещали?

– Нет, насколько мне известно. Но она ведь могла наблюдать их практически каждый день. Словом, я просто предложил, а вы сами решайте, надо вам это или нет.

Почему бы и не воспользоваться возможностью? В конце концов, свидетельство профессионала может оказаться полезным.

– Где мне ее найти? – спросил я.

– На третьем этаже, кабинет тридцать один. Там табличка, так что мимо не пройдете. Она раньше работала психиатром, но потом перешла к нам.

– Серьезно? А почему?

– На пенсию вышла. А ее внучка у нас учится в седьмом классе, так она решила за ней приглядывать.

– Понятно. Значит, Марина Арсеньевна?

– Именно так.

Я поднялся на третий этаж. Большие пустые помещения всегда производили на меня неприятное впечатление. Все эти коридоры, рекреации, ряды кабинетов вызывали смутное беспокойство и заставляли шагать быстрее, словно это могло придать уверенности в себе.

Я едва удержался от того, чтобы начать насвистывать какой-нибудь бодрый мотивчик. Это уже был бы, пожалуй, перебор. В конце концов, хотя нами до самой смерти и владеют детские страхи, я полицейский, а не впечатлительная институтка.

Словно для того, чтобы доказать себе, что все это ерунда и не стоит выеденного яйца, я решил посетить туалет. Не то чтобы очень уж хотелось, но в принципе можно было.

Наверное, в большинстве школ туалеты расположены в рекреациях или конце коридора. Я отправился на поиски. По дороге никто не попадался, и соответственно спросить дорогу было не у кого, но это даже радовало: не придется объяснять, кто я и что тут делаю.

Туалет обнаружился в углу рекреации. Дверь с табличкой, на которой красовался слегка поцарапанный силуэт девочки в платье, была приоткрыта.

Я остановился в нерешительности: конечно, внутри никого быть не может, но ведь существуют же правила приличия. Логика подсказывала, что мужской туалет должен находиться в противоположном крыле. Идти туда через весь этаж мне не хотелось, и это решило дело.

Я вошел, притворив за собой тихо скрипнувшую дверь, и прислушался. Мертвая тишина. Такая бывает, пожалуй, только в пустых туалетах, где все бачки полны и не слышно журчания набирающейся воды. Я прошел мимо раковины, над которой висело зеркало с потрескавшейся по углам амальгамой. Держатель для бумажных полотенец был пуст, провод сушилки висел вдоль стены, вынутый из розетки.

Четыре кабинки выглядели очень маленькими: место явно сэкономили, чтобы впихнуть побольше унитазов.

Тонкие двери были плотно закрыты, но на всех ручках виднелись синие индикаторы, означавшие «свободно».

Невольно вспомнилась страшилка о Ханако, призраке маленькой девочки, которая буквально повергла в ужас японских школьников лет двадцать назад. Наверное, не было в Стране восходящего солнца ребенка, который не знал бы ее и не рассказывал сверстникам.

Если верить легенде, Ханако убили в третьей кабинке, и с тех пор она обитает в ней, причем во всех школьных туалетах Японии сразу. Считается, что если ты трижды постучишь в дверь кабинки и спросишь: «Ханако-Сан, ты здесь?» – то услышишь: «Да, я тут». Если ты достаточно безрассуден, чтобы открыть дверь, то Ханако схватит тебя и затащит внутрь, где и убьет, утопив в фекалиях.

Я не стал стучать в третью кабинку. Где-то мне довелось прочитать, что люди инстинктивно предпочитают справлять нужду как можно дальше от входа. Так я и поступил, отправившись в последнюю кабинку.

Через минуту я вымыл руки и включил сушилку, вставив вилку в розетку, однако это не помогло – она осталась безучастной к моим попыткам воззвать ее к жизни. Пришлось воспользоваться носовым платком.

Когда я вышел в рекреацию, на другом этаже что-то гулко грохнуло – будто уронили лист железа или ударили в дребезжащий гонг. Вероятней всего, в школе проводились ремонтные работы. Ну, или перетаскивали мебель. Судя по звуку, не слишком удачно.

Я отправился по своим делам.

Не то чтобы я недолюбливал психологов. Я признаю важность этой профессии и даже сам посещал некоторое время одного из них – когда меня мучили кошмары, – но никогда эти визиты не приносили мне настоящего облегчения. В целом я рассматривал психологов скорее как коллег по работе, которые могут составить портрет убийцы, чем тех, у кого ищешь помощи в решении своих личных проблем. Но это мой, вероятно, профессиональный взгляд, и я его никому не навязывал. Держал, так сказать, при себе.

Дверь в кабинет психолога была приоткрыта. Я задержался на несколько секунд, чтобы настроиться на разговор нужным образом, и лишь затем негромко постучал.

– Да? – Голос был высокий и приятный.

Я заглянул и увидел женщину лет шестидесяти, шатенку с короткой стрижкой, в очках без оправы. При виде меня она развернулась в кресле и положила руки на колени.

– Марина Арсеньевна? – уточнил я на всякий случай.

– Это я. А вы?

– Старший лейтенант Самсонов, полиция.

– Это по поводу чего? Смерти Евгения Казимировича?

– Вы уже слышали?

– Мне директор позвонил. – Психолог слегка улыбнулась. – Предупредил, что вы будете меня искать.

– Он порекомендовал мне обратиться к вам.

– Садитесь. – Марина Арсеньевна выдвинула одной рукой стул.

– Спасибо.

– Я так понял, что жертвы посещали вас.

– Жертвы? – Психолог чуть приподняла брови.

– Простите. Дело в том, что Суханова Мария Кирилловна тоже убита.

– Как? Я этого не знала. Директор мне ничего не сказал.

– Наверное, забыл.

– Как можно об этом забыть? – удивилась Марина Арсеньевна.

– Даже не знаю, – честно ответил я.

– Ну ладно. Давайте к делу. Так что вы хотите? Узнать, не было ли у моих коллег проблем с психикой?

– Если эту информацию можно разглашать.

– Было бы нельзя, если бы они были моими пациентами.

– А они не были?

– Нет. Время от времени жаловались на жизнь и просили помочь с релаксацией. По-дружески, в частном порядке.

– Никаких навязчивых идей, вроде мании преследования?

Марина Арсеньевна отрицательно покачала головой. В глаза бросились ее крупные старомодные серьги: красные камни, окруженные белыми помельче. Словно фантастические цветы.

– Поверьте, они нуждались в психологической помощи не больше, чем другие учителя нашей школы, – сказала психолог.

Я подумал, что Зинтаров, пожалуй, все-таки нуждался. Но, похоже, он предпочитал искать ее в церкви, а не в кабинете психолога. Хотя, возможно, он вообще ни с кем не говорил о своей тайной страсти.

– На самом деле я раньше работала психиатром, – сказала Марина Арсеньевна, прерывая мои мысли. – И, кстати, когда-то писала дипломную работу по серийным убийцам. Правда, это было очень давно, когда статьи на эту тему только начали выходить.

– Серьезно? – Я был искренне удивлен.

– Абсолютно. Так что, если хотите… – Марина Арсеньевна пожала плечами.

– Можете составить психологический портрет убийцы?

– Думаю, да. Но для этого мне нужно знать modus operandi, разумеется.

– Что знать?

– «Образ действия». Это по-латыни.

– А, вы имеете в виду почерк убийцы.

– Именно. Но вы, наверное, не захотите разглашать подробности дела.

Я задумался.

В принципе если Марина Арсеньевна была компетентна, то какой смысл искать другого специалиста и терять драгоценное время? Для того чтобы получить психологический портрет убийцы у наших штатных сотрудников, понадобилось бы пересылать им всю информацию по делу а потом ждать неизвестно сколько.

– Мне нужна будет ваша расписка о неразглашении, – сказал я. – Если вы действительно готовы сотрудничать с полицией.

Психолог кивнула:

– Конечно. Хоть сейчас могу подписать.

– Обычно люди не стремятся…

– Помогать полиции?

– Да.

– Ну, сейчас ведь лето, уроков нет. Так что делать все равно нечего. – Марина Арсеньевна обезоруживающе улыбнулась.

– Хорошо, давайте напишем расписку, а потом я вам расскажу, что знаю. У вас принтер работает?

– Как часы. Только бумагу надо проверить. Минутку.

Через десять минут Марина Арсеньевна подписала свежеотпечатанную расписку о неразглашении материалов следствия. Я сложил листок и спрятал в карман. Обычно документы такого рода действуют на людей.

В этой пожилой женщине я был вполне уверен. Во всяком случае, вряд ли она бегала по лесу, размахивая раскаленным клеймом, ножом или вилкой.

– Ну, так что там случилось? – Психолог приняла удобную позу, откинувшись на спинку вертящегося кресла.

Переведя дух, я начал рассказывать обо всем, что было известно мне самому на тот момент.

Марина Арсеньевна слушала, не двигаясь и даже почти не моргая. Она была сосредоточена и словно что-то обдумывала по ходу моего повествования. Когда я закончил, она еще полминуты сидела, не шелохнувшись, а затем подалась вперед и сняла очки.

– Ну что ж, – проговорила она медленно. – В принципе кое-какие предположения можно сделать уже сейчас. И, кстати, думаю, вы правы в некоторых своих выводах.

Тон, которым она говорила, выдавал опытного психиатра, уверенного в своих силах и компетентности.

– Каких именно? – спросил я.

– Например, в том, что убийца стремится причинить своим жертвам боль. Это говорит о желании совершить месть. И он действительно зациклен на лицах. Их… сдирание имеет для него ритуальное значение. Как и поедание. Если это, конечно, имеет место. Потому что это ведь ваше предположение, в первую очередь, хотя и очень похожее на правду.

Я кивнул.

– Каннибализм изначально символизировал ритуал, в котором сила врага передавалась победителю. Очевидно, убийца считает так же. Об этом говорит и тот грим, который он наносит себе. Для него поедание плоти жертв имеет сакральное значение. Кроме того, если он пользуется икуланибокулой, значит, он презирает тех, кого убивает.

– Может, он считает себя аристократом?

– Едва ли. Скорее всего, нежелание прикасаться к жертве руками означает унижение жертвы, а не возвышение себя. Убеждена, он действовал в перчатках. Не только для того, чтобы не оставить следов, но и из брезгливости.

– Кажется, я понимаю, что вы имеете в виду.

– Очень рада. Вот только есть одна загвоздка. – Марина Арсеньевна сделала короткую паузу. – Этот убийца не похож на серийного. Я имею в виду определение, данное этому термину еще Робертом Ресслером, – пояснила она тут же.

С основами психологии серийных убийц я был, естественно, знаком – так же как и с основными научными публикациями на эту тему.

– В том смысле, что он слишком часто убивает?

– И это тоже. Но главное – он заранее выбрал жертвы, их количество. Он мстит конкретным людям. И не планирует продолжать убивать после того, как расправится с ними. И из этого напрашивается очевидный вывод.

– Какой?

– Подумайте сами.

– Подскажите.

– Не хотите напрягаться? Ладно, так и быть. В конце концов, вы ведь хотели, чтобы я вам помогла, так не буду вас томить. Убийца мстит конкретным людям, а это значит, что у него есть конкретная причина для мести. Иными словами, он знаком с ними, связан со своими жертвами. Лично или опосредованно. Впрочем, судя по жестокости, скорее лично. Преступник забирает их лица. Вероятно, он получил травму этой части тела – физическую или психологическую. Думаю, с этим связано и то, что он использовал грим во время ритуала.

– Значит, Зинтаров и Суханова когда-то чем-то насолили убийце?

– Понимаю, два престарелых учителя не очень-то подходят под подобную версию, но тем не менее иной причины я не вижу.

– И вы считаете, они могли…

– Почти каждый способен на то, о чем окружающие не подозревают.

Я помолчал.

Что содержалось в этой фразе? Намек или общее наблюдение?

Марина Арсеньевна словно прочитала мои мысли.

– Нет, я не имею в виду что-то определенное. Ни Зинтаров, ни Суханова не делились со мной ничем таким.

– А сами вы не помните инцидентов, связанных с ними? Может быть, что-то произошедшее в школе?

– К сожалению, я работаю здесь не очень долго. При мне не было ничего такого, что могло бы вас заинтересовать. Вам лучше поговорить со «старожилами» нашей школы.

– Кого порекомендуете?

– Даже не знаю. Почти все уже ушли, разве что вы зайдете завтра. Только не говорите, что это я вас к ним отправила, ладно?

Я прекрасно понимал эту просьбу.

– Обещаю. Называйте фамилии и номера кабинетов, если не сложно. – Я достал блокнот и капиллярную ручку. На секунду задержался на ней взглядом – это был черный титановый «Монблан» с гравировкой. Ручку подарила мне Марго незадолго до того, как мы разбежались, – на день рождения. С тех пор я всегда писал только ею, и уже один раз пришлось поменять стержень.

– Во-первых, обо всех инцидентах должен знать директор, – сказала Марина Арсеньевна. – Я бы на вашем месте начала с него. Федор Степанович терпеть не может говорить о негативных моментах истории нашей школы, но вы же из полиции, так что он вам не откажет.

– Понятно. Постараюсь разговорить.

Марина Арсеньевна улыбнулась – мимолетно, словно отдала дань вежливости, и не более.

– Еще у нас работает Лидия Михайловна Апашова. Кажется, она здесь лет тридцать уже. Больше даже не знаю, с кем вам посоветовать пообщаться. По-моему, все учителя либо молодые, либо недавно стали здесь работать. Дело в том, что раньше было две школы, одна с музыкальным уклоном, другая с хорошим танцевальным кружком, но лет восемь назад их объединили. Кто-то из сотрудников уволился, кто-то вышел на пенсию. Состав очень изменился.

– Думаю, мне действительно лучше всего поговорить с Федором Степановичем, – решил я.

– Да, только имейте в виду, он и сам тут лет десять, если не меньше.

– А кто был до этого?

– Не в курсе, я позже пришла.

– Ну да, верно.

Я поднялся.

– Что ж, большое спасибо.

– Вот еще что, старший лейтенант, – остановила меня женщина. – Я только что подумала: тот, кого вы ищете, наверняка хочет преобразиться. Обычно люди, не нашедшие своего места в жизни или обществе, например из-за комплексов, связанных с внешностью, стремятся к перерождению.

– Что вы имеете в виду?

– Ничего конкретного – для этого маловато информации. Но убийца наверняка хочет стать другим человеком. Или существом. Идеализированным в его глазах. Возможно, для нас с вами оно показалось бы монстром, но для него оно – совершенно.

Я медленно кивнул.

– Кажется, я вас понимаю, Марина Арсеньевна, но как мне это поможет?

– Зачастую стремление к преображению отражается в таких модификациях внешности, как татуировка, пирсинг, кричащий макияж и цвет волос, занятие культуризмом. Мужчины носят серьги, а женщины – мужскую одежду. В общем, проявления бывают самые разные. Но в данном случае я полагаю, что жажда трансформации достаточно сильна, так что, наверное, убийца избрал довольно радикальный способ.

– Например?

– Татуировка большой площади, смена сексуальной ориентации. Хотя последнее маловероятно, поскольку в любых отношениях с сексуальной подоплекой имеет значение внешность, а вот с ней-то как раз у убийцы, как он считает, проблемы.

– Я должен искать парня с большой татуировкой?

– Необязательно. Может быть, раньше он и сделал наколку, но едва ли она его удовлетворила. Теперь ему нужны лица. Он поглощает своих врагов, присваивает их силу, их личности. Может быть, он думает, что и внешности тоже. Знаете, вероятно, если у него и есть татуировки, то они носят ритуальный характер.

– В каком смысле?

Марина Арсеньевна задумчиво потерла тыльную сторону правой руки пальцами левой.

– Что-нибудь из узоров, распространенных среди африканских племен. Или символы, означающие… даже не знаю… может быть, мифологические существа, прославившиеся людоедством. Трудно сказать что-либо определенное.

Мы помолчали.

Я понял, что психолог сказала все, что хотела, и кивнул, словно подводя итог.

– Ладно, учту. Спасибо еще раз и до свидания.

– Буду держать наш разговор в тайне. Удачи. И если что, заходите. – Снова едва уловимая улыбка.

– Обязательно.

Выйдя из кабинета психолога, я направился в директорский кабинет.

Короб уже собирался домой.

– Можно вас задержать буквально минут на пять? – проговорил я, входя.

– Да ради бога. – Директор сел обратно в кресло. – Я особо не тороплюсь.

– Вы не помните, не было ли в школе инцидентов, связанных с Зинтаровым и Сухановой?

Короб приподнял брови:

– В каком смысле инцидентов?

– Любых. Возможно, связанных с травмами детей или еще кого-нибудь. Например, не пострадало ли у кого-то лицо?

Короб сложил руки, соединив кончики пальцев, и уставился в потолок. Его губы двигались так, словно он что-то пережевывал.

– В позапрошлом году одну из учениц нашей школы переехал поезд, – изрек он наконец. – Она играла с подружками на платформе, одна из них ее случайно толкнула, и девочка свалилась прямо на рельсы. В это время электричка из Питера как раз подходила к перрону. Сами понимаете… – Директор развел руками.

– И что, у девочки пострадало лицо?

– Лицо? Да все пострадало! Перемололо, как мясорубкой. Это же поезд! Хоронили в закрытом гробу. После этого у нас по школе месяца два ходили рассказы о Цок-Цок, – недовольно добавил Короб.

– Что за Цок-Цок?

Директор махнул рукой. На его лице отразилась досада.

– Якобы девочку поезд разрезал пополам, и она превратилась в безногое чудовище, передвигающееся на локтях и издающее соответствующий звук. Ученики пугали друг друга тем, что Цок-Цок подкарауливает тех, кто ходит во время уроков в туалет, и разрубает попавшихся ей детей косой.

– Как это разрубает? – не понял я. – Она же на локтях ходит. Значит, руки заняты.

– Понятия не имею! – Короб раздраженно фыркнул.

– Ну, учителя-то, наверное, довольны были, – заметил я. – Дети все на уроках сидели, не выходили никуда.

– Поначалу да. А потом один мальчик описался в кабинете, потому что боялся Цок-Цок, и его мамаша накатала жалобу в роно. Хотя при чем тут мы-то?

– Ни при чем, – согласился я.

– Вот и я о том же! – Короб помолчал, явно переваривая воспоминания о том давнем инциденте.

Я не мешал, ожидая, что он может вспомнить что-то еще.

Вдруг директор сказал:

– Кстати, ни Зинтаров, ни Суханова к падению девочки на рельсы отношения не имели. Их там даже рядом не было.

Я и сам понимал, что случай, описанный Коробом, мне, так сказать, не подходит. Поэтому спросил:

– А раньше, до этого прискорбного случая с электричкой, никаких инцидентов не случалось?

– С детскими травмами?

– Да.

Короб поразмыслил и спустя несколько секунд сказал:

– Единственное, что я знаю, – это то, что тринадцать лет назад в школе произошел пожар.

– А жертвы были?

– Понятия не имею. Это случилось до меня.

– Кто может помнить?

– Ну, во-первых, Лидия Михайловна Апашова, это учитель труда. Во-вторых, Эдуард Максимович Храбров, наш физрук. В-третьих, Юлия Николаевна Жаркова, завхоз. Вы с ней сегодня, как я понимаю, пообщались.

– Да, было дело. Все эти люди работали в школе, когда случился пожар?

– Именно.

– А еще кто-нибудь есть, кто работал тогда здесь?

– Нет, остальные разбежались после слияния школ. Дело в том, что наша школа…

– Знаю, ее составили из двух.

– А, ну раз вы в курсе. – Короб пожал плечами. – Что-нибудь еще?

– Где мне найти Апашову и Храброва?

– Они уже ушли домой. Могу поискать адреса.

– Будьте любезны.

Короб порылся в личных делах и выписал мне адреса трудовички и физрука.

– И последнее, – сказал я, забирая у него листок, – Зинтаров и Суханова работали в школе, когда был пожар?

– Да, работали. Я о них не упомянул, потому что они… умерли.

– Понятно. Спасибо, я больше не смею вас задерживать.

– Не за что. Всегда готов помочь.

Я вышел из кабинета Короба, на ходу доставая телефон.

– Алло, Рома?

– Он самый, – отозвался Димитров. – Что стряслось? У тебя какой-то возбужденный голос.

– Ты послал оперов в школу?

– Да, они уже должны были приехать. А что, их нет?

– Не знаю, сейчас спущусь на первый этаж, проверю. Слушай внимательно: похоже, следующей жертвой будет Юлия Николаевна Жаркова, завхоз!

– Почему?

– Во-первых, она подходит по расшифровке послания убийцы, во-вторых, она была свидетельницей инцидента, случившегося тринадцать лет назад, – так же, как Зинтаров и Суханова.

– Какого еще инцидента?

– Пожара.

– И что?

– Пока не знаю, но ее нужно взять под охрану.

– Ладно, это я понял. Потом объяснишь, что к чему.

– Конечно. Но для Жарковой одного опера будет мало. Пришли еще кого-нибудь.

– Хорошо. Пусть сидят и ждут.

– Я предупрежу. И, кстати, что там с костюмом, в котором было обнаружено тело Сухановой? Удалось выяснить, где убийца его раздобыл?

– Нет пока, но осталось проверить несколько любительских театральных студий. Между прочим, одна из них находится в школе, где работала жертва, так что ты можешь узнать сам…

– Ты уверен? – перебил я Димитрова.

– А? Да, конечно.

– Я поинтересуюсь.

– Ок.

– Давай, до связи.

К тому времени я уже спустился в фойе и едва не столкнулся с высоким молодым человеком в белой футболке и черных джинсах. На плече у него висела большая спортивная сумка с логотипом «Найк».

– Извините! – проговорил он быстро, смерив меня любопытным взглядом.

– И вы меня, – отозвался я.

Молодой человек вдруг остановился:

– Вы ведь из полиции, да?

– Да. А что?

– Я тут работаю. Учителем танцев.

До меня дошло, что это напарник Ани.

– Как вас зовут? – спросил я.

– Наумов Андрей Тимофеевич. Аня мне звонила, рассказывала, что вы ведете расследование.

Проходить мимо он не торопился. Опыт подсказал мне, что такое необычное поведение (большинство предпочитает с полицейскими в долгие диалоги не вступать) означает одно из двух: либо простое любопытство, либо учитель танцев имел что сказать полиции. Если да, то было бы глупо эту информацию проворонить.

– Я тороплюсь, но если вам есть что…

– Нет-нет, – торопливо замотал головой Наумов. – Просто… даже не знаю, зачем остановил вас. Извините. – Он виновато улыбнулся.

– Ничего.

Настаивать было не на чем. Рыбка сорвалась и уплыла. Будем надеяться, что временно.

Я вышел на улицу и увидел трех оперов, направляющихся к крыльцу.

– Нас прислали для охраны, – хмуро сообщил один из них.

Я распределил их, отправив в школу. Тому, которому досталась Жаркова, я дал более подробные инструкции и предупредил, чтобы он со своей подопечной ждал в школе подкрепления и был настороже. Тот, кажется, проникся важностью момента и обещал держать ухо востро.

Я же вернулся к директору школы и выяснил, где находится театральная студия.

Короб был явно недоволен тем, что я опять объявился, и ответил подчеркнуто коротко, пытаясь дать это понять. Меня, впрочем, его эмоции волновали меньше всего.

Студия находилась в подвальном помещении. Вернее, там располагались раздевалка, костюмерная и гримерка, а репетиции и выступления проходили в актовом зале – так мне объяснила Алевтина Леонидовна Филатова, пятидесятидвухлетняя, но подтянутая и ухоженная руководительница школьного театра, которую я застал на рабочем месте.

– Скажите, у вас не пропадал мужской средневековый костюм? – перешел я к цели своего визита, когда она закончила показывать мне свои владения.

Филатова задумалась всего на несколько секунд. Лицо у нее было покрыто сеточкой мелких морщин, которые становились заметны, только когда она начинала говорить.

– Честно говоря, я никак не могу найти один костюм, но он не совсем средневековый. Скорее эпохи Возрождения. Хотя… – она махнула тонкой рукой, – его можно в разных спектаклях использовать. Никто не заметит небольшого несоответствия.

– Давно он пропал?

– Даже не знаю. Мы собираемся ставить «Венецианского купца», и я подбирала одежду, вспомнила про него, но уже второй день не нахожу.

Я описал костюм, в котором была Суханова, как запомнил.

– Да, это, наверное, он, – кивнула Филатова. – Вы его нашли, что ли?

– Может быть. Я попрошу вас зайти в отдел, взглянуть на него. Вы не против?

– Да нет. А где вы его обнаружили-то? И кому он вообще понадобился?

– Это я пока сказать не могу. В интересах следствия, – добавил я для большей убедительности.

Филатова равнодушно пожала плечами:

– Ладно, как хотите. Когда зайти? Кстати, вы мне его отдадите?

– Не сейчас.

– Это улика?

– Да.

Знала бы ты, что было в твоем костюме, в руки бы его больше не взяла!

Филатова вздохнула:

– Пропал костюмчик!

– Загляните в отдел сегодня, если можете. Я предупрежу, что вы придете.

– Хорошо. Только дайте адрес.

Я продиктовал ей адрес отдела и ушел. По дороге позвонил Димитрову, чтобы сообщить, что Филатова зайдет опознать костюм.

– Отлично! – обрадовался тот. – Хоть бы это он и оказался! Я предупрежу ребят, чтобы сразу показали его ей.

После этого я отправился по адресам, которые мне дал Короб.

Для начала я планировал посетить Апашову, затем Храброва, после него, наверное, имело бы смысл заехать к Бобровой – так звали ушедшую на пенсию учительницу по биологии. Но это только если первые два визита ничего не дали бы. Тем более у меня не было ее адреса, а чтобы его пробить по базе данных, пришлось бы тащиться в отдел.

Я опустил щитки на лобовом стекле, чтобы защитить глаза от слепящего солнца. Сегодня оно жарило как-то особенно немилосердно, наводя на мысли о раскаленном небе египетской пустыни.

Мне вспомнилось мгновение из далекого детства: мы с родителями на пляже, сверкает вода, песок очень горячий, прямо обжигающий. Я щурю глаза, прикрываю их ладонью на манер козырька. Марина ловит пальцами красных муравьев, ползущих на покрывало, которое родители расстелили для нас.

Марина… как же давно это было, словно в иной жизни. Нет, скорее, в параллельной реальности.

Мне приходится мотнуть головой, чтобы отогнать образы, которые норовят последовать за этим солнечным воспоминанием. Страшные и отвратительные картины.

Одно время мне казалось, что я избавился от них, перевернул страницу, но нет, человеческий мозг устроен не так просто. Иногда мне по-прежнему снятся кошмары. Не часто, слава богу, но все же снятся. Наверное, я никогда не избавлюсь от них.

Впрочем, кто знает, возможно, именно смерть Марины от руки психопата определила мою собственную судьбу. Полиция, убойный отдел, потом серийный.

Я иду по пути, предначертанному моей сестрой. По пути крови, справедливости, возмездия и гармонии. Да, именно гармонии – потому что кто-то должен восстанавливать ее, убирая из этого мира тех, кто покушается… на основы.

Я свернул во двор и припарковал «Олдсмобиль» напротив детской площадки. Выключил музыку, которую обычно включал во время езды.

Апашова жила в пятиэтажке на втором этаже. Дверь, обитая черным дерматином, была приоткрыта.

Я прислушался: внутри квартиры было тихо. Выругавшись про себя, я достал из кобуры пистолет, снял с предохранителя и взялся за латунную ручку. В этот момент раздался пронзительный лай, а вслед за ним послышались шаги и скрипучий голос, произнесший:

– Дуська, молчать! Цыц, я кому говорю?!

Я поспешно спрятал оружие и отошел на один шаг. Дверь распахнулась, и на пороге появилась сухопарая женщина с завязанными на затылке волосами, в красно-синем свитере и голубых джинсах. На ногах у нее были белые кроссовки с веселыми оранжевыми шнурками. На поводке она держала тойтерьера с бантиком между ушами. При виде меня женщина нерешительно замерла перед дверью.

– Старший лейтенант Самсонов, полиция. – Сколько же раз мне приходилось произносить это за последние пару дней!

– Вы по поводу чего? – прищурилась Апашова.

Я показал удостоверение, надеясь, что это сделает ее менее подозрительной.

– По поводу Зинтарова и Сухановой.

– А что с ними?

– Вы не знаете?

– Нет. Дуська, стой спокойно!

– Может быть, вы будете гулять с собакой, я составлю вам компанию? – предложил я.

– Давайте, а то она ведь изведет, стервь этакая! – Апашова заперла дверь и помчалась вниз – довольно резво для женщины лет пятидесяти.

На улице мы пошли вдоль газона, причем тойтерьер трусил по травке, не натягивая поводок, так что бежать было не нужно.

– Так что вы хотели? – поинтересовалась Апашова, доставая одной рукой сигарету. – Что там с Зинтаровым и Машкой?

– Они убиты.

Учительница труда едва не подпрыгнула от неожиданности.

– Как?!

– Это пока не разглашается.

– Вы серьезно?

– Абсолютно.

– Господи, что делается-то! А от меня вы чего хотите? – тут же добавила Апашова подозрительно и закурила, щелкнув одноразовой зажигалкой.

Когда-то я тоже курил, но бросил. Просто потому, что решил: не желаю быть рабом чего бы то ни было. В общем, силу воли тренировал. С тех пор мне хотелось закурить всего несколько раз, но в целом к виду дымящихся сигарет я был равнодушен.

– Вы ведь помните пожар, который произошел в школе тринадцать лет назад?

– Помню. А при чем тут это?

– Может быть, и ни при чем. А может быть, при чем.

– Ладно, дайте-ка мне минутку.

Апашова молчала довольно долго, пыхтя сигаретой, затем заговорила:

– Значит, дело было весной, в каком месяце, точно не помню. Случился у нас пожар – кажется, загорелся склад с краской или растворителем. Вернее, произошло короткое замыкание из-за старой проводки, а растворитель загорелся уже потом. Зато быстро. Банки полопались, и он потек по полу. Сами понимаете, что тут началось. Пока почуяли дым да сообразили, что к чему, огонь полыхал уже вовсю! Пожарной-то сигнализации в то время не было еще. Ну, вот и оказалось, что пора эвакуироваться, причем уже давно, а мы все уроки ведем.

– Паника? – вставил я.

– Не то чтобы, но делать все пришлось аврально.

– Ну, и как? Кто-нибудь пострадал?

– Да нет. Вернее, не особенно.

Я насторожился:

– В каком смысле?

– Вроде один мальчик обгорел немного. Но все обошлось. Его родители, правда, на школу подали жалобу, но как-то без последствий. Никто же не виноват, что проводка гнилая была. То есть виноватые, конечно, были, но не в школе, а в соответствующих инстанциях. Которые это видели и замалчивали, чтобы не менять ничего.

– А Зинтаров и Суханова какое ко всему этому имели отношение? – спросил я.

– По-моему, никакого.

– Вы уверены?

– Да при чем тут они? – удивилась Апашова. – Завуч и учитель химии.

– А как звали мальчика, который обгорел?

– Не помню. Я его не учила. А после того случая он в другую школу перешел.

– Может, хотя бы помните, что у него обгорело? – спросил я с надеждой.

Апашова выбросила окурок в траву.

– Дуська, фу! – Она дернул поводок. – Кажется, лицо. Но я не уверена. Сколько лет прошло! Я иногда забываю, куда нож положила, а не то что…

Попрощавшись с трудовичкой, я отправился к физруку.

Эдуард Максимович Храбров обитал в новостройке на седьмом этаже. Судя по всему, у него даже имелся балкон.

Я звонил ему минут пять, но так и не дождался ответа. Квартира была заперта, а причин взламывать ее у меня не было: мало ли куда хозяин ушел.

На третьем этаже я столкнулся с женщиной, нагруженной пакетами из местного супермаркета.

– Прошу прощения, не знаете, где Эдуард Максимович из шестьдесят первой? – обратился я к ней.

– Вроде он вчера говорил, что собирается на шашлыки, – ответила та, переводя дух.

Я подумал, почему она не воспользовалась лифтом, но тут женщина поставила мешки на площадку и полезла в сумочку за ключами.

– Один или с друзьями? – спросил я.

– Один. Он часто так делает. А вы кто ему? – В женщине вдруг проснулась подозрительность.

– Коллега, – ответил я. – Из школы.

– А, учитель. – Женщина сразу успокоилась. – У вас телефон есть его?

– Нет, – покачал я с сожалением головой.

– Жаль. Ну, тогда заходите попозже. Он обычно около девяти возвращается.

– А куда он ездит, не знаете? А то мне по срочному делу. – Я сделал озабоченное лицо.

– Нет, мы вчера только парой слов перекинулись. Тоже вот на лестнице встретились.

Женщина открыла дверь, взяла пакеты и вошла внутрь.

– Так что приходите вечером, – бросила она напоследок.

На крыльце я остановился, прикидывая, что делать дальше. Можно было либо навестить Боброву в надежде, что она вспомнит подробности пожара тринадцатилетней давности, либо сгонять к священнику, к которому ходил Зинтаров. Где находится церковь, я знал, потому что изучал карту Пушкина, а вот где живет пенсионерка-биологичка – нет.

Сделав выбор в пользу священника, я отправился в церковь Святого Апостола Иоанна. Путь занял меньше часа. Оставив автомобиль возле лотков с сувенирами, я пересек сквер и поднялся по широким гранитным ступеням.

После того как я увидел фотографии из квартиры Зинтарова, было неудивительно, что учитель химии время от времени ходил к священнику. Должно быть, замаливал грех. Пытался ли он бороться с ним или только просил у Бога прощения?

Я понимал, что тайна исповеди не позволит духовному отцу Зинтарова рассказать мне о нем, но надеялся узнать хоть что-то, способное помочь мне продвинуться в расследовании.

Трижды перекрестившись, вошел в церковь. Она была небольшая, но недавно отреставрированная: стены и иконы сверкали краской и лаком, окна – витражами. На полу лежал тонкий ковер красноватого оттенка. Пахло воском и ладаном.

Я сразу направился к служке, торговавшей свечами и прочим, но про священника спрашивать не стал. Вместо этого купил четыре свечки.

В церкви я бываю нечасто, но когда захожу, то молюсь одним и тем же иконам: Николаю Чудотворцу, Богоматери, Пантелеймону Целителю – и, конечно, Иисусу Христу. Последнего всегда прошу о том, чтобы отправил мою сестру в рай. Если возможно. Поставив свечки, заказал «за упокой» и лишь затем решил поговорить со служкой насчет своего дела.

– Мне нужно перемолвиться с батюшкой, – проговорил я, наклонившись к ней.

– По какому вопросу? – смиренно спросила она, чуть подавшись вперед.

– По срочному, – ответил я, показывая удостоверение.

– Одну минуту. – Женщина подозвала свою товарку и, оставив ее присматривать за прилавком, ушла.

Через пару минут она вернулась со священником.

– Старший лейтенант Самсонов, – представился я. – Мне нужно с вами поговорить.

– Идемте. – Священник провел меня в какое-то помещение с двумя узкими окошками, где пахло не только ладаном и воском, но и свежей масляной краской. – Слушаю вас.

У него было круглое лицо, круглые очки в серой оправе и круглые глаза слегка навыкате. Русая борода прикрывала цепь, на которой висел крест.

– Вы были духовным отцом Зинтарова Евгения Казимировича?

– Не духовным отцом. Он просто приходил время от времени, чтобы поговорить о Боге и Библии.

– Как часто?

– Примерно раз в неделю. Обычно по пятницам.

– Вы знаете, что его убили?

Судя по реакции священника, он слышал об этом впервые.

– Убили? – проговорил он ошарашенно. – Когда?

– Недавно. Вчера ночью.

– Какой ужас! – Священник опустился на стул, сложил молитвенно руки, его губы зашевелились.

– Как вас зовут, святой отец? – спросил я.

Он ответил через четверть минуты:

– Григорий.

– А по паспорту?

– Это имеет значение?

– Конечно. Если вы будете давать показания, то…

– Понимаю. – Священник смиренно опустил голову. – Семен Васильевич Крымский.

Я записал это в блокнот и тоже сел.

– Зинтаров у вас исповедовался?

– Нет, никогда.

– Он рассказывал вам о чем-либо по секрету? Заручившись обещанием никому не передавать его слова?

Отец Григорий воззрился на меня в недоумении:

– Да нет.

– У него были враги? Он кого-нибудь боялся?

– Да. Враг у него был, – с сожалением проговорил священник. – И боюсь, он умер, не успев побороть его.

– Какой? – спросил я, невольно затаив дыхание.

– Страх.

– Страх?!

Отец Григорий кивнул.

– Чего боялся учитель химии?

– Себя. Своих желаний. Порочности. Греха!

– А конкретнее? – спросил я.

Священник покачал головой:

– Евгений никогда не вдавался в подробности. Всегда выражался расплывчато, хоть я и говорил ему что нужно называть вещи своими именами. Нельзя признать что-то, не называя его. А признать – значит сделать первый шаг к раскаянию.

– Вы не знаете, чего боялся Зинтаров? – удивился я.

– Конкретно – нет.

– Может быть, человека?

– Не думаю.

Я немного поразмыслил.

– А не мог он считать себя в чем-то виноватым? В смысле не шла ли речь о старом грехе?

– Вполне возможно. По его словам трудно было понять, что он имеет в виду. Только чувствовалось, что он очень страдает.

– Его мучила совесть?

– Думаю, да.

– А были у него враги среди людей?

– Мне об этом ничего не известно. Чаще всего Евгений приходил с вопросом по содержанию Библии. Он все время читал ее. У него было старое издание в кожаном переплете, еще дореволюционное. Очень красивое.

– О чем он спрашивал?

– О прощении, воздаянии. Много о чем.

– Постарайтесь вспомнить.

– Чаще всего его волновал вопрос, греховен ли человек, если не способен противостоять греху даже при всем желании.

– И что вы ему отвечали?

– Разумеется, виновен. Как же иначе? – Круглые глаза отца Григория уставились на меня с непониманием. – Каждый должен бороться с искушением. У любого есть силы для испытаний.

– Вы уверены?

– Это бесспорно! Тех же, кто отступает, ждет геенна огненная!

– Понятно. Ее и боялся Зинтаров?

– Многие ее боятся. И Евгений входил в их число. Правда, бывает, что ад настигает человека еще при жизни, – добавил отец Григорий с сожалением.

Почему-то мне показалось, что он говорит о каком-то конкретном случае, и я решил уточнить:

– Что вы имеете в виду?

– Да вот, приходит иногда в церковь местный бомж, заблудшая душа. Пьет, как лошадь. Исповедуется, плачет, молится, чтобы Господь избавил его от тяги к зеленому змию. Да только тут ведь надо и самому постараться, а не на одного только Бога уповать. Вот недавно до того дошел, что нечистого увидел!

Я сразу вспомнил о Глисте, нашем свидетеле. Не его ли имел в виду святой отец?

– Это в ту ночь, когда было совершено убийство? Где он видел черта? В Баболовском парке?

– Не знаю! – ответил священник, поморщившись (наверное, из-за того, что я помянул в церкви черта; сам-то он назвал его «нечистым»). – Сегодня утром приходил и спрашивал, не по его ли грешную душу являлся… в общем, вы понимаете.

– Где мне его найти?

– Далеко ходить не надо. Я наложил на него епитимью, так сказать. За пьянство и малодушие велел вынести хлам из сарая, что возле ограды. Накопилось там немало, а руки все не доходят.

– Значит, Глист там сейчас?

– Какой Глист?! – поразился отец Григорий.

– Неважно. Бомж этот ваш прегрешный сейчас мусор таскает?

– Если не напился втихаря. Хотя это вряд ли. Кажется, он действительно испугался, что за его душой явится… кто-нибудь оттуда. – Священник показал пальцем себе под ноги. – Жаль, что порой человек только из-за страха находит в себе силы отказаться от греха, а не из-за любви к Богу.

– Ну, этот еще от греха своего не отказался, – сказал я. – Надолго ли его хватит.

– Вот и я опасаюсь, что ненадолго.

– А говорят, бомж этот вдобавок к тому, что пьет, еще и слабоумный. Правда это?

– Как сказать? – пожал плечами отец Григорий. – Когда человек во власти зеленого змия, порой трудно разобраться. Но я не думаю, что Василий – так его зовут – дурачок. Скорее со странностями. Ну, может, немного не в себе, но при такой жизни оно и немудрено.

– Пойду с ним поговорю.

– Благослови тебя Бог, сын мой, – дежурно пробормотал священник и мелко перекрестил меня на прощание.

Я вышел на крыльцо и, прежде чем спуститься по тридцати трем ступеням – соответственно числу лет Христа на момент смерти, – остановился, глядя на горизонт. Сейчас там клубились похожие на дым облака, но мне все равно вспомнился вечер, давно канувший в Лету, – тот самый, когда отпевали мою сестру.

Дрожание свечей, гнусавый монотонный голос священника, сверкание позолоты и пергаментные лица святых, будто следящих за каждым твоим движением. Запах ладана и воска, сдержанный шелест платьев и опущенные взгляды присутствующих.

Я чувствовал себя потерянным в этом собрании взрослых, знающих что-то недоступное моему пониманию. Тогда мне впервые пришлось действительно остро испытать чувство одиночества в каком-то вселенском масштабе.

Не выдержав этого, я развернулся и помчался к выходу, выскочил на крыльцо и резко остановился, ослепленный солнцем, уже успевшим пройти через зенит и постепенно склонявшимся к далекой кромке крыш каких-то дворцов. Тогда я замер, потому что мне показалось, что это сам Бог глядит на меня с небес, но через несколько мгновений пришла мысль: если даже и существует Всевышний, сотворивший этот мир, теперь он не удел. Он – лишь сторонний наблюдатель, который не вмешивается ни в какие земные дела. Иначе разве он допустил бы, чтобы люди проделывали друг с другом то, что они проделывают?

Я сбежал по ступенькам и понесся по залитой золотым светом дорожке через церковный двор. Когда меня поймал отец, по лицу моему еще текли слезы, но им предстояло быстро высохнуть, ведья был уверен: дело справедливости в руках людей!

И никого другого.

С тех пор я долго не ходил в церковь. Даже когда родители пытались поначалу заставлять меня, я находил способ избежать этого – либо притворялся больным, либо закатывал истерику. Наконец они отступились. Наверное, решили, что похороны сестры произвели на меня слишком страшное впечатление. На самом деле я просто не видел смысла молиться Богу, который, как мне казалось, был равнодушен к людским страданиям.

Постепенно это неприятие религии прошло, и теперь раз в году – а иногда и чаще – я прихожу в храм, чтобы поставить свечку за Марину. Может быть, Господь и не принимает участие в судьбе тех, кто еще жив, но вдруг ему есть дело до умерших?

Родители не хотели, чтобы я стал полицейским. Мать была уверена, что меня убьют, а отец считал, что мною движет детская травма и долго на службе я не продержусь.

«Зачем зря терять время? – говорил он, уперев одну руку в бок, а другую нацелив мне в грудь раскрытой ладонью. – Если хочешь помогать людям, стань врачом!»

Но все дело в том, что прав он был лишь отчасти. Конечно, на мое решение повлияла смерть сестры, но я не хотел помогать людям. Я хотел уничтожать зло!

Все это пронеслось передо мной калейдоскопом цветных картинок, пока я стоял на паперти пушкинской церкви, и исчезло. Я спустился по ступенькам и свернул направо, обходя храм.

Глиста я нашел там, где и сказал отец Григорий, – возле зеленого дощатого сарая, дверь которого была распахнута и подперта обрезком ржавой трубы. Бомж сидел рядом на перевернутом ящике и курил, почесывая живот. Одет он был легко: драная футболка, яркая спортивная куртка, треники, стоптанные кроссовки с отошедшими подошвами. Воняло от него основательно. Неудивительно, что священник отправил его отбывать «епитимью» подальше от прихожан.

Я молча показал удостоверение.

– А-а, – протянул Глист, вглядываясь в написанное, – командир! Я ж все рассказал уже. – Он глубоко затянулся.

– Хотел сам услышать про демона, – ответил я, опускаясь на корточки. – Видел его, значит?

– А то как же?! Как вот тебя сейчас.

– Разве? Я думал, ты в траве лежал, голову поднять боялся.

– И то правда, – легко согласился Глист. – Демон подальше, чем ты, стоял. Но зрение у меня хорошее. Слава богу! Вместо лица у него череп был, вот тебе крест!

– Может, маска?

– Нет! – убежденно помотал лохматой головой Глист. – Не маска. Тогда у него башка большая была бы. С маской-то!

– А она, значит, не была?

– Нет. Все пропорционально. – Последнее слово он тщательно выговорил по слогам.

– Что он делал, ты видел?

– Не-а! Не до того мне было, чтобы смотреть. Думал, Сатана явился по мою душу. Лежал поэтому, почти не дыша, – боялся, что заметит.

Глист снова затянулся, и в уголках его гноящихся глаз появились мутные слезинки.

– Уберег Господь в этот раз! – проговорил он с чувством. – Пожалел!

– Я не верю в демонов! – сказал я жестко. – Верю в людей. Вернее, в то, что они способны на любую жестокость.

– Я тоже не очень верил, – сказал Глист, утирая глаза грязными пальцами. – До того случая. Но когда видишь адский огонь и дым и чуешь, что Дьявол поджаривает грешников на сковородке, а ты, возможно, у него на очереди следующий… поневоле уверуешь и в Сатану, и в Бога, и в Конец света! И даже в то, что мертвые восстанут из могил!

– Для бывшего атеиста ты неплохо знаешь Библию, – заметил я.

– Читать Библию и верить в Господа – не одно и то же, – философски возразил Глист.

– Что за адский огонь и дым ты видел?

– Полыхало посреди полянки-то. Вроде как костер. И горелым пахло. Мясом! Только не так, как от мангала, если ты понимаешь, о чем я, командир. Не аппетитно. От запаха шашлычков слюнки текут, а от этой вони… блевать хочется! Так что верно говорю тебе: жарил демон на сковороде грешников, жарил!

Не добившись от Глиста ничего более вразумительного, я отправился в отдел, чтобы узнать адрес Бобровой. Оказалось, что она живет в доме на окраине Пушкина. Там же и прописана. Свою же квартиру, как мне удалось выяснить, она переписала на дочь, где та проживает с мужем и двумя детьми, дочерьми восьми и четырнадцати лет.

Я поехал к ней, чтобы поговорить о пожаре.

Дом был одноэтажный, обнесенный аккуратным желтым забором. Я заметил пару яблонь и кусты черной смородины в дальнем углу.

Хозяйка пропалывала грядки с кабачками или огурцами – никогда в этом не разбирался. Так что, может, там росла морковка или еще что-то.

Я окликнул ее и, когда женщина распрямилась и вгляделась в меня, помахал, чтобы она подошла. Боброва приблизилась с вопросительным выражением на морщинистом лице. Из-под платка выбивались совершенно седые волосы, но глаза были ярко-голубыми.

– Я из полиции. Хотел бы поговорить с вами о пожаре, который произошел в школе, где вы работали, тринадцать лет назад.

– Это было так давно, – проговорила Боброва, осматривая меня очень внимательно. Я заметил, что она почти не моргает.

– И тем не менее, возможно, это имеет отношение к тому делу, которое я сейчас расследую.

– Что за дело?

– Можно мне зайти? Хотя бы во двор.

– Конечно. – Боброва откинула задвижку и распахнула калитку.

Ржавые петли жалобно скрипнули.

– Так что за дело?

– Убиты некоторые из ваших коллег. Бывших. Зинтаров и Суханова. Помните их?

– Конечно. После инсульта память у меня стала не та, что раньше, но не настолько плоха.

– У вас был инсульт?

– Представьте себе. Потому и на пенсию вышла.

– Никогда бы не подумал.

– И тем не менее. – Боброва села на скамейку, стянула платок и положила его на колено. – Кто их убил?

Пахло гнилью – должно быть, из силосной ямы. Почему-то это вызывало ассоциации с раскопанной могилой.

– Это я хочу выяснить.

– А при чем тут пожар?

– Может, и ни при чем. Помните его?

Боброва вздохнула.

– Еще бы!

– Расскажите.

– Не самые приятные воспоминания, по правде сказать.

– Понимаю.

– Не думаю. Что вы слышали о том пожаре?

– Загорелась проводка. Пострадал один мальчик. Но, кажется, ничего серьезного.

Боброва горько усмехнулась:

– Ничего серьезного? Кто вам это сказал?

– Уже не помню, – соврал я.

– А я вот все отлично помню, хотя тот день я бы как раз предпочла забыть. Так вы хотите знать, что произошло?

– И чем подробнее, тем лучше.

– Зачем? – Боброва подняла на меня свои голубые глаза, окруженные сеткой морщин.

– Возможно, это даст ключ к личности убийцы.

– Каким образом?

Мне не хотелось отвечать. Но я решил рискнуть. Почему-то мне показалось, что эта женщина скорее пойдет мне навстречу, если я ей все объясню.

Конечно, я стараюсь разглашать как можно меньше информации во время расследования, но это касается в основном малозначительных фигурантов, подозреваемых и репортеров. В данном же случае поделиться сведениями я счел целесообразным.

– У Зинтарова и Сухановой сняты лица. Убийца содрал их. Насколько я знаю, у того мальчика, который пострадал при пожаре, обгорело лицо.

Боброва нахмурилась:

– И что?

– В каком он был классе, не помните?

– В шестом. Его звали Барыкин Юрий Сергеевич, и ему было двенадцать лет. Вас ведь это интересует?

– Да.

Боброва прищурилась:

– Думаете, это он?

– Сейчас ему должно быть двадцать пять.

– И зачем ему убивать учителей?

– Не знаю. Может, он считает их в чем-то виновными. Или так думают его родители.

– Они тоже под подозрением?

– Я вынужден хвататься за любую соломинку. Расскажите, что тогда произошло в школе.

Боброва подняла глаза, всмотрелась в чистое небо, словно там находились воспоминания. Потом медленно покачала головой:

– Это было ужасно. Пожар начался так быстро, что мы едва успели вывести детей. Но не всех. Один мальчик оказался в спортзале на первом этаже. Вернее, он остался в раздевалке при бассейне.

– В школе есть бассейн?

– Да, правда, небольшой.

– И что случилось дальше?

– Юрины одноклассники сказали, что он там, и я побежала обратно в школу. Везде уже был дым, все горело! – Казалось, перед глазами у Бобровой встают картины того дня. – Я нашла его не в раздевалке, а в подсобке, где хранился спортивный инвентарь, но она была заперта. Мне удалось сбить замок гантелью, но к тому времени вокруг уже был огонь, я едва дышала из-за дыма. Я схватила Юру в охапку и попыталась пробиться обратно, но дверь была заблокирована пожаром. Я прыгнула в бассейн. Вместе с ним. Нам приходилось нырять, чтобы не поджариться, но дышать становилось все труднее. Юра плакал и задыхался, а потом начал кашлять, потому что воздух становился все горячее. Я тоже едва сохраняла сознание. К счастью, пожарным сообщили, что мы внутри, и они прорвались в первую очередь к нам и вытащили нас. Лица у нас были обгоревшие, покрытые волдырями, кожа слезла, потому что мы держали их над водой. Но, как видите, со временем все прошло, – Боброва провела рукой по щеке. – Месяца три заживало, а может, и больше. К счастью, глаза уцелели и легкие не сильно обожгло. А могли бы стать инвалидами на всю оставшуюся жизнь.

– У мальчика лицо тоже зажило?

– Не знаю. Думаю, да.

– Вы его больше не видели?

Боброва покачала головой:

– Родители перевели его в другую школу. Они благодарили меня, но Юру я не видела.

– Почему он оказался заперт в подсобке?

– Хороший вопрос. – Учительница биологии провела рукой по седым волосам. – Его запер там наш физрук. Мальчик безобразничал на уроке.

– Как звали физрука?

– Храбров, кажется. По имени-отчеству не помню уже.

Я невольно выпрямился:

– А Суханова тут при чем?

– Точно не знаю.

– И все-таки?

– Поговаривали, что она замяла дело. Родители ведь жалобу подали. А Суханова была тогда завучем. Да и потом им осталась.

– А директор? Он тоже принимал в этом участие?

– А как же? Рубахин больше всех перепугался тогда!

– Это прежний директор, как я понимаю?

– Да. Он умер спустя пару лет от инфаркта. Теперь там всем заправляет Короб. Тот еще прохвост!

– Вы у него работали?

– Да, три года. Потом меня инсульт разбил, пришлось на пенсию выйти.

– Почему вы считаете его прохвостом?

Боброва усмехнулась:

– Ну, с этим вы уж сами разбирайтесь, если хотите. Я ни на кого доносить не собираюсь.

Я решил не развивать эту тему. Мне сейчас было важнее разобраться с пожаром.

– А каким боком к тому случаю относится Зинтаров? – спросил я.

– Женька-то? Не знаю. Юра, правда, говорил потом, что кто-то из учителей обещал его выпустить, но так и не объявился, но я не думаю, что это был Зинтаров. Он никогда об этом не говорил, да и что ему было делать в спортзале? Он же химик, у него кабинет вообще был на четвертом этаже.

Я записал имя и фамилию пострадавшего мальчика.

Боброва молча наблюдала, как я это делаю.

– Знаете, – сказала она, – думайте что хотите, но последние два года мне на счет кто-то каждые полгода переводит по двенадцать тысяч. Получается две тысячи за месяц. Я так и не смогла выяснить, кто это делает. Деньги я не трогаю, потому что не уверена, что имею на них право.

– Думаете, это Юра?

– А кто еще? Откуда взяться благодетелю?

– Может, дочь?

– Я ее спрашивала. Это не она. Да и зачем бы она стала скрывать? Она и так мне много помогает. Вот и сегодня приедет, правда, попозже.

– В каком банке у вас счет? – спросил я.

– В «Grate Wall Bank». Я открыла его давным-давно, но почти ничего туда не клала – нечего особенно было. А теперь там полно денег.

– Почему бы вам ими не воспользоваться? Может, человек благодарен вам за то, что вы спасли ему жизнь?

– Но я не уверена, что это от Юры. Кроме того, мне не нужны деньги в виде благодарности. Это был мой долг.

Я встал. Эта женщина вызывала у меня искреннее уважение и даже восхищение.

– Вы не будете против, если я попытаюсь выяснить, кто переводит вам деньги?

– Делайте что хотите.

– Не помните, по каким дням пополняется счет?

– Всегда по-разному.

– Понятно. Что ж, большое спасибо. Вы мне очень помогли.

– Зря радуетесь. – Боброва смерила меня взглядом голубых глаз. – Это не Барыкин.

– Что не Барыкин?

– Не он убил.

– Почему вы так уверены?

– Он был хорошим парнем. Совсем не агрессивным.

– Ну тогда будем надеяться, что я ошибаюсь.

– Не притворяйтесь. – Боброва встала и принялась повязывать платок. – На самом деле вам очень хочется, чтобы он оказался убийцей.

– Мне нужно остановить преступника, – ответил я. – Кем бы он ни был.

Учительница биологии молча покачала головой. Я попрощался и направился к калитке.

– Знаете, я ведь пыталась найти Юру, когда мне стали приходить деньги. Почти сразу на него подумала, – окликнула вдруг меня Боброва.

Я развернулся. Она шла за мной по тропинке.

– Не смогла. По адресу, где они жили, оказались другие люди. Они сказали, что Барыкины квартиру продали и переехали то ли в Москву, то ли в Питер.

– Когда?

– Два года назад.

– Адрес оставили?

– Я задала тот же вопрос. Нет, не оставили. Ни адреса, ни даже телефона.

– А эти жильцы видели их или…

– Нет, они купили квартиру через агентство. Когда переехали, там уже никого не было.

– Какое агентство?

– Вот чего не знаю, того не знаю.

– По какому адресу жили Барыкины?

Она произнесла название улицы, номер дома и квартиры.

– Спасибо, – кивнул я, записывая все в блокнот.

– Не за что. – Боброва посмотрела мимо меня. – Я уверена, вы ошибаетесь!

Конечно, можно было бы рассказать ей о знаменитом «милом соседском мальчике», который хранил дома сувениры в виде отпиленных голов своих жертв, но зачем?

Через полчаса я припарковался возле подъезда дома, где раньше жили Барыкины. Солнце светило по-прежнему ярко, но уже не так слепило глаза. Я подумал, не обзавестись ли темными очками, но времени на это не было. Может, позже, когда все закончится.

На горизонте появились тучи, грозившие постепенно затянуть все небо. Ветер был слабый, но, судя по направлению, в конце концов должен был пригнать их в Пушкин.

Прежде чем звонить в домофон, я набрал номер Димитрова.

– Пошли кого-нибудь присмотреть за квартирой Храброва. Это физрук из музыкалки.

– А что с ним?

– Подозрительный тип, судя по всему. Сейчас он умотал куда-то на шашлыки, но должен к вечеру вернуться.

– Ладно, посмотрю, что можно сделать. Только имей в виду, что у нас не так уж много людей.

– Постараюсь запомнить.

– Кстати, заходила Филатова, костюм опознала. Его действительно похитили из школьной театральной студии.

– Как она считает, кто мог это сделать?

– Хм. К сожалению, кто угодно. Ключи от костюмерной висят в учительской, любой имеет к ним доступ.

– Это плохо.

– И не говори.

– Ладно, у меня тут еще дела.

– Ну, тогда пока. Созвонимся или увидимся.

Я нажал кнопку с номером нужной квартиры.

– Да? – Голос был мужским.

– Полиция. Можно поговорить с вами?

– А кто нужен?

– Кто-нибудь из вашей семьи. Это по поводу прежних жильцов, Барыкиных.

– Их тут нет, и мы о них ничего не знаем.

– Ни адреса, ни телефона?

– Нет, мы покупали квартиру через агентство. С предыдущими хозяевами не встречались.

– Ни разу?

– Да, ни разу.

– После них не осталось каких-нибудь вещей? Фотографий, например?

– Квартира была совершенно пустой.

Я потоптался на крыльце.

Общаться со мной лично новые обладатели жилплощади явно не горели, да и был ли в этом смысл? Просто поглядеть друг на друга и разойтись? Я ведь уже выяснил все, что меня интересовало. Впрочем, можно было еще поговорить с соседями.

– Ладно, откройте, пожалуйста, дверь – я побеседую с другими жильцами.

Раздался сигнал, и замок открылся.

Я вошел в подъезд. Начать я решил с площадки, на которой раньше жили Барыкины. Я с трудом поборол искушение все-таки позвонить новым жильцам еще раз. Помедлив, я нажал на кнопку рядом с дверью напротив – обитой черным коленкором, с медными гвоздиками, образующими узор из крупных ромбов.

– Кто там? – Голос был мужской.

– Лейтенант Самсонов, полиция. Хотел бы поговорить о Барыкиных.

Пауза. Человек явно пытался понять, о ком идет речь.

– Они здесь больше не живут. Переехали, – произнес он наконец.

– Я знаю. Мне надо узнать, что они были за люди.

– Понятия не имею. – Голос становится раздражительным. То ли я оторвал мужчину от дел, то ли он начинает сомневаться, что я из полиции. – Поговорите с теми, кто въехал вместо них.

– Уже поговорил.

– Ну, тогда ничем не могу помочь. Мы с ними не общались. – До меня донесся звук удаляющихся шагов. Очень информативно.

Я перешел к соседней двери. Эта была обита деревянными лакированными планками. Я позвонил, но мне не ответили. Похоже, в квартире никого не было. Что ж, это неудивительно. Неудача постигла меня и с последней дверью, металлической, с дорогой латунной ручкой и такими же декоративными накладками.

Пришлось спуститься на один этаж и продолжить там. В одной из квартир дома оказалась старушка лет семидесяти. Она бесстрашно открыла мне дверь и уставилась поверх очков в толстой пластмассовой оправе.

– Да? – проговорила она бодрым и молодым голосом. Из квартиры пахло жареной картошкой – должно быть, я оторвал ее от готовки.

Я вкратце объяснил, что мне нужно, сразу упомянув, что с новыми жильцами, поселившимися в квартире Барыкиных, я уже поговорил.

– Что они были за люди? – задумчиво проговорила старушка. – Не очень счастливые, я думаю.

– Почему?

– Из-за мальчика. Кажется, его звали… Юра.

– А что с ним было не так?

– Точно не знаю, но вроде он пострадал от пожара. Лицо обожгло ему.

– Сильно? – Я делал вид, что не знаю того, что рассказывает мне женщина, чтобы не сбивать ее.

– Не знаю. В больнице лежал, но когда появился, по-моему, у него все в порядке было. Во всяком случае, ожогов я не заметила. Но, похоже, парнишка стал после этого случая нервный.

– Что вы имеете в виду?

– Все время лицо прятал, отворачивался. Почти не выходил на улицу гулять. А если и появлялся, то ходил какой-то… неприкаянный. И ни с кем не играл. Сторонился детей, уходил от них. Ну, они и перестали с ним общаться. Потом даже поддразнивать начали, но он словно не замечал, им и надоело. А однажды я видела, как он полчаса стоял перед лужей и рассматривал свое отражение. Неподвижно, словно статуя.

Так, так! «Тепло», – сказал бы я, если бы все это хоть немного походило на детскую игру.

– А куда Барыкины переехали, не знаете?

– Нет. Мы с ними не в дружеских были отношениях.

– Почему?

Старушка пожала плечами:

– Да так. После случая с Юрой вся семья стала какая-то замкнутая. Мать и отец старались проскочить мимо соседей побыстрее, будто боялись, что им начнут задавать вопросы.

– Больше ничего не можете припомнить?

– Да вроде нет.

– А не знаете, может, Барыкины все-таки общались с кем-нибудь из соседей?

Старушка покачала головой:

– Не думаю.

– Ладно, спасибо и на этом.

– Не за что.

Я обошел всю лестницу сверху донизу, но больше никого из соседей застать мне не удалось, если не считать пары домохозяек и одну пенсионерку – все трое понятия не имели, кто такие Барыкины, и явно решили, что я какой-то аферист и удостоверение у меня липовое.

Выйдя на улицу, я позвонил Димитрову и попросил выяснить, как называется агентство, через которое Барыкины приобрели новую квартиру. На это у лейтенанта ушло полчаса.

– «Трейд Хабитейшн», – сказал он, явно читая по бумажке. – Ну и названьице!

– Они сказали, куда переехали Барыкины?

– Нет, ответили, что по телефону таких сведений не дают. Могу съездить к ним и узнать на месте.

– Я сам сгоняю. Спасибо.

– Ну, как знаешь. Записывай адрес офиса.

«Трейд Хабитейшн» находился в центре Пушкина, вход в него был со двора. Я позвонил, и мне тут же открыли, даже не спрашивая, кто и зачем пожаловал.

Пройдя три ступеньки вверх, я оказался лицом к лицу с рыжей девушкой, слушавшей музыку через большие черные наушники. При моем появлении она сняла их и автоматически улыбнулась:

– Добрый день.

– Здравствуйте. – Я огляделся. Офис был маленький, всего четыре работника. В углу стоял кулер, над окном висел кондиционер. – Старший лейтенант Самсонов, полиция.

– А-а. – Девушка понимающе закивала. – Это вы нам звонили?

– Нет, мой коллега.

– Вы хотите узнать новый адрес Барыкиных?

– Именно.

– Могу я увидеть ваше удостоверение?

– Без проблем.

Я раскрыл ксиву, девушка внимательно ее рассмотрела и достала из-под стекла на столе листок формата А4.

– Пожалуйста. В эту квартиру Барыкины переехали с нашей помощью. Возможно, они менялись потом снова, но об этом нам уже ничего не известно.

– Спасибо. – Я сложил и убрал листок.

– Не за что. Всегда рады помочь! – Еще одна дежурная улыбка.

Я развернулся, чтобы уйти, и столкнулся с молодым человеком лет двадцати пяти. Он был в спортивном костюме и кроссовках. Через плечо висела большая джинсовая сумка-почтальон. У парня была модная бородка и темные очки-авиаторы с белой оправой.

– Извиняюсь! – сказал он, посторонившись.

– Олежка, надо отвезти документы в «Палас Вояж», – быстро заговорила рыжая девушка, хватая прозрачную папку. – Успеешь за час?

Я понял, что парень курьер, и вышел на улицу.

Погода стремительно портилась. По небу ползли тучи с рваными краями. Они стремительно закрывали небо, воздух становился все холоднее. Откуда-то налетел порыв ветра и закружил по тротуару рассыпанный вокруг урны бумажный мусор. Невольно поежившись, я поспешил в машину.

В салоне развернул листок и еще раз прочитал новый адрес Барыкиных. Может, я напрасно так на них зациклился и парень с обгоревшим лицом ни при чем? Но чутье подсказывало, что проверить эту ниточку нужно обязательно.

Барыкины перебрались в Питер, поэтому сначала я решил заехать в банк – узнать, кто переводит деньги Бобровой. Отыскав отделение «Grate Wall Bank», я предъявил документы и объяснил в общих чертах, что мне нужно. Девушка-администратор удалилась посовещаться с управляющим и через десять минут вернулась.

– К сожалению, мы не можем вам помочь, – развела она руками. – Суммы на этот счет перечисляются через терминал, так что личность отправителя установить никак нельзя.

– И ни разу деньги не были положены другим способом? В отделении банка или со счета на счет? – уточнил я на всякий случай.

Девушка покачала головой:

– Нет, только через терминал. Наверное, отправитель хочет сохранить инкогнито.

Тут она была, судя по всему, права. Тот, кто переводил Бобровой деньги, предполагал, что рано или поздно его станут искать, и подстраховался. Это говорило о том, что начать убивать он запланировал давно.

У меня заныло под ложечкой, когда я развернул машину и погнал в сторону Питера – от предчувствия, что я на верном пути и иду по следу преступника. Мелькнула мысль вызвать подкрепление, но пока что у меня было только подозрение, версия – и не более того.

По обе стороны шоссе тянулись одиноко стоящие многоэтажки, построенные еще в советское время, новостройки и коттеджи, большинство которых еще только ждали хозяев.

Наконец из-за Пулковских высот показался город, похожий на серого левиафана, выброшенного на берег Финского залива и распластавшегося на огромной территории. Торчали небоскребы, казавшиеся отсюда, издалека, жалкими обломками, воткнутыми в землю неведомым богом.

Мегаполис рос с каждым годом, уплотнялся, становился выше, и все же я по-прежнему воспринимал его как расползающийся каменный лабиринт, по которому бродят безумные чудовища в человечьем обличье.

Я добрался до дома, где жили Барыкины, за пару часов. Это был «корабль» из красного кирпича, с балконами и треугольными эркерами. Выглядел этот архитектурный монстр жутковато, особенно в сумерки, наступившие из-за того, что тучи уже полностью заволокли небо, оставив просвет только у самого горизонта – тоненькую голубую полоску, едва подсвеченную садящимся солнцем. Казалось, серое покрывало дало в этом месте трещину, расползлось.

Я позвонил в домофон и услышал женский голос:

– Кто?

– Полиция. Разрешите с вами поговорить.

Пауза, затем удивленное:

– Со мной?

– Ваша фамилия Барыкина?

– Да.

– Значит, я к вам.

– Хорошо, поднимайтесь.

Щелкнул замок, и я вошел в подъезд. Пахнуло кошачьей мочой и дохлыми крысами: подвал был открыт, и в глубине виднелись силуэты рабочих. Они что-то сваривали. На первой площадке в ряд стояли газовые баллоны, от которых, точно змеи, тянулись черные шланги. В воздухе стоял характерный химический запах, оставляющий во рту металлический привкус.

Я поднялся на лифте на девятый этаж. Обычно я стараюсь не пользоваться этими штуками – мне все время кажется, что они могут в любой момент остановиться и я окажусь в клетке посреди шахты, хотя в жизни я застрял лишь однажды, когда мне было лет пять, да и то с мамой – но на девятый этаж, конечно, пешком я не поперся.

Барыкина ждала меня на пороге, приоткрыв обшитую желтыми рейками дверь. Вид у нее был неважный: худая, даже костлявая, невысокого роста, с мышиного цвета волосами, собранными на затылке в пучок. Косметикой она или не пользовалась, или просто не успела ее нанести. Кожа выглядела сухой, лицо покрывали неглубокие и редкие морщинки. Под глазами наметились темные круги.

– Лейтенант Самсонов. – Я сразу показал ксиву.

– Здравствуйте, – кивнула женщина. – Что случилось?

– Я по поводу вашего сына. Только не волнуйтесь, с ним ничего не случилось, так что… – Я замолчал, заметив, как округлились у Барыкиной глаза.

– Вы про Юру? – проговорила она с сомнением.

– А у вас есть еще дети?

– Нет.

– Значит, про него.

Женщина окинула меня странным взглядом:

– А что с ним могло случиться? – спросила она тихо.

– Ничего, – ответил я. – Просто я сразу предупредил, чтобы вы не волновались.

– Я вас не понимаю. – Барыкина отступила на шаг и обернулась, заглянув в квартиру. – Вы по какому вопросу? – В ее голосе послышалась подозрительность.

Я почувствовал, что сделал что-то не так.

– Мне ваш адрес дали в фирме, через которую вы покупали эту квартиру, – сказал я. – Есть новые материалы по тому делу, в котором ваш сын фигурирует как пострадавший, – начал я врать, чтобы развязать ей язык и сгладить возникшую непонятно из-за чего неловкость. – Помните пожар в школе?

– При чем тут это? – нахмурилась Барыкина. – Да и какое это теперь вообще имеет значение?

– Понимаю, прошло много лет, но…

– Слушайте, Юра умер, так какой смысл ворошить прошлое?! – прервала меня женщина.

Я замер. Мне сразу стало понятно, почему она смотрела на меня с подозрением.

– Простите, я не знал, что с Юрием Сергеевичем произошло несчастье, – проговорил я растерянно. – А что с ним случилось?

– Так вы не знаете. – Барыкина понимающе покачала головой. – Заходите.

Она распахнула дверь и посторонилась.

– Спасибо.

Я вошел в квартиру. Пахло жарящейся курицей, чесноком и сдобой. Из-за угла вышла белая кошка и уставилась на меня желтыми глазами.

– Сюда. – Барыкина провела меня в гостиную. – Юра разбился на машине два года назад. Так что, какие бы новые сведения о том пожаре у вас ни появились, он вам не поможет.

Моя версия рушилась на глазах. Я почувствовал себя как человек, строивший карточный домик, но забывший закрыть форточку. И вот внезапный порыв ветра сдувает со стола плоды всех трудов!

– Как это случилось? – спросил я. – Простите, что расспрашиваю.

– Юра ехал на своей машине домой. У него был «Ниссан», кажется. Не справился с управлением на повороте и вылетел с трассы. Перевернулся, автомобиль загорелся. – Барыкина замолчала, глядя в окно. – Он был пьян. Это просто ужасно! – Она вдруг разрыдалась и резко села на продавленный диван, закрыв лицо ладонями.

Я ждал, пока она успокоится. Утешать людей, тем более женщин, мне никогда не удавалось, так что в конце концов я бросил попытки.

Барыкину сотрясало почти минуту, затем она выпрямилась и вытерла слезы рукавом халата.

– Простите. Никак не могу свыкнуться с тем, что Юры больше нет.

– Я понимаю. Скажите, а ваш сын сильно пил?

– Да. Был у него такой грешок.

– И за руль садился пьяный?

– Иногда. Особенно в последние месяцы перед смертью.

– Почему?

– Говорил, что жизнь… не удалась.

– А конкретнее?

– Не объяснял. – Барыкина покачала головой. – Никогда не объяснял.

– У него была девушка?

– Нет. По крайней мере, я о ней не знала.

– Где он работал?

– В танцевальной студии.

– Танцевальной? – Я насторожился. Почему-то такого ответа я никак не ожидал.

– Ну, да. Он ведь окончил музыкально-художественную школу, уже здесь, в Питере. И потом работал в студии преподавателем.

– Знаете, где находится эта студия? – спросил я, сам не зная, зачем хватаюсь за призрака: Юра Барыкин погиб и никак не мог убить ни Зинтарова, ни Суханову.

– Нет, не знаю, – покачала головой Барыкина. – Даже как называется, не помню.

– А хотя бы примерно, где находится?

– На Васильевском острове. Точнее не скажу.

– А ваш супруг?

– Сережа? Он на работе.

– Я хотел бы с ним тоже поговорить.

– Он вернется часа через два.

– А где он работает, знаете?

– Конечно, это недалеко. Через дорогу перейдете, и там будет автомастерская. Спросите, мастер его позовет.

– Отлично.

– А что стало известно о том пожаре? – вспомнила вдруг женщина, когда я поднялся, чтобы уходить.

– Так, мелочи, которые требовали уточнения. Ничего серьезного.

Барыкина кивнула, сразу потеряв интерес.

– Последнее, что хотел попросить. – Я остановился, хотя уже направился было в коридор. – Нет ли у вас Юриных фотографий, желательно последних.

– Есть. Сейчас принесу.

Барыкина вышла, но минуты через две вернулась, держа в руках толстый, обтянутый коричневой кожей фолиант.

– Здесь все его снимки, – сказала она, протягивая мне фотоальбом. – С младенчества до смерти. Его биография в картинках, – добавила она дрогнувшим голосом.

Я сел в кресло, положив альбом на колени.

Барыкина встала рядом.

– Юра был очень красивым мальчиком, – проговорила она.

Я начал листать альбом. Старый, с толстыми картонными страницами, затертыми на углах.

Вначале шли снимки из роддома, затем передо мной последовательно предстал Юра-младенец, Юра во дворе, Юра-первоклассник, Юра – выпускник. Все это перемежалось с групповыми фотографиями, снимками с праздников и так далее.

Я обратил внимание, что лицо у Барыкина зажило, и никаких шрамов не осталось, но решил уточнить это у его матери.

– У Юры были отметины после пожара? – спросил я, листая последние страницы альбома. – Я имею в виду, когда он подрос.

– Нет, все зажило идеально, – ответила Барыкина. – Мы с его отцом очень переживали по этому поводу, но обошлось.

Я кивнул:

– Повезло.

– Да.

– Можно мне взять эту фотографию? – спросил я, показав на один из последних снимков Барыкина. С него на меня смотрело молодое симпатичное лицо голубоглазого парня со светлыми волосами и небольшой бородкой. – У вас ведь есть копия?

– Наверное. А зачем вам?

– Для отчета. Положу в дело.

Объяснение было дурацким, но, к счастью, Барыкина вникать не стала.

– Хорошо, берите. – Она вытащила снимок из уголков и протянула мне. – Жаль, осталось мало детских фотографий, – посетовала она. – Юра подарил много карточек своей подружке, Аньке из шестого «б». Ох, у них была любовь! – Она усмехнулась. – А потом мы после пожара перевели его в другую школу, и через некоторое время они перестали общаться. Хотите, я вам ее покажу?

– Покажите, – согласился я из вежливости.

– Сейчас, – Барыкина полистала альбом. – Вот, справа от Юры. Хорошенькая, да?

– Да, весьма, – согласился я, мельком взглянув на девочку с группового снимка. – Что ж, спасибо за помощь. Зайду еще к вашему мужу.

Попрощавшись с Барыкиной и взяв у нее на всякий случай номер мобильника, я спустился на лифте, держа фотографию в руках. У этого молодого человека мог быть мотив, а могло и не быть. Все зависит от того, как отразился на его психике пожар, в результате которого он обгорел. Зато теперь стало ясно, что его родители, в частности отец, почти наверняка ни при чем: их ребенок остался красивым, и мстить было незачем.

Я спрятал фото и вышел на улицу. Через дорогу действительно виднелась автомастерская. Перед гаражом были выставлены старые покрышки с намалеванными белой краской надписями: «Шиномонтаж», «Диски», «Масла». Ворота были раскрыты, внутри виднелись люди.

Я не стал садиться в машину, а просто перешел дорогу и заглянул в мастерскую. Пахло бензином, маслом и краской.

Один из механиков меня заметил.

– Да? – проговорил он, вытирая руки ветошью.

– Мне нужен Барыкин.

– Вы за машиной?

– Нет, я по личному делу.

Механик хмыкнул и отвернулся, высматривая товарища.

– Эй! Серега! – раздался короткий пронзительный свист. – К тебе пришли!

Не взглянув на меня, механик полез под белый «Ниссан». Из подсобки вынырнул высокий худой мужчина в синем комбинезоне, с редкими, зачесанными на левую сторону курчавыми волосами и аккуратной бородкой.

– Вы ко мне? – спросил он неуверенно.

– Да, я из полиции. – Я показал ксиву. – Давайте отойдем в сторонку.

– А в чем дело?

Мы сделали три шага по направлению к выходу и остановились.

– Я только что говорил с вашей супругой. Она и подсказала, где вас найти.

– Что случилось? – В голосе Барыкина послышалась тревога.

– Я хотел пообщаться насчет того пожара, который случился в школе, где учился ваш сын. К сожалению, я не знал, что он погиб. Примите соболезнования.

Механик коротко кивнул:

– Спасибо.

– Я хотел узнать, каким был Юра. В плане характера.

– А что сказала вам об этом моя жена?

– Я не спрашивал.

– Почему?

– Мне показалось, она склонна несколько идеализировать вашего сына. В этом нет ничего такого, и это вполне можно понять, просто…

– Точно. – Барыкин нехотя покивал, тяжело вздохнул. – Ее послушать, так он был просто идеалом.

– А на самом деле?

– Давайте прогуляемся, – предложил Барыкин. – Петь, я на пять минут! – крикнул он, обращаясь к кому-то в мастерской.

Мы двинулись направо, мимо поставленных на кирпичи грузовиков. Остовы машин всегда производили на меня гнетущее впечатление: сначала такие красивые и сверкающие хромом и лаком, автомобили быстро приходили в негодность и отправлялись на свалки, чтобы ржаветь под беспощадными дождями. Просто метафора человеческой жизни, как бы банально это ни звучало.

– Юра рос очень замкнутым, – заговорил Барыкин, когда мы отошли от ворот метров на десять. Он достал пачку «Оптимы» и закурил. – Почти ни с кем не общался. Друг у него был всего один, да и с тем они разошлись года два назад. Юра думал только о танцах, почти все время посвящал этому.

– Почему они с другом поссорились?

– Они не ссорились. Просто стали реже общаться, а затем и вовсе перестали.

– А девушки у вашего сына были?

– Две или три. Ничего хорошего из этого не вышло.

– Почему?

Барыкин пожал плечами, поправил лямки комбинезона.

– С первой он встречался полгода, со второй – два месяца. Ничего не рассказывал, но на влюбленного похож не был. Понимаете, что я имею в виду?

– Думаю, да.

– Зачем вам все это знать? – спросил вдруг механик, взглянув мне в глаза. Белки у него были желтоватые, с красными прожилками.

– Юра переживал из-за ожога, который получил во время пожара? – задал я вместо ответа вопрос.

– Конечно.

– Как это выражалось?

– Вначале он говорил об этом. Боялся, что станет уродом на всю жизнь. Но обошлось, даже шрамов не осталось.

– И он успокоился?

Барыкин пожал плечами:

– Даже не знаю. Иногда он подолгу стоял перед зеркалом и все смотрел на себя, смотрел. Жена над ним подшучивала, но у него был такой внимательный взгляд, что мне иногда становилось не по себе. Не знаю почему. Глупости, конечно, и все же…

– Он считал себя привлекательным?

– Понятия не имею. Мальчики об этом обычно не говорят.

– У Юры не было нервных срывов, депрессии, еще чего-нибудь в том же роде?

Барыкин покачал головой и выбросил окурок в канаву.

– Нет, он ни на что не жаловался.

– А как насчет проявления агрессии?

– Чего?

– Ну, он дрался со сверстниками?

– Не больше, чем все.

– Никаких особенных, запоминающихся моментов?

Механик вздохнул.

– Нет, Юра вел себя вполне прилично. Нас даже ни разу в школу не вызывали. К чему все это, он ведь умер?

– Простите, что ворошу прошлое. Сам не знаю зачем, если честно.

Я поймал удивленный взгляд Барыкина.

– Извините еще раз. – Мне действительно было неловко из-за того, что я заставил родителей Барыкина вспоминать о своем горе.

Парень умер и таким образом автоматически выпал из списка подозреваемых. Его отец тоже не походил на убийцу. Больше мне здесь делать было нечего.

Я быстро попрощался с механиком и вернулся во двор, где оставил автомобиль.

Наконец пошел дождь. Он пока только моросил, но чувствовалось, что через несколько минут он зарядит по полной программе. Я влез в салон и достал ключи.

В голову пришла мысль, что неплохо бы позвонить Ане. Девушка запала мне в душу, и я хотел пригласить ее куда-нибудь – хоть на пару часов. Мне казалось, что это время я могу выкроить, но не тут-то было: когда я завел мотор, зазвонил сотовый. Это оказался Димитров.

– Слушаю? – проговорил я, зажав трубку между щекой и плечом.

– Алло, Валер, это Рома.

– Что случилось?

Секундная пауза.

– Еще одно убийство.

Я замер. Неужели опера не уследили за Жарковой? Или убийца добрался до Храброва раньше, чем я смог найти физрука?

– Кто на этот раз? – проговорил я, сглотнув.

– Рачковская Антонина Николаевна.

– Кто это?

– Она работала уборщицей в школе, где трудились Зинтаров и Суханова.

– Уборщицей?

– Да. Вот только я не уверен, что ее смерть – дело рук того, кого мы ищем.

– А в чем дело?

– Ей перерезали горло в сквере возле дома. Лицо не тронуто, и клейма с цифрой нет.

– Тогда при чем тут… – Я не договорил. – Она работала в школе, ты сказал?

– Да. Это единственная связь с предыдущими жертвами. Если она вообще есть. Собственно, я не собирался тебе звонить, но как только узнал этот факт, так сразу набрал твой номер.

Когда убивают человека, работавшего в том же месте, что и жертвы серийных преступлений, нельзя игнорировать наличие определенной связи – даже если почерк полностью отличается. Такие совпадения слишком маловероятны, и нужно найти кусочек пазла, из которого выпал данный фрагмент.

– Правильно сделал. Я хочу знать об убитой все. И где сейчас труп?

– Уже увезли в морг. Полтавин ваш сказал, что в принципе все ясно. Осталось сделать вскрытие, но он уверен, что ей просто пустили кровь.

– Я скоро приеду.

– Куда?

– В морг! Узнай об убитой все, что возможно.

– Хорошо, я понял. Встретимся в отделе.

– Договорились.


* * * | Безликий | * * *







Loading...