home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

Loading...


Среднегорская область. Сорок три недели до Нового года

Люди, сидевшие в кабинете губернатора Среднегорской области, чувствовали себя в нем более уверенно, чем хозяин кабинета. Во всяком случае, тему разговора задавали они, и условия собеседнику озвучивали тоже они. Представителями Жамбаева были два крепыша, каждому из которых не было еще и тридцати. С типичной восточной внешностью, широкими скулами, темноволосые. Оба в дорогих черных костюмах и лакированных туфлях, у обоих аккуратно подстриженные небольшие бородки. Они внешне походили на успешных банкиров или юристов, однако манеры речи и поведения выдавали в них людей, проводящих больше времени в тренажерном зале или на борцовском ковре, чем в рабочем кабинете. Губернатор, сам мужчина не робкого десятка и крепкого телосложения, физически ощущал исходящую от его визитеров силу и слабо прикрытую вежливым обращением агрессию. Сидящие напротив него люди не любили слышать слово «нет», а тот, кто их послал, и вовсе уже давно такого слова не слышал.

— Итак, уважаемый, — обратился один из визитеров, представившийся Тагаром, к губернатору. — По рекламе мы все решили. Баннеры вешаете по всей области, ролики запускаете… На, держи флешку. — Он неожиданно повернулся к помощнику Сергиевича и бросил ему в руки маленький блестящий предмет.

Худощавый юноша неловко вскочил с кресла, пытаясь поймать флешку, но не сумел и, покраснев, поднял ее с пола.

— Ты что, криворукий? — прикрикнул на него Тагар. — Иван Юрьевич, кого ты себе набрал? Он же беспомощный.

Помощник губернатора еще больше покраснел и уставился в пол, избегая смотреть на неприятных посетителей.

— Ну ничего, придет время, мы из него мужчину сделаем, — Тагар бросил презрительный взгляд на молодого человека и ухмыльнулся, — а не получится, так, значит, к женщинам его отправим, пусть посуду моет.

— Давайте вернемся к теме разговора, — сухо перебил Сергиевич.

— Давай вернемся, уважаемый. — Тагар медленно перевел взгляд на губернатора, причмокнул губами и медленно, словно подчеркивая важность каждого слова, произнес: — Батор Отхонович ожидает получить в вашей области не менее семидесяти процентов голосов.

— Ожидать-то, конечно, можно, — губернатор старался держаться как можно увереннее, — но опросы таких цифр не показывают. Через половину бы перевалить, все только на авторитете президента держится.

— А где твой авторитет? — подался вперед Азамат, второй из визитеров. — Ты что, ничего не можешь? Зачем ты здесь сидишь тогда?

— Почему вы мне тыкаете? Не в своем ауле, — повысил голос Сергиевич.

— А ты радуйся, что ты не в нашем ауле… пока, — агрессивно отозвался Тагар. Все условности в мгновение были отброшены, и напротив губернатора сидели два хищника. — Мы к тебе от такого человека приехали, что можем и тыкать, и мыкать, и чего нам надо делать. Если ты здесь хоть что-то представляешь, то результат выборов обеспечишь, и тогда, — он сделал паузу, — будем решать, останется здесь губернатор Сергиевич или к нам в аул поедет.

Губернатор и его помощник ошеломленно молчали. Таких неприкрытых угроз никто не ожидал, но не приходилось и сомневаться в реальности этих угроз. На что способны люди Жамбаева, знали все. Удовлетворенный реакцией губернатора, Тагар пригладил свою и без того идеальную бородку и вальяжно откинулся на спинку кресла.

— А теперь, губернатор, когда ты все понял, поговорим о другом вопросе. В августе Батор Отхонович выиграет выборы, а в октябре будет инаугурация. Это понятно?

Сергиевич молча кивнул.

— Так вот, в день инау… ну до чего слово сложное! — пожаловался он. — В день ина-у-гу-рации по всей стране, во всех крупнейших областных городах будут заложены новые мечети. Сейчас уже начали прорабатывать проекты, как только Батор Отхонович утвердит эскизы, их сразу пришлют. Так что тебе надо подумать о месте под строительство.

— Но в городе есть мечеть, причем не одна, — возразил губернатор, — а доля мусульманского населения совсем не велика в нашем регионе.

Тагар насмешливо посмотрел на Сергиевича.

— Губернатор, ты же должен думать о будущем. Не только своем будущем, о будущем детей. Я не о твоих детях сейчас говорю, не бычься. Я говорю обо всех детях. Сколько рождается детей в средней семье? Я тебе отвечу — один и две десятых. Это по стране. А сколько надо для полноценного воспроизводства нации? Минимум два! Два ребенка в средней семье. Вы вырождаетесь. А в нашем крае в средней семье рождается три-четыре ребенка. Да и почти в каждой мусульманской семье в любой стране мира вне зависимости от национальности рождаемость втрое выше, чем у христиан. Это простые факты, губернатор, но на них строится будущее, будущее всей страны. И даже не только этой страны. Ты удивлен, что я все это знаю? Ну так ведь и мы не дикие люди. Не надо нас недооценивать.

Тагар довольно улыбнулся, неожиданно подмигнул Сергиевичу.

— Возвращаясь к мечети. Место должно быть хорошее, центр города, и сразу говорю, площадь застройки планируется большая, участок ищи не меньше чем три гектара, а лучше все пять выделяй.

— Да как вы себе это представляете, — возмутился Сергиевич, но Тагар, встав, заставил его замолчать. Азамат тоже легким стремительным движением вскочил на ноги. На мгновение Сергиевич подумал, что сейчас его ударят прямо в собственном кабинете. Но стоящий перед ним мужчина, внимательно посмотрев на собеседника, лишь произнес:

— На все воля Аллаха. Постараешься и найдешь, Иван Юрьевич. — Тагар усмехнулся. — Ты же губернатор… пока. Вот и рассмотри варианты.

На этом разговор был закончен. Эмиссары Жамбаева молча вышли из кабинета губернатора, а тот еще долгое время сидел в оцепенении, крепко сжимая кулаки и пытаясь прийти в себя от пережитого страха и унижения. Помощник так же тихо сидел в своем кресле, мечтая о том, как бы сделаться невидимым, а еще лучше оказаться где-то далеко и от этого кабинета, и от его неожиданных посетителей.


Разъяренный медведь, выпучив глаза, неотрывно смотрел на огромного кабана. Тот, тоже не мигая, уставился на своего противника. Огромные клыки вепря выглядели устрашающе, однако хозяин тайги был, несомненно, сильнее. Со стороны за этой схваткой, которая вот уже пару лет не могла ни начаться, ни кончиться, наблюдала голова огромного лося. Ее стеклянные глаза безучастно смотрели на противостояние таких некогда грозных и таких беспомощных теперь противников.

Сергей Николаевич Подгорный отправил в рот последний кусок стейка и с явным сожалением оглядел пустую тарелку. Всегда любивший вкусно и плотно поесть, с возрастом он постепенно начал все больше злоупотреблять этим пристрастием. И только ласковое похлопывание любящей жены по его округлившемуся животику сдерживало его от того, чтобы окончательно скатиться в пропасть обжорства. Но сейчас жены рядом не было. По другую сторону стола сидел его сын Максим и также с большим удовольствием расправлялся со своей порцией. Они находились на втором этаже клуба-ресторана «Гризли», открытого Подгорным-старшим несколько лет назад. Как и многие подобные заведения, открываемые в пусть и крупных, но провинциальных городах представителями местной элиты, «Гризли» не приносил большой прибыли, а был одной из дорогих игрушек, тешащих самолюбие владельца. Задачу управляющему клуба Сергей Николаевич сформулировал кратко — чтобы все было на высшем уровне. И управляющий, высокий худощавый брюнет с изящными чертами лица и тонкими нервными губами, с поставленной задачей справлялся на отлично. Кухня заведения была просто великолепна, а персонал он лично школил изо дня в день. Все это одновременно приносило и славу отличного заведения, но и служило источником огромных расходов, пожиравших фактически всю, пусть и немалую, выручку. Подгорный был управляющим доволен. Считая, что внешность его чем-то напоминает испанца, он переименовал его из Михаила в Мигеля, и теперь так к нему обращались и сотрудники заведения, и посетители ресторана, успевшие познакомиться с расторопным «испанцем». Однажды, находясь в изрядном подпитии, Сергей Николаевич даже пообещал Мигелю оставить ему ресторан в наследство и с тех пор иногда, находясь в особо благодушном настроении, звал его не иначе как «наследничек».

Закончив с обедом, Подгорный промокнул губы салфеткой и протянул руку к бокалу с красным сухим вином. Подняв бокал на уровень глаз, он пару секунд разглядывал что-то видимое лишь ему, затем сделал большой глоток и с удовольствием причмокнул губами.

— Вино отличное, попробуй хоть немного.

— Батя, ты же знаешь, я по будням стараюсь не пить, за выходные успеваю накачаться. — Максим взял в руку бокал, покрутил в пальцах его тонкую ножку и поставил на место.

— А ты попробуй хоть раз выпить, но не нажраться. — Лицо старшего Подгорного посуровело. — Да и что за хрень ты пьешь постоянно, виски, кола, это же надо додуматься! Ты ведь этой гадостью и желудок себе убьешь, и мозги, если там чего и было.

— Спасибо, папа, — буркнул Макс и раздраженно откинулся на спинку кресла, словно стараясь быть подальше от родителя.

— Да всегда пожалуйста, сынку. — Губы отца растянулись в холодной улыбке. — Ты своим вискарем, намешанным, себе все нутро прогазировал, у тебя ж небось вся голова в пузырьках.

— Может, сменим тему? — Раздражение Максима нарастало, но просто встать и уйти он не решался.

— Может, и сменим. Но ты меня постарайся услышать, твои пятничные забеги в ширину меня расстраивают. И мать, кстати, тоже. — Подгорный помолчал. — Маринку хоть немного пожалей.

— А ей-то чем плохо живется? — Возмущенный Максим подался вперед, заглянул в глаза отцу. — Живет как в раю, ничего не делает, могла бы хоть ради интереса каким-то делом заняться!

Максим почувствовал, что от раздражения у него пересохло во рту, и залпом выпил почти все вино в бокале. Вкуса он не почувствовал, и от этого раздражение только усилилось. Отец молча смотрел на него, потом глубоко и медленно вздохнул, сел поудобнее в кресле.

— Как ты думаешь, сынок, а она тебя еще любит?

От неожиданного вопроса Максим замер.

— Заметь, я не спрашиваю, любишь ли ты ее. Мне кажется, ты уже утонул в своем эгоизме, — отец вскинул руку, не давая Максиму перебить себя, — но она ведь любила тебя когда-то, она ведь замуж за тебя по любви пошла, а не за всей этой позолотой. И к жизни этой, как ты говоришь, райской, ты сам ее приучил. Только кто в итоге стал счастлив от этого?

— Я не пойму, — Максим обернулся убедиться, что официант стоит достаточно далеко, — ты хочешь сказать, что Маринка изменяет мне?

Подгорный-старший удивленно посмотрел на сына и постучал по столу костяшками пальцев.

— Кто там? Я вырастил идиота? Насколько я знаю, из вас двоих на сторону гуляешь только ты, причем с завидной регулярностью. А Марина все это терпит… пока. Как думаешь, надолго у нее терпения еще хватит? Ты думаешь, ей еще есть зачем это все терпеть? Ради детей? Ваши дети не так уж малы. Скажи, что ты сможешь им ответить, когда они тебя спросят, где ты торчишь вечерами?

Максим решительно поднялся из-за стола.

— Я, пожалуй, поеду. Спасибо, папа, за угощение.

Подгорный-старший раздраженно махнул рукой.

— Сядь, мы настоящий разговор еще не начинали. Это так было, лирическое отступление.

Максим опустился в кресло. Он понял, что сейчас тема разговора переменится, и это его успокаивало.

— Поговорим о деле. — Сергей Николаевич уже был абсолютно спокоен. — Я сегодня утром был у губера. На носу выборы, ты в курсе?

Макс только усмехнулся в ответ.

— А чего ты улыбаешься? Смешно? Ну, считай, мне тоже смешно, — отец холодно смотрел на сына, — по всей стране будет большая рекламная кампания этого вашего бородача.

— Да не мой он, отец!

— Раз голосовал, значит, уже твой… и всех ваших партийных жополизов, — Подгорный-старший мрачно усмехнулся, — значит, теперь и мой тоже. Продвигать его будут очень активно. По области тоже реклама будет везде. Мне вот копию флешки сделали, там ролики для радио и информационные материалы для телепередачи. Губернатор попросил, — Сергей Николаевич выделил голосом слово «попросил», давая понять, что в этой просьбе отказывать нельзя, — чтобы ты лично проконтролировал весь сюжет, монтаж и чего там еще у вас есть. Их герой должен стать нашим героем. Так что действуй, сынку.

— А что ж мне напрямую не передали? — осторожно поинтересовался Максим.

— Ну так и я не на кривую, наверное, к этому делу отношение имею, — возмутился отец. — Был я у губера по другим вопросам. Ну и это заодно обсудили. Установка дана жесткая, — уже спокойнее продолжил он, — за отклонения от нужной политики грозят всеми карами, причем больше земными. Так что еще раз повторю — все сделай, как просят, и действуй аккуратно, не побрезгуй, если в чем сомневаешься, и папке позвонить. Папка, он ведь всегда тебе подсказывал, как уроки правильно делать.

Максим вышел из ресторана недовольный ни собой, ни разговором с отцом. Несмотря на то что младший Подгорный был в числе делегатов партийного съезда от области, губернатор, передав материалы к выборам через отца, показал ему дистанцию, которая пока отделяет его от узкого круга региональной элиты. Но больше всего Макса разозлило то, что отец коснулся их отношений с Мариной. Это было впервые, и Максима вывело из равновесия. Раздраженный, он сел за руль «гелендвагена», и черный автомобиль, взревев мощным мотором, резко вклинился в поток транспорта. Сзади кто-то недовольный засигналил, но Макса это абсолютно не интересовало. Проскочив на желтый сигнал светофора, он за несколько минут домчался до центра города и там уперся в хвост традиционной обеденной пробки, растянувшейся на несколько кварталов.

В итоге, когда Подгорный-младший добрался до парковки названного именем знаменитого барда бизнес-центра, где находился офис его медиакомпании, настроение его было еще хуже. Расстояние, которое можно покрыть за десять минут, он преодолевал почти час, успев за это время не раз обматерить и губернатора, и обеденные пробки, и вечный ремонт и без того не самых широких улиц родного города. Заняв свое место на парковке, Макс некоторое время еще сидел в машине, тщетно пытаясь успокоиться. Но раздражение не проходило. Поняв, что ему необходимо выпустить свою злость на кого-то из посторонних, Подгорный направился к лифтам. Поднявшись на тридцать третий этаж небоскреба, Максим быстрым шагом прошел в свой офис, сухо кивая здоровающимся с ним сотрудникам. Лена, его секретарша, маленькая стройная блондинка, работающая у него всего три месяца и с которой он переспал еще в день ее приема на работу, радостно вскочила, увидев шефа. Ее он не удостоил даже кивком.

— Кофе, — коротко бросил Максим и с силой захлопнул за собой дверь кабинета.

Разблокировав компьютер, Подгорный вставил флешку в гнездо и начал просматривать загруженные на нее файлы. Через несколько минут Лена принесла кофе, Подгорный кивнул ей, показывая, чтобы она поставила чашку на стол, и вновь погрузился в работу. Лена тихо вышла из кабинета. Просматривая материалы, Максим несколько раз презрительно фыркнул. Иногда он отвлекался на то, чтобы сделать глоток-другой кофе. В очередной раз потянувшись за чашкой и обнаружив, что она уже пуста, он нажал кнопку селектора.

— Да, Максим Сергеевич. — Тоненький Ленин голосок был, как всегда, ласков и предупредителен, но Максима в данный момент это только злило.

— Что «да», Лена? Где кофе? Чашка пустая уже давно!

Покрасневшая Лена мгновенно вошла в кабинет, чтобы забрать посуду.

— И вызови ко мне быстренько обоих редакторов и Шевцову, только быстренько, Лена, шевели юбкой! — Максим не скрывал своего раздражения.

Через несколько минут Лена вновь подала кофе, а выходя из кабинета, ей пришлось посторониться и уступить дорогу входящим. Их было трое. Первой в кабинет быстрым шагом вошла основной репортер медиахолдинга и главная звезда телеканала Настя Шевцова, за ней следовал главный радиоредактор Сергей Поспелов. Последним в кабинет неторопливо, с достоинством, буквально внес свое дородное тело главный редактор телевизионного канала Юрий Борисович Сокольский. Старше Максима почти на двадцать пять лет, он был одним из немногих сотрудников медиахолдинга, работавших в нем со дня основания. Возглавив холдинг и получив от отца карт-бланш на управление, Максим хотел уволить вечно неопрятного, постоянно потирающего потные руки Сокольского в первый же месяц, однако, выполняя обещание отцу в течение пары месяцев присмотреться к людям, не стал торопить события. И не пожалел. Юрий Борисович оказался не только профессионалом, в чем и так не приходилось сомневаться, он обладал удивительной способностью находить взаимопонимание даже с теми людьми, которых в принципе, казалось, понять невозможно, и компромисс там, где его и вовсе не могло быть. Он никогда не пытался давить на Максима ни своим возрастом, ни богатым опытом, соглашался с ним по большинству спорных вопросов, но иногда Максим, глядя в спину выходящему из кабинета редактору, понимал, что принял то решение, за которое изначально и выступал Сокольский.

Сейчас Сокольский неторопливо прошествовал к своему любимому креслу, которое в его присутствии никто не смел занимать, и опустился в него с таким выражением лица, что сразу становилось понятно: этот человек точно знает, что сидеть гораздо лучше, чем стоять. Остальные также заняли свободные места и, ожидая начала разговора, смотрели на шефа. Максим на мгновение задержал взгляд на коленях Анастасии, которые были видны из-под короткой юбки, вздохнул, заметил ответный недовольный взгляд и широко улыбнулся всем присутствующим.

После просмотра материала первым нарушил молчание Поспелов:

— Ну что тут скажешь, материальчик, конечно, тухленький, персонаж мрачненький, радиоролик бодренький. Так что мне проще всех. Поставим, покрутим. Хотя, конечно, — тут он немного замешкался, — хотя, конечно, брезгливенько.

— Ну да, мы же не Первый канал, так искренне врать не научились пока, — бросила Анастасия, — хотя, может, кому-то это и проще простого. — Она возмущенно посмотрела на Подгорного.

Максим промолчал. Настя целых три года была его любовницей, до тех пор, пока всего две недели назад не застала его поздним вечером в своем кабинете. Макс задумчиво сидел в мягком кресле и что-то разглядывал в темном вечернем небе за окном. В этом в принципе не было ничего необычного и зазорного, за исключением маленькой детали, которую звали Лена и которая стояла на коленях прямо между раздвинутых ног своего шефа. С тех пор отношения бывших любовников были близки к состоянию холодной войны, которая в любой момент могла перейти в стадию открытых бое столкновений. И, похоже, этот момент настал.

— Настя… Анастасия, — поправился Максим, — мы тут работу работаем, конкурса «Мисс Принципиальность» у нас тут нет. И не будет, знаешь ли.

— А жаль, хоть вспомнили бы, что такое принципиальность, — огрызнулась Анастасия, — это не вредно было бы.

— Давай ближе к делу. — Максим нервно теребил в руках карандаш.

— А ближе к делу, то это просто позор для журналиста — делать такой материал с таким персонажем. Радиоролик тоже позор, но это как бы на правах рекламы, к журналистике отношения не имеет. А сюжет на ТВ — это авторский материал, и делать такую работу ни один уважающий себя журналист не будет!

— Да сейчас по всей стране в каждом регионе сидят уважающие себя люди и делают такие материалы, — вспыхнул Подгорный.

— Лично я и не сомневалась, что порядочных людей маловато осталось, в журналистике и подавно, — парировала Анастасия, — а среди начальства, наверное, и вовсе все вывелись.

Сокольский и Поспелов переглянулись, но в дискуссию вступать не спешили. Максим, сдержавшись, глубоко вздохнул и, пристально глядя на Анастасию, произнес:

— Мы должны подготовить этот сюжет. Я на вас стараюсь не давить, но это задание напрямую от губернатора, а он его получил из столицы.

— Да уж, все зло в страну приходит из столицы, — пробормотал Сокольский, по привычке потирая потные руки.

— А им из Северной столицы надувает, — хохотнул в ответ Поспелов, но быстро осекся под ледяным взглядом Максима.

— Вы что хотите делайте, а я в этом позоре принимать участие не буду. — Анастасия явно не собиралась идти на уступки.

Подгорному ничего не оставалось делать, и он обратился к Сокольскому:

— Юрий Борисович, наша уважаемая Анастасия… Сергеевна никак не может понять, что мы все вместе работаем в команде. Поэтому я прошу вас до конца рабочего дня либо убедить нашего прекрасного журналиста изменить свое мнение, либо решить, кто из менее прекрасных, но более адекватных сотрудников будет работать на этом проекте… — он немного помолчал, бросив взгляд на Настю, — а заодно и в эфире вечерних новостей.

Сокольский удивленно посмотрел на Максима, его бровь дернулась, а губы сложились трубочкой, словно он собирался надуть невидимый шарик. Но ответить Юрий Борисович так ничего и не успел. Настя, оттолкнув стул, стремительно вскочила на ноги. От возмущения она покраснела и судорожно сжимала в руках телефон, который должен был уже вот-вот треснуть от такого напряжения.

— Ну ты и подлец, — процедила журналистка. — Что же, я уйду, может, тогда твоя соска и эфиры вести будет.

Все ошарашенно молчали. Настя, не глядя ни на кого, выскочила из кабинета. Раздался оглушительный грохот ударившейся о косяк двери. Сокольский, очевидно, закончил надувать свой виртуальный шарик. Он грустно посмотрел на Максима и не менее грустно произнес:

— Знаете, Максим, а я ее понимаю.

— Я ее тоже понимаю… в какой-то степени, — огрызнулся Подгорный, — но ведь работать надо. Есть задание, и его надо выполнить. Уж вы-то взрослый человек. Вы должны понимать.

— Да, Максим, вы правы, я взрослый человек. Мне ведь уже шестьдесят два. Но силы еще остались на несколько лет, и хотелось бы доработать эти годы в этой редакции.

— Ну уж вам-то, Юрий Борисович, точно ничего не угрожает, — нахмурился Максим.

— Разрешите, я договорю, немного терпения. — Сокольский достал платок, чтобы протереть очки, и сейчас его круглое белое лицо с часто моргающими глазами обрело какую-то детскую беззащитность. — Мы с вами живем в эпоху компромиссов. Мы спорим, приходим к согласию. Несогласных сейчас не сжигают на костре, ну разве что поливают зеленкой. Это замечательно. Гуманизма стало явно больше, чем сто или двести лет назад. Но что мне не нравится, так это то, как мы легко стали приходить к этим компромиссам. Мы слишком легко соглашаемся с тем, с чем внутренне не согласны. Лишь бы идти по пути карьерного или финансового роста. Порой еще мы спотыкаемся о свои принципы, но обычно быстро вскакиваем и продолжаем идти вперед.

Сокольский водрузил очки на их постоянное место и стал более уверенно смотреть на окружающий его мир.

— В девяносто первом году, в августе, я был по работе в столице и совершенно случайно оказался возле Дома Правительства во время путча. Я даже видел Бориса на танке. Правда, я стоял довольно далеко, большого Бориса видно было плохо, но зато знаете, что я увидел? Я увидел в людях надежду. Что их жизнь изменится. В тот момент слова «свобода» и «демократия» не были ругательными, тогда они пьянили нас всех. Только вот пьянили они не долго, а потом вся страна стала жить в каком-то угрюмом похмелье, и похмелье это никак не проходит. Ушли бандиты, ушли дефолты, а похмелье от этой свободы, которую мы так толком и не попробовали, оно осталось. И нам всем активно внушают, что все, что есть от этой свободы, — это только долгое и мучительное похмелье. И теперь мы этой свободы уже и сами то ли не хотим, то ли боимся. Уже целое поколение выросло, которое, кроме нынешней серости, ничего и не видело, но я ведь помню, что тогда, в девяносто первом, мы хотели чего-то другого. Не того, что имеем сейчас и что, простите меня, имеет нас.

— Знаете, Юрий Борисович, — Максим нетерпеливо перебил Сокольского, — это все очень интересно, но, может быть, не сейчас? Работа. Она ведь не ждет. Точнее, она как раз ждет всех нас!

— Максим, я сейчас договорю, — неожиданно заупрямился Сокольский. Было видно, что нахлынувшие воспоминания что-то разбередили в его душе, и это что-то рвалось наружу, и удержать это Сокольский и не мог, и не хотел. — Так вот, после девяносто первого года прошло еще некоторое время, и началась первая война на Кавказе. Столько лет уже прошло с того времени, что многие уже не помнят, да и не хотят особо вспоминать, что и как там было. И я бы тоже, может быть, не вспоминал, но, видите ли, Максим, — голос Сокольского задрожал, — у меня был сын от первого брака, Егор. Егор Юрьевич Сокольский. У меня к тому времени уже был новый брак, и я Егору уделял очень мало внимания, очень мало, и он рос абсолютным шалопаем. И после школы он не поступил в вуз, а ушел в армию. Это был девяносто четвертый год. В девяносто пятом его отправили в горы. А в девяносто шестом, за два месяца до демобилизации, он погиб. Я не знаю, как это произошло, добиться чего-либо от военных было невозможно. По времени это совпало с самыми ожесточенными боевыми действиями. Никто из вас, наверное, и не помнит, когда это было, верно? И за это никто, слышите меня, никто не ответил. А этот человек, которого вы сейчас собрались рекламировать, только спустя годы вместе со своим многомудрым папенькой переметнулся на сторону победителей. А теперь вы делаете из него героя? Теперь вы делаете из него президента? И это правильно? А мой сын не стал героем, и никогда не станет. Он стал никем. Он стал телом в гробу! — На последней фразе голос Сокольского перешел на визг, обратившийся в рыдания. Старый толстый главред рыдал во весь голос, растирая слезы толстыми пальцами и громко шмыгая носом.

Стоявшая в дверях Лена бросилась в приемную и через несколько мгновений вернулась со стаканом воды и пачкой салфеток. Сокольский молча взял салфетки и, не стесняясь, высморкался.

— Вы меня извините, Максим, но здесь я вам не помощник. Поищите другого.

— Хорошо, значит, поищем, — неожиданно для себя самого огрызнулся Максим. — Вы, Юрий Борисович, придите в себя. А потом мы продолжим наше общение в более конструктивной, так сказать, форме. А если не захотите, то не продолжим, это касается, кстати, и всех остальных. Сидеть здесь уговаривать я никого не буду. Через полчаса жду вас всех по новой. И будем общаться только по делу. Кстати, дорогой мой Юрий Борисович, я, конечно, помоложе вас буду, но знаю, что время идет и люди меняются. Если начать ковыряться в истории, кто там и чем раньше занимался, так такого наковырять можно, что лагеря охранять некому будет — все внутри окажутся. И вы все это знаете. Всё! Вечер воспоминаний объявляю закрытым. Время пошло.

Сокольский с трудом поднялся из кресла. Подскочивший Поспелов помог ему встать. Главред глубоко вздохнул и негромко произнес:

— Жаль, что все так сложилось… и тогда, и сейчас… Жаль. Но ничего не изменить в прошлом, а свое будущее вы можете уродовать без меня. Прощайте, Максим, и всего вам доброго.

Максим молча проводил взглядом сутулую спину выходящего из кабинета Сокольского.

— Может, еще кто желает примкнуть к беженцам? — громко крикнул Подгорный.

Поспелов молча взглянул на часы, словно отмечая начало получасового перерыва, и, не сказав ни слова, последовал за остальными.

— Потому что нельзя, трам-пампам, потому что нельзя, трам-пампам, потому что нельзя быть на свете уродом таким, — пропел Макс и, подойдя к распахнутой двери кабинета, с силой захлопнул ее. Гулкий грохот разнесся по всему офису.

Вернувшись домой, Подгорный долго бесцельно слонялся по расчищенным дорожкам огромного, с полгектара, участка. Чувство душевного опустошения, охватившее его сразу после разговора в редакции, упорно не уходило. В голове словно кипел котел с черной тугой вязкой жидкостью, которая поднималась пузырями мыслей, а те лопались, обдавая Максима невидимыми черными брызгами грязи. И грязь эту было никак не смыть, так как она была внутри.

Оказывается, изменять самому себе — это больно. Наверное, так же больно, когда тебе изменяет любимый человек. А что бы почувствовала Марина, если бы узнала обо всех его похождениях? К чувству досады и разочарования после конфликта с сотрудниками теперь прибавилось и неожиданное чувство вины перед женой. Максим никогда не был сторонником самокопания. «Наш паровоз вперед летит!» — любил приговаривать он, предпочитая оставлять за бортом весь тяжелый груз своих обид и разочарований и еще больший груз обид и разочарований тех, кто не успел увернуться от его паровоза. Однако сейчас в голове Максима словно прорвало невидимую плотину, и сквозь образовавшуюся промоину на него ринулся тяжелый поток сомнений и переживаний.

Подгорный понимал, что сегодня он попросту сломал об колено весь сложившийся коллектив своей редакции. Вряд ли эти люди уволятся, в городе не так просто найти вакансию, связанную с журналистикой, а в столицу мало кто решится поехать. Но прежней редакции уже не будет, это было очевидно. Не будет ни взаимного понимания, ни взаимного доверия. Все это он разрушил в один день. Его паровоз промчался вперед, вот только Максим сам очень сомневался в правильности выбранного им пути. От досады он пнул изо всех сил валявшуюся на дорожке сосновую шишку, но легче от этого не стало ни на секунду.

«Мы сами себя в говно макаем и хотим, чтоб все радовались, — угрюмо подумал Максим, — а я впереди всех бегу с мегафоном и дорогу показываю… ну не идиот ли?!»

На высокую сосну рядом с ним сели две сороки, и их крики наполнили собой всю округу. Птицы возбужденно перепрыгивали с ветки на ветку, то сближаясь, то вновь несколько отдаляясь друг от друга, а их болтовня становилась все громче.

— Я реально глупее сороки, — Макс смотрел на прыгающих птиц, и ему стало немного легче, — те просто живут и радуются. И никого в дерьмо не макают… Сороки, а вы ложки тырите? — вдруг крикнул Макс, но птицы не обратили на него никакого внимания. Он был слишком далеко внизу, а они были слишком поглощены собою, чтобы отвлекаться на какого-то человечишку. — Вот ведь наверняка тырят, — с усмешкой пробормотал Максим. Он, конечно, никогда в жизни не видел сороки, летящей с ложкой в клюве, но сказка, услышанная в раннем детстве, неожиданно всплыла в голове.

Подгорный-младший наклонился, поднял с земли еще одну сосновую шишку и, сильно размахнувшись, кинул ее в сторону расшумевшихся птиц. До сорок он, конечно же, не добросил, зато потянул плечо, а шишка, ударившись о ствол дерева, упала вниз, обратно ему под ноги. Среагировав на шум, обе птицы улетели, а Макс остался стоять один посреди двора, потирая разболевшееся плечо.

Постояв немного в задумчивости, он достал из кармана мобильный и позвонил жене. Марина ответила не сразу. Максим уже хотел отключить телефон, когда гудки в трубке сменило молчание, потом послышалось сухое «Да?».

Макс почувствовал, что раздражение с новой силой охватывает его, голова становится тяжелой от обилия комбинаций обидных и резких слов, которые он мог бы сейчас сказать Марине, хотя она была ни в чем не виновата. Что означает вот это неласковое, неприветливое «Да?»? Она не рада его звонку? Учитывая, что они не разговаривали уже три дня после его последнего пьяного загула, это было вполне естественно. Хотя неужели за три дня она не соскучилась? А если вдруг Маринка на самом деле завела себе хахаля? Поубиваю обоих. А что, если она про моих девок знает? Надеюсь, не обо всех. А о ком? Отец явно в курсе. Хотя откуда он может знать? Но он может, он все может. Да что ж так все сложно?!

— Привет, Маринка! — как можно жизнерадостнее произнес Макс.


Глава 2 Непонимание | Большая игра | Столица, сорок две недели до Нового года







Loading...