home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

Loading...


Среднегорск, тридцать пять недель до Нового года

Она сидела неподвижно очень долго, должно быть уже несколько лет, а быть может, всю жизнь. Притаившись, она слушала темноту. Таившееся в темноте нечто тоже пыталось услышать любое ее неосторожное движение. Судя по всему, это нечто было очень терпеливо, скорее всего, оно уже давно обитало здесь, а может, даже было здесь всегда. Всегда. Какое страшное слово, такое же страшное, как — никогда. Никогда не перестать прятаться, никогда не увидеть свет, никогда не перестать бояться. Она закрыла глаза, потом вновь открыла. Никакой разницы. Абсолютная темнота. Вдруг ей стало страшно, вдруг это нечто услышит, как она сидит и как дура хлопает ресницами. Она замерла. Громко, слишком громко стукнуло в груди сердце, затем еще и еще. Ничего не происходило, таинственное, страшащее неизвестностью нечто по-прежнему где-то пряталось. Неожиданно в кромешной тьме показался маленький светлячок. Он появился внезапно, из ниоткуда, как обычно и делают все светлячки, и теперь кружился в странном, понятном только ему самому танце. Она смотрела на светлячка и улыбалась. Оказывается, тьма не всесильна. Ей страстно захотелось дотронуться до этого маленького героя, бесстрашно рассекающего тьму в своем виртуозном танце. Она привстала и потянулась к этому маленькому источнику света, возможно последнему источнику света, оставшемуся в ее мире. И в этот момент бесшумно подкравшееся нечто прыгнуло. Прежде чем стальные челюсти сомкнулись у нее на горле, она увидела, как погас пытавшийся закрыть дорогу чудовищу маленький светлячок.

Спустя два месяца после последнего совещания с редакторами Максим вновь подъехал к стеклянной башне, украшенной знаменитой фамилией. Никогда еще он не отсутствовал здесь так долго. Максим частенько уезжал из родного города либо по делам, либо на отдых. Но редко когда его отсутствие затягивалось более чем на пару недель. Теперь же, подъезжая к знакомому небоскребу, Подгорный испытывал редкое ощущение неуверенности и смущения, даже неосознанно сбросил скорость. Сзади нетерпеливо посигналили, Макс вздрогнул, скользнул взглядом по огромным буквам, украшающим фасад, и въехал на парковку. Максим не переставал удивляться выбору названия для небоскреба. Владелец здания, старый товарищ его отца и большой поклонник великого барда, не только назвал его именем здание, но и разместил в нем музей, жемчужиной которого был великолепный серо-голубой «Мерседес W116», выпущенный еще в семидесятых годах прошлого столетия. Перед фасадом небоскреба был даже установлен памятник знаменитому поэту и исполнителю. Самым примечательным во всем этом было то, что сам бард бывал в городе всего дважды на гастролях и городом остался тогда не очень доволен. «Уже на подъезде ощутил я влияние стронция-90, потому что запахло гарью и настроение резко ухудшилось, в самом же городе, как говорят, махровым цветом расцвела радиация, и люди мрут как мухи. За окном — мерзкая мелкая дрянь падает с неба, и все „миниатюрные“ артисты бегают по магазинам и ищут противорадиационные шмотки» — так в семьдесят втором году поэт писал о городе в своем письме жене. Тем не менее город не обиделся и продолжал любить поэта всем своим огромным пролетарским, «пахнущим гарью» сердцем. Любить его хриплый голос, любить его песни, которые запоминались наизусть с первого прослушивания, любить его аккорды, которые потом подбирались на всех шести- и семиструнках, ведь если не уметь играть на гитаре его песни, то тогда зачем вообще нужна гитара? С тех пор многое изменилось. Не стало поэта, не стало многих из тех, кто был на его выступлениях. Изменился город, выросли новые поколения, но, как ни странно, любовь сохранилась, и даже стало казаться, что она всегда была взаимной.

Идя по знакомому коридору и молча кивая здоровавшимся с ним сотрудникам, Подгорный чувствовал себя почти гостем в своей собственной компании. На эти два месяца он полностью устранился от работы в медиахолдинге, отдав все на попечение главных редакторов. Сокольский, узнав о случившемся с Мариной, позвонил ему и сказал, что готов исполнять свои обязанности столько, сколько это потребуется. Ну а когда не стало Подгорного-старшего, он попросил о встрече. У них состоялся долгий разговор через несколько дней после прошедших похорон. Встретились они у Максима дома. Сокольский подъехал чуть раньше назначенного времени, но охрана, имея на то указания, пропустила его. Был теплый весенний день, апрельское солнце изо всех сил пыталось растопить весь выпавший за долгую зиму снег. Юрий Борисович не стал заходить в дом, а остался стоять во дворе, повернувшись лицом к слепящим солнечным лучам. Он зажмурился и чихнул, вновь поднял голову к солнечному свету, и слабое подобие улыбки появилось на его бледном лице. Раздался шум открывающихся автоматических ворот. Три черных автомобиля въехали на территорию и подкатили прямо к крыльцу особняка, ворота закрылись. Из машин сопровождения выскочили охранники. Максим, как обычно сам управлявший своим «гелендвагеном», вышел из машины последним. Юрий Борисович с удивлением увидел, как два охранника раскрыли большие черные зонты и накрыли ими голову Максима. Он догадался, что так они пытаются закрыть своего шефа от возможных выстрелов снайпера. Максим махнул рукой Сокольскому, приглашая зайти в дом, и сам стремительно поднялся по ступеням, окруженный со всех сторон своими телохранителями. Было видно, что события последнего времени заставили прежде беззаботного Подгорного всерьез обеспокоиться о своей безопасности.

Потом они долго молча сидели в огромной пустой гостиной. Никто не начинал разговор. Все так же молча Макс поднялся и вскоре вернулся с початой бутылкой виски и бокалами. Так же молча разлил, придвинул один бокал Сокольскому. Тот тоже встал.

— Помянем.

Они выпили, и Макс тяжело опустился на стул, уперся локтями в крышку стола и закрыл лицо руками. Потом начал растирать лицо, словно размазывая невидимый крем, тихо пробормотал:

— Вот так вот, Юрий Борисович, вот так все вышло.

Сокольский молчал. Банальных фраз произносить не хотелось, но в голову ничего другого не приходило.

— Как все страшно обернулось, — пробормотал опять Макс, не глядя на Сокольского, — жизнь растоптала нас, в один миг растоптала…

— От судьбы не уйти, — тихо ответил Сокольский. Ему сразу же стало стыдно, что он, умный, образованный, умудренный жизнью человек, сказал такую глупую, избитую фразу. Хотя, какая фраза могла быть неглупой и неизбитой в данной конкретной ситуации, было непонятно. Да и могут ли хоть какие-то слова иметь смысл, когда гибнут близкие люди?

— От судьбы не уйти, — повторил Макс. Он разглядывал пустой бокал, потом отставил его в сторону. — Кто ее пишет, нашу судьбу? Где этот писатель, посмотреть бы на него, морду набить.

— Мне кажется, о Боге сейчас говорить не имеет смысла.

— А я разве говорю о Боге? — Макс наконец поднял глаза на Сокольского. — При чем тут Бог? Судьбу пишут люди сами себе, только иногда мы еще залазим, чтобы почеркать в чужой тетрадке. И я хочу найти тех поганцев, которые исчеркали у нас! — Он с силой ударил ладонью по столу. Сокольский вздрогнул от неожиданности. — Найти и наказать!

— Здесь я вряд ли смогу вам чем-то помочь, Максим, — тихо произнес он.

— Не переживайте, Юрий Борисович. В этом мне помогут другие, у нас своих черкальщиков тоже хватит.

— Вы думаете, что, отомстив, вы почувствуете облегчение? — все так же тихо спросил Сокольский. — Разве от мщения вообще становится легче?

— Я не знаю, но я хотя бы попробую. Вдруг полегчает, — невесело усмехнулся Подгорный.

— А вы уверены, что сможете отомстить, что у вас это получится? — опять спросил Юрий Борисович.

— Не знаю. А что, оставить все как есть? К чему эти вопросы? — раздраженно осведомился Макс.

— Видите, вы не знаете ответов на самые простые вопросы, а лезете туда, где вам наверняка свернут шею.

— А что же, мне сидеть, как крыса в норе, и всю жизнь бегать под зонтиками?

— Вам есть ради чего жить, Максим, — Сокольский вдруг заговорил быстро и громко, — вам есть ради кого жить! Вы помните, что Марина жива и беспомощна? Вы нужны ей! Вы помните вообще, что у вас есть дети? Вы нужны им всем. А вы хотите потратить свою жизнь на мщение? Вы хотите развести тот огонь, в котором сами и сгорите, а вам надо топить свой очаг. Чтоб согреть им тех, кто еще жив и кто вам дорог, кому дороги вы сами! Надеюсь, я не слишком высокопарно изъясняюсь?

Сокольский немного помолчал. Макс сидел ссутулившись, обхватив руками колени. Казалось, он полностью ушел в свои мысли, но Юрий Борисович был уверен, что Подгорный внимательно его слушает.

— Когда погиб мой сын, я остался совсем один. Детей у меня больше не было, новый брак не задался, а старый вернуть было уже тоже невозможно. Мне было некого взять за руку и просто помолчать. Знаете, иногда так хорошо помолчать вдвоем с близким человеком, порой гораздо лучше, чем поговорить. Но я уже двадцать с лишним лет молчу только сам с собой. — Сокольский горько вздохнул. — Первое время я часто думал о том, что жизнь не имеет больше никакого смысла, что умереть было бы правильнее. Жажды мести у меня не было, я понимал, что слишком слаб для этого. Да и кому было мстить? Тем, кто развязал ту войну? Это все было абсолютно бессмысленно, как и все мое существование. А самому умереть — у меня просто не хватило сил. Знаете ли, Максим, я очень боюсь боли, — Сокольский беззащитно улыбнулся, — причем, может быть, этот страх я бы преодолел, но я еще боюсь того, что ждет нас там, по ту сторону жизни.

— Ничего нас там не ждет, — угрюмо пробормотал Макс, — ничего хорошего, это точно.

— В этом я с вами согласен, — убежденно кивнул Сокольский, — если только представить, что Бог все же существует и он создал этот мир, который живет во всей этой бессмысленной боли и жестокости, то страшно подумать, что ждет нас там, в другом мире. Что он там себе нафантазировал?

— В рай вы явно не надеетесь попасть, — поинтересовался Подгорный.

— Ну что вы, рай — это фантазия. Бесконечное счастье в принципе невозможно. Да и посмотрите на окружающий нас мир, сколько людей живет в страданиях. Да почти все. Мы болеем, мы завидуем, мы ненавидим. Я уж не говорю о всяких войнах, сумасшедших диктаторах и прочих крайностях. Тот, кто все это придумал, вряд ли мог создать что-то хорошее на другом берегу реки.

— Да вы богохульник, Юрий Борисович, — усмехнулся Подгорный.

Сокольский пожал плечами.

— Я некрещеный и в принципе ни к какой религии не принадлежу, а свои мысли на подобные темы, как правило, держу при себе. Но если и говорить о Боге, как о некой субстанции, более могущественной, чем человечество, то я в это, наверное, верю. Только это вера грустная, знаете ли, и она абсолютно бесполезна.

— А говорят, вера продлевает жизнь. Может, врут?

Сокольский кивнул.

— Продлевает. Но только вера позитивная, когда ты веришь в добро. Просто это добро все время занято и ему не до тебя, но ты веришь в него, всю жизнь до смерти веришь, что однажды оно повернется к тебе лицом, хотя оно так и не поворачивается. А я не верю в добро, я верю в мальчика со спичками.

— В кого? — удивился Подгорный. — В мальчика?

— Ну да, — кивнул Сокольский, — в мальчика. Вот представьте себе муравейник где-то в глухом лесу. Живут там, к примеру, черные муравьи, трудятся, тлю пасут, доят ее, воюют иногда с рыжими муравьями, которые живут неподалеку, — такая планета муравьев, представляете?

Максим с интересом слушал Сокольского.

— И тут мимо проходит отряд ребятишек, которые пошли в поход из ближайшей деревни. Мы — люди, кто мы для муравьев? Да мы по сравнению с ними боги! И вот эти боги приходят на планету муравьев и садятся на бревнышко перекусить после долгого пути. Сидят себе, кушают, анекдоты рассказывают, а вокруг мураши суетятся. Лезут везде, где только можно, в еду, в штаны. Ну и, конечно, ребятишки на них осерчали. Достали спички да и подожгли муравейник. И не стало планеты муравьев.

Сокольский замолчал, задумчиво почесал мочку уха, потянулся к бутылке с виски.

— Вот я и думаю, что если нас какие боги вдруг и окружают, то это только вот такие жестокие дети со спичками. И лучшее, что они могут для нас сделать, это просто пройти мимо.

— Ну вы и философ! Философ-фантаст! — рассмеялся Максим.

— Фантаст? Разве? Вы перечитайте на досуге мифы Древней Греции, там много подобных историй описано, да и в Ветхом Завете легенда про потоп тоже из этой серии. Мир жесток, Максим, и он жесток вне зависимости от того, кто его таким создал. А наше скромное предназначение в этом мире — просто жить, жить для тех, кто нас любит, как бы возвышенно это ни звучало.

— Простите за вопрос, но для кого же вы живете все это время, Юрий Борисович?

Сокольский улыбнулся:

— Да, вопрос сложный. Но я нашел на него ответ еще двадцать лет назад. Если ты никому не нужен, то надо создать себе того, кому ты будешь нужен всегда.

— И что же вы сделали? — удивился Подгорный.

— Я завел себе кошку.

Максим только хмыкнул в ответ.

— К сожалению, кошки живут не так долго, как нам хотелось бы, поэтому у меня всегда обитают несколько мурлык разных возрастов. Когда одна из них покидает нас, мы несколько дней грустим все вместе, а потом я приношу нового котенка. У меня своя маленькая планета кошек, Максим. А я старый толстый кошачий бог. И это мне нравится, ради этого стоит жить.

Подгорный снова хмыкнул.

— Вы меня, конечно, удивили, Юрий Борисович, ей-богу удивили! Не знаю, зачем вы меня просили о встрече, но взбодрили вы меня очень даже неплохо. А на самом деле, зачем приехали, признавайтесь, кошачий бог? Только не говорите, что опять решили уволиться.

— Я как раз об этом и хотел с вами поговорить, Максим, о моем увольнении. Вы, конечно, уже долго руководите нашим холдингом, но основал его ваш отец. Я по мере сил помогал ему в этом деле. И теперь, когда все так повернулось, — Сокольский немного замешкался, — в общем, я думаю, что не вправе бросать сейчас телекомпанию. Я не переоцениваю свою роль и не говорю, что все на мне держится, но уйти сейчас было бы неправильно. Это дело, которое мы начинали с вашим отцом и которое я должен продолжить во что бы то ни стало. Что касается нашего, скажем так, конфликта…

Максим быстро поднялся из-за стола, подошел к Сокольскому и крепко обнял его.

— Спасибо. Спасибо вам. Вы человек, Юрий Борисович. Настоящий! А что касается нашего, так сказать, конфликта, давайте забудем о нем и о теме его забудем. Мы не будем участвовать в этой кампании. Я думаю, эти выборы пройдут и без нашего участия…

И вот Подгорный вновь был в своем кабинете. Леночка встретила его радостной улыбкой и тут же бросилась заваривать кофе. Максим устроился в удобном кресле, оглядел стол, заваленный бумагами. Несмотря на хаос, оставленный им на столе, на свободных от документов местах пыли не было. «Интересно, как Лена здесь все ухитряется протереть в этом бардаке?» — промелькнула мысль. Макс запустил компьютер.

Услышав о долгожданном появлении шефа, в кабинет без вызова потянулись старожилы медиахолдинга. Подгорный всех радостно приветствовал, приглашал садиться, но кресел и стульев было гораздо меньше, чем собравшихся людей. Кресло Сокольского занимать никто не смел, и, появившись в то время, когда в кабинете уже было тесно от собравшихся в нем сотрудников, он с трудом пробрался к нему. Анастасия прибежала в числе первых, но в кабинете все равно уже были люди, поэтому она только поздоровалась с Максом и теперь стояла в дальнем от него углу, внимательно разглядывая Подгорного. За прошедшие два месяца, несмотря на все пережитое, Максим почти не изменился. Если первое время после произошедшего с Мариной, а затем и гибели отца он мало ел, мало спал, но зато много пил, ухитряясь при этом проводить не один час в больнице, где лежала Марина, то за последние пару недель Подгорный наконец сумел взять себя в руки. Он по-прежнему не ложился спать, не влив в себя изрядную дозу алкоголя, но это были уже гораздо меньшие порции, чем в предыдущие несколько недель. Он, как и прежде, ежедневно проводил по нескольку часов в больнице у постели так и не вышедшей из комы жены, читая ей книги или просто держа ее за руку. Дети, которые долгое время жили у родителей Марины, наконец вернулись в дом. Максим не раз просил мать переехать к нему, но она всякий раз отказывалась. Поразмыслив, Максим уговорил переехать к нему хотя бы на время тестя с тещей. Огромный дом вновь наполнился жизнью, человеческими голосами и даже смехом, а в необъятном холодильнике наконец появились продукты. Теща изо всех сил старалась накормить Макса, пытаясь хотя бы домашней едой компенсировать ему все утраты последнего времени. И надо признать, ей это частично удавалось.

— Рад вас всех видеть! — Максим встал, обращаясь к своим сотрудникам. В ответ загудело нечто неопределенное, но явно доброжелательное. — Надеюсь, это у нас со всеми взаимно. Мне присылали сводки по рейтингам, — Макс виновато улыбнулся, — я их просмотрел только вчера. Но они меня очень порадовали, я даже хотел вовсе не приезжать сюда, так у вас тут все славненько.

Кто-то хихикнул в толпе, но Макс не сумел разглядеть, кто именно.

— Но потом я почувствовал некоторое чувство зависти. Вы тут все популярнее день ото дня, а я вроде как и не при делах. Так что с сегодняшнего дня я вновь начну мешать вам работать, настраивайтесь терпеть меня снова. Но обещаю сильно нервы никому не трепать, так как вы молодцы. А сейчас, друзья мои, я вас попрошу вернуться к своим делам и спасибо вам всем большое, что зашли со мной поздороваться… Сергей, Юрий Борисович, Анастасия, задержитесь.

Когда работники редакций начали покидать кабинет и стало свободнее, к столу наконец смогла протиснуться Лена, крепко держа поднос с кофе и эклерами. Освободив поднос, она убежала за чашками для остальных.

— Мы тут с Юрием Борисычем уже общались не так давно, — начал Максим, — вроде бы пришли к пониманию, но тем не менее я хочу сейчас еще раз затронуть тему, на обсуждении которой мы все расстались. — Настя бросила удивленный взгляд на Сокольского и недовольно поджала губы. Очевидно, он ей не рассказывал о своем визите к шефу. — Так вот, — Подгорный смущенно потер ладони, — я хочу перед вами всеми извиниться за тот разговор. Я был не прав и по существу, и, так сказать, по форме общения. В настоящее время предмет разговора уже не актуален. Все это время губернатор вас не трогал, однако вчера мы встретились. И должен сказать, мы пришли к некоторому консенсусу. Мы не агитируем за этого кандидата, но мы и не агитируем против. — Настя уже открыла рот, чтобы возразить, но Поспелов неожиданно быстрым движением похлопал ее по коленке. Настя отдернула ногу в сторону, но промолчала. — В принципе все это время ведь так и было?

— Мы ждали вашего возвращения, — недовольным голосом произнесла Анастасия.

— Ну вот и славненько. Вы дождались, поздравляю! А теперь осталось потерпеть еще пару месяцев, и выборы пройдут.

— А потом мы будем терпеть всю оставшуюся жизнь, — буркнула Настя.

— Возможно, — Подгорный грустно кивнул, — возможно, ты права. Но ты ведь понимаешь, что остановить поезд, если ты не машинист, можно, только взорвав или сам поезд, или рельсы, по которым он идет. Но те, кто это попытаются сделать, они будут уничтожены как террористы. Я не слишком образно? Если мы выпустим хоть один сюжет против, канал лишится лицензии. Это мне вчера озвучил губер лично. Я не хочу загубить компанию.

— Да уж, выбор небогатый, — протянул Поспелов.

— Мне кажется, мы в любом случае потеряем канал, только чуть позже. — Настя смотрела куда-то в окно, за которым была видна только серая пелена облаков. — Мне кажется, наша жизнь очень сильно изменится, и совсем скоро. И перемены эти будут печальны.

— Но это хотя бы произойдет не завтра, — отозвался Сокольский. — Настя, не пытайтесь предсказать будущее. Быть может, там будет все не так страшно.

— А может, гораздо страшнее?

— Может быть, но тогда тем более не пытайтесь, — убежденно ответил Сокольский. — Зачем заранее портить себе настроение?

По лицу Насти было видно, что Сокольский так и не смог ее окончательно убедить, но дальше спорить она не стала.

— Ну что же, кажется, мы все друг друга наконец поняли, — вновь вступил в разговор Подгорный. — Чтобы немного отвлечься от грядущего, давайте поговорим о настоящем. С сегодняшнего дня начинаем подготовку к новому выпуску «Мины».

Сокольский удивленно поднял брови.

— И кто будет гостем? Неужели вы с губернатором договорились? Мы бы побили свой рекорд по рейтингу.

— Нет, хотя идея хорошая. Гостем буду я сам. А вести передачу будет Анастасия. Я думаю, она и без губернатора в кадре сумеет нам рейтинг обеспечить.

— И какая же будет тема разговора? — Теперь пришла очередь удивляться Насте.

— Разговор о чем будет? — переспросил Макс. — Ну, о чем мы с тобой можем говорить? О любви, конечно, — он улыбнулся, — ты же у нас журналист, вот тебе и карты в руки.

— А вы разве кого-то любите, Максим Сергеевич, кроме себя? — тихо спросила Настя.

Анастасия пристально смотрела на Макса, словно ожидая того ответа, который он никогда не обещал ей дать и тем более не мог дать сейчас. Подгорный молчал, и с каждой секундой этого молчания надежда в Настиных глазах медленно угасала.

— Оказывается, люблю. — Макс встал и, подойдя к панорамному, во всю стену, окну, прижался лбом к холодному стеклу. Так он молча простоял несколько минут, глядя, как появившиеся на окне капли дождя сначала медленно, а потом все быстрее поползли вниз и куда-то наискось, оставляя за собой грязные извилистые разводы. Постепенно капли становились все чаще, все крупнее, и вот они слились в единый непрерывный поток, беззвучно летящий вниз по стеклянному фасаду небоскреба. Когда Максим наконец обернулся, в кабинете, кроме него, уже никого не было.


Среднегорск, сорок недель до Нового года | Большая игра | Центральная кремлевская больница, тридцать две недели до Нового года







Loading...