home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

Loading...


ШИФР{4}


Земля обетованная

Из окон гостиной доктор Билл Уэстерфилд видел деревенскую улицу с ветками, свисающими под тяжестью снега, голубовато поблескивающего в темноте. Вдаль уходили следы шин. Обтекаемый, блестящий седан Питера Моргана был припаркован рядом с бордюром, а сам Морган сидел напротив Билла, сердито глядя на чашку с кофе.

Билл Уэстерфилд наблюдал за хаотичным, псевдо-броуновским движением снежинок в зимних сумерках.

— Зима тревоги нашей... — прошептал он.

Морган нетерпеливо пожал плечами и нахмурил густые черные брови.

— Нашей?

— Его.

Оба посмотрели наверх, словно могли видеть сквозь дерево и штукатурку. Но ни звука не донеслось оттуда, где пожилой Руфус Уэстерфилд лежал на большой кровати из орехового дерева с резными ананасами и гроздьями винограда. Он засыпал и просыпался в этой кровати на протяжении семидесяти лет и собирался на ней умереть. Но не смерть нависла над ним сейчас.

— Я все ожидаю, что с чердака вылезет Мефистофель и потребует чью-нибудь душу, — сказал Билл. — Его тревога... моя тревога... не знаю. Все слишком уж гладко.

— Тебе было бы лучше, если бы над кроватью висел ценник: «Душа, одна штука, оплата вперед»?

— Логика подразумевает, что кому-то придется платить, — рассмеялся Билл. — Чтобы что-то сделать, нужно затратить энергию. Это же стандартная цена, да? Молодость в обмен на душу Фауста.

— Так это все-таки магия? — оттянув уголки губ так, что его лицо стало выглядеть по-мефистофелевски, спросил Пит Морган. — А мне-то все кажется, что я эндокринолог.

— Ладно. Ладно. Может быть, Мефисто — это уж чересчур. Хотя оно и работает.

Наверху, по голым доскам, простучали каблуки сиделки, и раздались голоса: один звонкий, а другой вялый от возраста, но имеющий глубину и тон, которые Билл Уэстерфилд смутно помнил еще с детства.

— Работает, — согласился Пит Морган и со звоном поставил чашку на блюдце. — У тебя не очень радостный голос. Почему?

Не ответив, Билл встал и прошелся по комнате. В дальнем конце он остановился, затем развернулся и зашагал обратно, с сердитым выражением на узком лице, вполне подходящим к мрачно насупленным черным бровям Моргана.

— В том, чтобы повернуть ход биологического времени вспять, нет ничего такого — если ты, конечно, способен на это, — заявил Билл. — Отец не положил глаз на какую-то Маргариту. Он делает это не из-за каких-то эгоистичных причин. А мы возимся с Фонтаном Молодости не потому, что хотим славы, не так ли?

Морган посмотрел на друга из-под заросли черных бровей.

— Руфус — морская свинка, — сказал он. — А морские свинки известны своей самоотверженностью. Мы работаем ради следующих поколений и сияния славы, поскольку мы сами скоро умрем. Ты хотел, чтобы я сказал это? В чем дело, Билл? Раньше ты никогда не был щепетильным.

Билл снова пошел в дальний конец комнаты, шагая так быстро, словно хотел добраться туда прежде, чем передумает. Когда он вернулся, в руке у него была фотография в рамке.

— Вот, посмотри. — Билл небрежно протянул фотографию.

Морган поставил чашку и, прищурившись, поднес фотографию к свету.

— Это отец десять лет назад, — сообщил Билл. — Тогда ему было шестьдесят.

В тишине Морган долго и пристально смотрел на фотографию. Было слышно, как наверху скрипела резная кровать, когда Руфус Уэстерфилд ворочался на ней. Сейчас движения давались ему легче, чем месяц назад, когда ему было далеко за семьдесят. Для старого Руфуса время шло вспять. Ему уже снова было почти шестьдесят.

Морган опустил фотографию и посмотрел на Билла.

— Я понял, что ты имеешь виду, — неторопливо сказал он. — Это уже другой человек.


Биологическое время — странная, обманчивая штука. Это не причуда воображения, делающая год бесконечным для ребенка, но коротким для деда. Для ребенка пяти лет, год длится очень долго, потому что это пятая часть его жизни. Для пятидесятилетнего — это всего лишь одна пятидесятая. И дело не только в ощущениях. Биологическое время неразрывно связано с физическим состоянием человека, нечто вроде обратного отношения. В молодости все процессы в организме протекают гораздо быстрее, а течение времени кажется медленным. Во время беременности, зародыш проходит через миллионы лет эволюции. За первые десять лет человек изменяется так же, как за последующие пятьдесят. Молодой организм быстро залечивает раны, а у стариков они иногда вообще не заживают. Доктор ду Ной в своей работе «Биологическое время» еще глубже погружается в загадки молодости и возраста, рассуждая о том, что время течет для каждого по—своему.

Руфус Уэстерфилд медленно нащупывал путь назад по своему времени.

Еще один экспериментатор, на этот раз доктор Франсуа, изложил нить размышлений, которой придерживался, словно Тезей, выбирающийся из лабиринта, где обитал Минотавр. Доктор Франсуа обучил подопытных нажимать телеграфный ключ в обычном состоянии триста раз в минуту. Затем применял жару и холод, аккуратно, чтобы не отвлекать подопытных. Оказалось, что тепло укорачивает восприятие времени. Ключ стучал чаще. Говоря академически, в тепле они старели быстрее. В холоде время шло медленнее, как в долгие дни молодости.

Разумеется, все не так просто. Сердечно-сосудистой системе человека нужен мощный стимул, со временем печень почти прекращает вырабатывать красные кровяные тельца. Из старости уже не вернуться без посторонней помощи. Гипноз тоже необходим. Семьдесят лет привычек требуют корректировки, и, кроме того, нужно учесть еще более непостижимые вещи. Как, например, осознание самого времени, беззвучно текущего все быстрее и быстрее по мере приближения к краю.

— Это уже не тот человек, — уставившись на Билла, бесстрастно повторил Морган.

Билла раздраженно дернул плечами.

— Конечно, не тот. Это отец в шестьдесят, не так ли? Кто еще это может быть?

— Тогда зачем ты показал мне эту фотографию?

Молчание.

— Глаза, — через некоторое время осторожно сказал Билл. — Они... немного другие. И наклон лба. И скулы не... ну, не совсем такие же. Но нельзя сказать, что это не Руфус Уэстерфилд.

— Я бы хотел их сравнить, — заявил практичный Морган.

— Поднимемся?

Сиделка как раз закрывала за собой дверь в спальню, когда они поднялись по ступенькам.

— Он спит, — тихонько прошептала она, глядя на них через очки.

Билл кивнул, прошел мимо нее и тихонько открыл дверь.

Комната была большой и пустой, там царил монашеский аскетизм, делающий неуместной резную кровать. На столике рядом с дверью стоял ночник, отбрасывающий длинные горбатые тени на стены и потолок, словно небольшой костер. Человек на кровати неподвижно лежал с закрытыми глазами, а узкое, морщинистое лицо с длинным носом выглядело очень суровым в тусклом свете.

Морган и Билл осторожно подошли к кровати и уставились на старика. Тени смягчали лицо спящего, создавая иллюзию возвращающейся молодости. Морган поднял фотографию, чтобы на нее упал свет, и его губы сжались под черными усами, пока он смотрел на нее. Конечно, это был тот же человек. Ошибки быть не могло. На первый взгляд оба лица казались одинаковыми. Но если присмотреться...

Морган немного согнул колени и наклонился, чтобы сравнить наклон лба и скулы. Так он так простоял целую минуту, переводя взгляд то на лежащего, то на фотографию. Билл тревожно наблюдал за ним.

Затем Морган распрямился, и, когда он встал, веки старика тоже поднялись. Руфус Уэстерфилд неподвижно лежал и смотрел на них. Свет ночника падал ему в глаза, делая их угольно-черными и очень яркими. Казалось, они насмехались и были единственной живой частью утомленного, но молодого, мудрого и довольного лица.

Несколько секунд все молчали, затем глаза старика прищурились от удовольствия, и Руфус засмеялся тонким, пронзительным смехом, который был на много лет старше его самого. В нем звучала старость, а шестидесятилетний человек еще не должен быть дряхлым. Но, после первого надломленного карканья, смех немного смягчился и перестал вопить о глубокой старости. На этой стадии его голос должен был превратиться в старческий, как ломается голос подростка, когда тот начинает взрослеть. В молодости это нормально и, возможно, в случае Руфуса — тоже, но сказать с уверенностью было нельзя, потому что в истории человечества подобного еще не происходило.

— Мальчики, вы что-то хотели? — поинтересовался Руфус.

— Вы хорошо себя чувствуете? — спросил Морган.

— Чувствую, что помолодел лет на десять, — улыбнулся Руфус. — В чем дело, сынок? Ты выглядишь...

— Нет, нет, все в порядке. — Билл убрал с лица хмурое выражение.

— Почти забыл, как ты выглядишь. Мы с Питом хотели узнать...

— Ну тогда поторопитесь. Я хочу спать. Я быстро расту, вы же знаете. Так что мне нужен сон.

И он засмеялся снова, но старческого карканья уже не было слышно.

Билл поспешно вышел.

— Вы растете, все верно, — сказал Морган. — И на это требуется энергия. У вас был хороший день?

— Прекрасный. Собираешься меня от чего-нибудь отучить нынче вечером?

— Не совсем так, — улыбнулся Морган. — Я хочу, чтобы вы немного... поразмышляли. После того, как Билл закончит.

Руфус кивнул.

— А что у тебя под мышкой? Рамка кажется знакомой. Я знаю это фото?

Морган машинально взглянул на фотографию, которую держал лицевой стороной к себе. В этот момент в спальню вошел Билл вместе с сиделкой, увидел яркий, лукавый взгляд старика, и Морган опустил глаза.

— Нет, — сказал он. — Вы его не знаете.

Рука Билла немного тряслась. Шприц, который он нес иглой вверх, дрожал так, что капля, выступившая на кончике, скатилась вниз.

— Спокойно, — сказал Руфус. — Ты из-за чего-то нервничаешь, сынок?

Билл старательно избегал взгляда Моргана.

— Нет. Дай мне руку, отец.

После того, как сиделка ушла, Морган вытащил из кармана огарок свечи и поставил на прикроватный столик Руфуса.

— Выключи ночник, — сказал он Биллу, поднеся зажженную спичку к фитилю.

В темноте расцвело желтое пламя.

— Гипноз, — прищурившись, сказал Руфус.

— Нет, пока еще нет. Я просто хочу поговорить. Смотрите на пламя, вот и все.

— Это же и есть гипноз, — настаивал Руфус, будто собираясь спорить и дальше.

— Это делает вас более восприимчивым к рекомендациям. Ваш разум должен быть освобожден, чтобы вы могли... увидеть... время.

— Гм-м.

— Не то, чтобы увидеть, скорее, почувствовать его. Осознать его, как нечто материальное.

— Но это не так, — возразил Руфус.

— Безумный Шляпник умел так делать.

— Ага. И вспомни, что с ним случилось.

— Я помню, — усмехнулся Морган. — Всегда пять часов вечера. Вам не нужно волноваться. Мы через это уже проходили, как вы знаете.

— Знаю, что вы так говорили. Я не обязан помнить все сам.

Голос Руфуса едва заметно смягчился. Его взгляд был прикован к пламени, а в глазах отражались миниатюрные огоньки.

— Да. Вы никогда не вспомните. Об этом вы тоже забудете. Я разговариваю с той частью вашего разума, что лежит под поверхностью, в глубине. Вся работа идет там, в тишине, и, как и содержимое шприцов, втайне изменяет ваше тело. Вы слушаете, Руфус?

— Продолжайте, — сонно пробормотал Руфус.

— Мы должны уничтожить временные преграды в вашем разуме, стоящие между вами и молодостью. Психика — мощная штука. Вся ткань Вселенной состоит из энергии. Вы привыкли думать, что стареете из-за времени, но это ложная философия. Вы должны забыть об этом. Ваши убеждения оказывают влияние на тело, как надпочечники реагируют на страх или гнев. Можно разработать такой условный рефлекс, что надпочечники будут отвечать на другие раздражители. Вот и вы должны привыкнуть к обратному течению времени. Тело и дух зависят друг от друга и действуют сообща. Метаболизм управляет разумом, и разум дает команды метаболизму. Две стороны одной медали.

Голос Моргана стал медленнее произносить слова. Морган смотрел на мерцание отраженного света под полуопущенными веками старика. Веки были тяжелыми.

— Одной медали... — очень тихо повторил Руфус.

— Жизненные процессы тела, — монотонно продолжал Морган, — похожи на реку, текущую очень быстро у источника. Но постепенно она замедляется. С возрастом течение становится все медленнее. Впрочем, есть еще одна река, осознание времени, и этот поток, наоборот, ускоряется. В молодости он такой медленный, что вы даже не подозреваете о том, что он движется. В старости это Ниагара. И этот поток, Руфус, вернет вас обратно. Он шумит рядом с вами, глубокий и быстрый. Вам нужно осознать его существование, Руфус. Как только вы сделаете это, уже ничто вас не остановит. Вы должны понять, как ощущать время.

Голос все гудел и гудел...

Пятнадцать минут спустя, уже находясь на первом этаже, Морган поставил фотографию шестидесятилетнего Руфуса на каминную полку и одарил ее хмурым взглядом.

— Ладно, — сказал он. — Рассказывай.

Билл занервничал.

— А что тут говорить? Никто до нас этим не занимался. Отец изменяется, Пит... он изменяется в неожиданную сторону. Это беспокоит меня. Жаль, что нам пришлось использовать его в качестве морской свинки.

— Выбора не было, ты же знаешь. Если бы мы потратили еще лет десять на проверки и эксперименты...

— Знаю. Когда мы начали, ему оставалось месяцев шесть. Он знал, что это рискованно. Но все равно согласился. Я все это знаю. Но хотелось бы...

— А теперь подумай хорошенько, Билл. Как, черт возьми, мы могли экспериментировать на ком-то, кроме человека с высоким интеллектом? Ты же знаешь, что я пытался работать с шимпанзе. Но сначала нам пришлось бы превратить их в людей. В конце концов, последние анализы показывают, что именно разум позволяет повернуть ход времени вспять. Нам повезло, что твой отец начал увядать только физически. — Морган замолчал и посмотрел на фотографию. — Что касается этого...

Билл смущенно развел руками:

— Я учел все возможные варианты ошибок... кроме этой. — Он сухо рассмеялся. — Это безумие. Ничего не получится.

— То, чем мы занимаемся, сведет с ума любого. Я все еще не верю, что у нас что-то получается. Если Руфусу, действительно, снова шестьдесят, значит, может произойти все, что угодно. Я не удивлюсь, если завтра солнце встанет на западе. — Морган выудил из кармана сигарету. — Ну, ладно, — пытаясь найти спички, сказал он, — поскольку нельзя сказать, что он выглядит, как десять лет назад. А ведет он себя так же, как и в шестьдесят?

— Не знаю, — пожал плечами Билл. — Я не делал записи в то время. Откуда мне было знать, что это окажется важным? — Он помолчал.

— Нет, думаю, он ведет себя по-другому.

— В чем именно? — прищурился Морган, глядя на Билла сквозь дым.

— Да так, мелочи. Взгляд его глаз, когда он проснулся сегодня. Ты заметил? Какая-то сардоническая ясность. Он стал все воспринимать менее серьезно. Он... просто больше не похож на себя. Этот суровый вид... раньше подходил ему. Сейчас, когда он внезапно просыпается и смотрит на тебя, он... ну, смотрит словно через маску. И эта маска меняется... понемногу. Я знаю, что меняется. Фотография доказывает это. Но его разум меняется гораздо быстрее.

Морган, не торопясь, выпустил длинную, извилистую струйку дыма.

— Я бы не стал так волноваться, — успокаивающе сказал он. — Он никогда не будет тем, кем был десять лет назад, ты же знаешь. Мы не стираем его память. Может быть, за десять лет он размягчился больше, чем ты думаешь. В сорок или тридцать, он все еще будет оставаться тем, кто прожил семьдесят с гаком лет. Это не будет тот же разум или тот же человек, что жил в восьмидесятые. Ты просто переволновался, мой мальчик.

— Нет. Его лицо изменилось! Наклон лба стал другим! Нос начал изгибаться. А скулы стали выше, чем когда-либо прежде. Я не выдумываю это, не так ли?

Морган лениво выпустил кольцо дыма.

— Не перевозбуждайся. Мы еще раз проверим препараты, которые ему даем. Может быть, доза какого-нибудь слишком велика. Как ты знаешь, это может влиять на костную структуру. Во всяком случае, вреда от этого нет. Его физическое состояние хорошее и становится все лучше. Его разум ясный. Меня больше тревожишь ты, чем он, Билл.

—Я?

— Да. То, что ты сказал, прежде чем мы поднялись наверх. Что-то о Фаусте. Помнишь? Что ты хотел этим сказать?

— Я уже не помню, — с виноватым видом сказал Билл.

— Ты говорил о моральной стороне дела. Казалось, ты считаешь, что, если бы наши помыслы не были чисты, нас могло ждать наказание свыше. Теперь вспомнил?

— Знаешь, не стоит насмехаться над традициями только потому, что считаешь себя умнее предков. — Тон Билла был оборонительным, хотя слова — нет. — Ты был одним из тех, кто убедил меня, будто старики знают больше, чем кажется. Помнишь, как алхимики шифровали свои формулы так, что они походили на заклинания? «Кровь дракона», например, обычно означала серу. Если перевести их, то появлялся вполне ясный смысл. И Фонтан Молодости был связан с водой не просто так. Это очень символично. Жизнь зародилась в воде... — Билл замялся. — Ну, моральная сторона может иметь такую же твердую основу. Еще я сказал, что, чтобы чего-то добиться, нужно потратить энергию. Мефистофель ничего не сделал, потому что демон с рождения обладает силой. Фаусту пришлось потратить энергию. Если расшифровать этот код — потратить свою душу. Если перевести всю формулу, тут же появится смысл.

Тяжелые брови Моргана насупились.

— Значит, ты думаешь, что кому-то придется заплатить. Кому и чем?

— Откуда мне знать? В конце книги нет справочника, где объясняется, что Марло имел в виду, когда написал слово «душа»[3]. Я могу лишь сказать, что, в общем-то, мы занимаемся тем же, чем и Фауст. И ему пришлось заплатить, но каким образом, — деньгами или как-то еще, — мы уже никогда не узнаем. Или... — Билл поднял глаза, в которых был испуг, — ...все-таки узнаем?

Морган оскалился и буркнул что-то грубое.

— Ладно, ладно. Но, так или иначе, мы делаем то, чем до нас никто не занимался, хотя... — Билл замолк. — Подожди-ка. Может быть, такое уже было. Или это просто совпадение?

Морган смотрел, как Билл шепчет не совсем понятные фразы.

— Ты спятил? — через секунду спросил он.

— Там глубоко отец лежит, — продекламировал вдруг Билл. — Как насчет этого?

Кости стали, как кораллы,

Жемчуг вместо глаз блестит,

Но ничего не пропало.

По-морски лишь изменилось.

В чудо-клады превратилось.[4]

— Забудь об этом и продолжай, — фыркнул Морган. — Что насчет прецедента?

— Ну, скажем, один раз таким уже занимались. Вот и все. И нам не помешает, если мы воспользуемся тем, что узнали наши предшественники. Многого мы не найдем. В легендах все зашифровано. Но мы точно знаем, что кем бы на самом деле ни были Фауст и Мефистофель, и как они добились того, чего и мы, у них возникли проблемы. Казалось, что, до определенного момента, эксперимент протекал успешно, но затем все пошло прахом. В легендах говорится, что Фауст потерял душу. Что это значит, по правде, я не знаю. Но, думаю, наши опыты уже показывают первые признаки того, что мы теряем контроль, и могу предположить, что однажды мы узнаем, что скрыто в шифре. Но я не хочу ради этого пожертвовать отцом.

— Мне очень жаль. — Морган вытащил изо рта недокуренную сигарету. — Есть ли смысл говорить, что у тебя просто разыгралось воображение? Или ты уже приравнял меня к Мефистофелю?

— Сомневаюсь, что тебе нужна его душа, — улыбнулся Билл. — Но, знаешь, пару веков назад у тебя бы возникли проблемы. В гипнозе есть нечто... магическое. Особенно, в том, которому ты подвергаешь Руфуса. — Внезапно он посерьезнел. — Тебе приходится уводить его разум... очень далеко. Но что он там находит? Как выглядит время? Каково это — стоять лицом к лицу со временем?

— Ой, кончай, Билл. Лучше переживай за свой разум, С Руфусом все в порядке.

— Точно, Мефисто? Уверен? Ты знаешь, куда уходит его разум, когда ты вводишь отца в гипноз?

— Откуда мне знать? Никто не знает. Сомневаюсь, что Руфусу самому это известно, даже когда он спит. Но это работает. Только это имеет значение. Время нельзя ощутить, если только мы не вообразим его.

— Знаю. Его не существует. По Руфус видел его. Руфусу отлично известно, что это такое. Руфусу... и Фаусту.

Билл посмотрел на фотографию, стоящую на каминной полке.

Весна в этом году пришла рано. Дожди смыли остатки снега, и длинная извилистая улица за окнами дома Уэстерфилдов уже начала скрываться в распускающей листве. Привычным образом зима уступала дорогу весне, но в первый раз в современной истории человека за зимой жизни следовала невероятная осень.

Билл больше не думал о человеке в спальне, как о своем отце. Он стал Руфусом Уэстерфилдом, приятным на вид незнакомцем, хотя память поспевала за обратным движением времени, и в разговоре он казался совершенно обычным. Руфус был здоровым, энергичным и красивым незнакомцем. Плоть вернула себе молодость, чтобы заполнить подтянутое тело, которое помнил Билл. Ему не казалось, что отец в молодости был таким физически крепким, но, разумеется, стоит учесть, что медицина сильно продвинулась за это время. И, как напомнил Морган, суть была не в том, чтобы воссоздать молодого Руфуса, а в том, чтобы просто вернуть его утраченные силы.

Изменения лица удивляли больше всего. Тело человека может измениться и по нормальным причинам, но вот лицо, форма лба, носа и подбородка всегда одинаковы. Но в случае Руфуса выходило иначе.

— Его и, правда, будто подменили, — признал Морган.

— Пару месяцев назад, — заметил Билл, — ты отрицал это.

— Не совсем так. Я отрицал то, как ты это толковал. И до сих пор отрицаю. Изменения произошли по определенным причинам, вполне ясным причинам, не имеющим ничего общего с магией, воздействием гипноза или договору с дьяволом. Мы просто пока не знаем, что вызвало эти изменения.

— Самое странное то, что Руфус, кажется, не замечает, что стал другим, — пожал плечами Билл.

— И очень хорошо, мой друг, что он не знает об этом.

Билл задумчиво посмотрел на Моргана.

— Нужно подождать. — Он замялся. — Мы не можем позволить себе лезть в... в противоречия разума, пока не убедимся насчет тела. Нельзя привлекать кого-то со стороны, по крайней мере, пока у нас есть хоть какой-то выход. Нам будет сложно объяснить психиатру, что скрывается за этими отклонениями.

— Иногда, — сказал Морган, — я жалею, что мы решили никому не рассказывать об этом. Но, думаю, у нас не было выбора. И не будет, пока мы не сможем написать «что и требовалось доказать».

— До этого нам предстоит сделать еще очень многое. Если у нас, вообще, получится. Если сила потока времени не окажется слишком мощной для нас, Пит...

— Опять занервничал? Не волнуйся, Руфус остановится на тридцати пяти. Еще одна серия уколов, затем, скажем, месяц на восстановление гормонального баланса, и он будет стареть вместе с нами. Если бы он не был твоим отцом, ты бы так не дергался.

— Может, и не дергался бы. Может, ты и прав. — В голосе Билла послышалось сомнение.

Майским утром они снова оказались в гостиной. И, когда Морган поднял голову, чтобы заговорить, открылась дверь, и в комнату вошел сорокалетний Руфус Уэстерфилд.

Он выглядел очень солидно и обладал красотой мужчины средних лет. К его волосам вернулся насыщенный темно-рыжий цвет, теряющий яркость над слегка косыми бровями. Черные глаза в глубоких глазницах тоже были раскосые, и их взгляд не напоминал ни одного Уэстерфилда, родившегося до этой поры. Лицо и мысли также были совершенно чуждыми Уэстерфилдам. Но сам Руфус не замечал подобные мелочи.

Идя по комнате, он что-то насвистывал.

— Какое прекрасное утро, — радостно сказал он. — Прекрасный мир. Вам, молодым, этого не понять. Только старик, которому выпал шанс снова стать молодым, может оценить все это.

Он раздвинул занавески, чтобы взглянуть на новые листочки и свежесть мая.

— Руфус, — внезапно спросил Морган, — что это за мелодия?

— Какая мелодия? — Руфус бросил через плечо удивленный взгляд.

— Та, что вы насвистываете. Скажите мне.

— Не знаю, — задумчиво нахмурился Руфус. — Какая-то старая. — Он просвистел еще пару тактов странной, едва слышимой мелодии.

— Вы обязаны знать ее — она была очень популярной в свое время. Слова... — Он опять замолк, черные глаза прищурились, уставившись в пустоту, пока он копался в памяти. — Крутятся на языке, но не могу вспомнить... Что-то на иностранном. Какая-то опера или что-то такое. В общем — легко запоминающаяся штука. — И он насвистел припев.

— Я так не думаю, — решительно заявил Билл. — Да это даже и не мелодия. Я не улавливаю мотив, если он тут вообще есть. — Затем он встретился взглядом с Морганом и затих.

— О чем вы думаете? — продолжал расспросы Морган. — Мне просто любопытно.

Руфус сунул руки в карманы и посмотрел на потолок.

— О днях своей молодости, — ответил он. — Ты это хотел узнать? Театры, вечеринки, свет и музыка. О паре хороших приятелей, с которыми я часто виделся в те дни. О девушке тоже. Интересно, как она сейчас выглядит, — наверное, уже совсем состарилась. Ее звали... — Руфус замялся. — Ее звали...

Его губы зашевелились, словно вспомнили имя, или, по крайней мере, попытались вспомнить. Затем на его лице появилось странное выражение.

— Знаете, я что-то не могу вспомнить. Что-то такое необычное, как... — Он снова пошевелил губами, но слова отказались формироваться. — Я знаю имя, но не могу его произнести, — раздражительно заявил он. — Что это такое, Пит — психическая блокировка? Ну, думаю, это неважно. Но весьма странно.

— Я бы на вашем месте не беспокоился. Со временем пройдет. Она была красивая?

На лице Руфуса появилась небольшая растерянность.

— Ох, она была просто прекрасна, прекрасна. Такая... яркая. Жаль, что я не помню ее имени. Первая девушка, которой я предложил... — Он опять замялся, а затем сказал слабым, смущенным голосом, — ...выйти за меня? Нет, не так. Совсем не так.

— Звучит ужасно, — сухо заметил Морган.

Руфус яростно покачал головой.

— Подождите. Я запутался. У меня не получается вспомнить, как они... что было...

Его голос надломился и стих. Он выглянул из окна и сосредоточился так, что его лицо искривилось, будто от боли, а губы снова зашевелились, когда началась борьба с неуступчивой памятью.

— И не брак, и не вступление в брак... нет, что-то другое... — услышал Морган его бормотание.

Через секунду Руфус повернулся обратно, выглядя растерянным и качая головой. На его лбу выступили крупные капли пота, а глаза впервые утратили насмешливую уверенность.

— Что-то не так, — просто сказал он.

Морган встал.

— Я бы так не волновался, — успокаивающе сказал он. — Важные изменения, происходящие с вами, еще не закончились, помните об этом. Через какое-то время все устаканится. Когда вы все вспомните, дайте мне знать. Мне будет любопытно.

Руфус вытер лоб.

— Странное ощущение — знать, что твои воспоминания искажены. Мне не нравится это. Девушка... все так запутано...

— Я думал, твоей первой любовью была мама, Руфус, — сказал Билл из дальнего конца комнаты. — Мы всегда слышали именно такую версию.

Руфус ошарашенно посмотрел на сына.

— Мама? Мама? О, хочешь сказать, Лидия. Ну, да, кажется, так и было... — Он замолчал на секунду, а потом снова покачал головой.

— Кажется, я вспомнил то время. Твои слова про... маму помогли мне. Я думал о своей матери. Ты все еще хранишь эти фотографии, Билл? Может быть, я вспомню то, что меня беспокоит, если увижу...

— Фотографию бабушки? Я как раз искал ее. У меня, внезапно, появилась мысль, что, может, ты... гм... становишься больше похож на родственников с ее стороны. Не знаю, почему я не подумал об этом раньше. Вот она. — Билл достал желтый металлический прямоугольник, ферротипию[5] в плюшевой рамке. — Нет, — нахмурившись, сказал он. — Она совсем на тебя не похожа. Я надеялся...

— Дай взглянуть.

Руфус протянул руку. Затем случилось нечто очень странное. Билл вложил ферротипию в ладонь отца, тот поднял ее и вгляделся в темное лицо, изображенное на металле.

— Нет! Нет! Этого не может быть! — закричал он и бросил фотографию на пол.

Она отскочила с жестяным звуком и легла на голые доски лицевой стороной вниз.

Никто ничего не сказал. Напряжение витало в воздухе добрые полминуты.

— И что заставило меня сделать это? — рассудительным тоном спросил Руфус.

Двое экспериментаторов заметно расслабились.

— Вы нам скажите, — предложил Морган. — Что это было?

Руфус посмотрел на него с замешательством в черных, раскосых глазах.

— Это просто... неправильно. Не могу сказать. Не то, что я ожидал. Совсем не то. Но я не могу вам сказать, чего я ожидал.

Руфус рассеянно осмотрел комнату.

Его взгляд остановился на окне, и он уставился на листья и ветки за верандой.

— Мне все кажется каким-то не таким, — беспомощно добавил он. — Особенно снаружи. Не знаю, почему, но стоит только взглянуть, и я сразу понимаю, что все это неправильно. С первого взгляда. После этого все становится, как раньше. Но на минуту... — Руфус неловко пожал плечами и с мольбой во взгляде посмотрел на сына.

— Что со мной не так, мальчики?

Секунду никто из них ничего не говорил.

— Не о чем волноваться, — сказал Билл, и Морган вздохнул, соглашаясь. — Твоя память еще не поспевает за телом, вот и все. Через некоторое время все станет на свои места. Постарайся не думать об этом.

— Попробую.

Руфус снова озадаченно осмотрел комнату.

На секунду ему показались незнакомыми не только дом и улица, но и собственное тело. Он выглядел таким красивым и прилизанным, таким уверенным в своем месте в этом мире. Но за этим фасадом не было ничего, кроме замешательства.

— Думаю, мне стоит прогуляться, — сказал он и направился к двери.

Земля обетованная

По дороге Руфус остановился и поднял с пола ферротипию лица матери, на секунду замерев, чтобы снова взглянуть на незнакомую фотографию. С сомнением покачав головой, он поставил ее на место.

— Не знаю, — пробормотал он. — Просто не понимаю.

Когда дверь закрылась за ним, Морган посмотрел на Билла и присвистнул.

— Ну, тебе лучше достать журнал, — посоветовал он. — Нам надо все записать прежде, чем мы забудем, что случилось.

Билл невесело взглянул на него и вышел из комнаты, не сказав ни слова. Когда он вернулся с большой записной книжкой, в которую они подробно записывали все, что касается эксперимента, лицо его хмурилось.

— Ты понимаешь, как важно все, что сейчас произошло? — спросил Билл. — Руфус не помнит свое прошлое. У него и не было такого прошлого. Такие вещи невозможно забыть. Он вырос в семье священника. И верил, что театр это дом греха. Он часто говорил мне, что первый раз побывал в театре только через несколько лет после того, как женился. Он не мог знать девушку, которая... «вся светилась». У него никогда не было интрижек — мама была его первой и единственной любовью. Он любил повторять это. И он говорил правду. Я уверен в этом.

— Может быть, он вел двойную жизнь, — с сомнением предположил Морган. — Ты же знаешь пословицы о сыновьях священников.

— Кто угодно, но только не Руфус. Он просто не такой.

— Откуда ты знаешь?

Билл посмотрел на Моргана.

— Ну, мне всегда казалось, что Руфус был...

— Так ты уверен? Или просто повторяешь чужие слова? Тебя же там не было, не так ли?

— Разумеется, — с иронией ответил Билл, — не было, пока я не родился. Давай тогда предположим, что до этого времени Руфус был черным магом, Джеком Потрошителем, или Питером Пэном. Если начать выдумывать совсем невероятные вещи, можно построить прекрасную теорию, что до моего рождения мира не существовало, и придерживаться ее, потому что никто ее не опровергнет. Но нас не интересует слепая вера. Мы имеем дело с логикой.

— С какой логикой? — поинтересовался Морган, с мрачным, встревоженным видом.

— С моей логикой. С нашей логикой. Логикой гомо сапиенса. Или ты намекаешь на то, что Руфус... — Билл не закончил мысль.

— Я хочу так думать, — подхватил ее Морган. — Мне кажется, в молодости Руфус был другим.

— С двумя головами? — легкомысленно спросил Билл и через некоторое время продолжил уже более серьезно. — Нет, ты ухватился не за ту идею, что между нами и Руфусом может быть... ну, некая биологическая разница, некая мутация, с возрастом закалившая его. Но твоя теория не выдерживает никакой критики. Руфус жил в этом городе большую часть своей жизни. Люди узнали бы, что у него... две головы.

— Ах, да, конечно. Ну, тогда... все могло быть менее заметным. Даже сам Руфус мог не знать об этом. Успешные малозаметные мутации обнаружить очень трудно, потому что они прошли успешно. Например, другой, более эффективный метаболизм, или немного улучшенное зрение. Человек с таким зрением вряд ли поймет это, потому что будет считать, что у всех остальных такие же глаза. И, разумеется, он никогда не пойдет к окулисту, поскольку с его глазами и так все в порядке.

— Но Руфус проходил проверку зрения, — заметил Билл. — И все остальное тоже. Мы же провели полный осмотр. Все было в пределах нормы.

Морган прикусил нижнюю губу, и, судя по выражению его лица, ему не понравился ее вкус.

— Да, в норме, на момент исследования. Но что было в девяностые годы? Я лишь хочу сказать, что невозможно понять, были ли у него какие-нибудь небольшие отклонения от нормы с самого раннего детства, которые уже к юности могли исчезнуть. Но потенциал-то остался, как болезнетворные микробы, прячущиеся за здоровой тканью и ждущие падения иммунитета, чтобы снова вырваться на свободу. Возможно, это происходит чаще, чем мы думаем. Возможно, такое происходит почти со всеми. Мы точно знаем, что для каждого родившегося ребенка существует множество других вариантов развития, при которых он превратился бы в нежизнеспособный плод. Они отбрасываются слишком рано, чтобы их можно было заметить. Вероятно, даже в обычном ребенке, еще до того, как он становится подростком, происходят некоторые подстройки, что прекрасно подходит к нашему случаю. И, когда кто-то занимается чем-то столь же революционным, как то, что делаем мы, слабые места — там, где произошла подстройка, — сразу вылезают наружу. Похоже на то, как микробы выбираются на свободу, и старое заболевание возвращается. Я смешал свои метафоры. Тут нет идеальной аналогии. Меня хоть немного было понятно?

— Лучше бы не было, — поморщившись, сказал Билл. — Не нравится мне это.

— На этой стадии мы только и можем, что гадать. Гадать... и ждать. Без контролирования ничего сказать нельзя, а мы ничего не контролируем. Есть только Руфус. И...

— И Руфус меняется, — закончил за него Билл. — Он превращается в кого-то другого.

— Не говори глупости, — резко сказал Морган. — Он превращается в Руфуса, вот и все. Руфуса, которого мы никогда не знали, настоящего Руфуса. Я предполагаю, что большая часть подстроек происходят в молодости, но он не зайдет так далеко. Я лишь хочу сказать, что истории про его прошлое могут быть... ну, не совсем точными. Сейчас он запутался. Нам придется подождать, пока изменения не прекратятся, а его разум не прочистится и не сможет понять, что произошло на самом деле.

— Руфус меняется, — словно не слушая, упрямо повторил Билл. — Он возвращается в прошлое, и мы не знаем, когда это закончится.

— Уже закончилось. Он на последней серии препаратов. У тебя же нет причин думать, что он не остановится на тридцати пяти, не так ли?

Билл отложил журнал и задумчиво посмотрел на него.

— Причин нет, — сказал он. — Только... течение очень сильно. Биологическое время течет очень быстро, когда приближаешься к точке назначения. Как река перед водопадом. Интересно, можно ли зайти слишком далеко. Может быть, есть точка, после которой уже нельзя вернуться. Да, я паникую, Пит. У меня ощущение, что мы оседлали тигра.

— А теперь ты мешаешь метафоры в кучу, — сухо сказал Морган.

— Он больше не пускает меня в свою комнату, — сказал Билл в июне.

— Что еще? — вздохнул Морган.

— Ремонтники закончили два дня назад. Темно-фиолетовые портьеры на всех стенах. Я уверен, что они посчитали его сумасшедшим, но спорить не стали. Теперь он повесил старые часы, над которыми долго колдовал, где-то нашел стол с шахматной доской и производил на нем странные расчеты.

— Какие расчеты?

— Откуда мне знать? — раздраженно пожал плечами Билл. — Я думал, ему становится лучше. Эти периоды... ложных воспоминаний, казалось, не беспокоили его в последнее время. Или, если и беспокоили, то он не говорил об этом.

— А когда был последний раз?

Билл открыл ящик стола и раскрыл журнал записей.

— Десять дней назад он сказал, что вид из окна какой-то не такой. А комната некрасивая, и он не понимает, как прожил в ней все эти годы. Именно тогда он начал жаловаться на боли.

— А-а, «усиливающиеся боли». И они начали появляться в определенных местах — когда?

— Неделю назад. — Билл нахмурился. — Мне это не нравится. Я думал, они связаны с желудком — и все еще так считаю. Но у него вообще не должно быть никаких проблем. Его здоровье идеально. Последние рентгеновские снимки...

— Получены неделю назад, — напомнил Морган.

—Да, но...

— Если у него продолжает болеть живот после еды, возможно, что-то случилось лишь пару дней назад. Помни, Руфус уникален.

— Да, это так. Ну, я начну заново, если смогу поймать его. В последние дни он стал очень скрытным. У меня больше не получается застать его.

— Его сейчас нет? Я бы хотел взглянуть на его комнату.

— Ничего ты там не выяснишь, — кивнул Билл. — Но давай поднимемся.

Фиолетовые портьеры на секунду скрыли дверь из виду, словно комната пыталась удержать людей снаружи. Затем дверь открылась, и порыв ветра из зала заставил четыре стены ходить волнами и содрогаться темно-фиолетовыми складками, словно какие-то невидимые существа побежали прятаться, как только вошли люди. Фиолетовое свечение, пробивающееся через шторы на окнах, было единственным, что освещало комнату, пока Билл не прошел и не раздвинул их. Затем вошедшие смогли лучше разглядеть большую резную кровать, комод и несколько стульев.

У кровати стоял шахматный столик, и в квадратах мелом были нацарапаны какие-то пометки. А рядом со столиком находились часы — старомодное украшение каминной полки, наполнявшее комнату странным икающим тиканьем.

— Забавно, — послушав часы пару секунд, сказал Морган. — Интересно, это совпадение? Ты слышишь едва заметный стук между тиками?

Они снова прислушались. Тик—ти—так, шли часы.

— Они очень старые, — сказал Билл. — Возможно, с ними что-то не так. Вообще, я хотел, чтобы ты посмотрел на секундную стрелку. Видишь?

Длинная стрелка поворачивалась очень медленно. Она не соответствовала ходу двух других. Суть предположения состояла в том, что Руфус где-то нашел ее и весьма бессмысленно добавил к изначальной конструкции, поскольку, пока они смотрели, стрелка прыгнула на три секунды, а потом продолжала медленно ползти. Чуть дальше она прыгнула снова. Затем, совершив почти полный оборот, скакнула на пять секунд.

— Надеюсь, Руфус не засекает по ним время, — пробормотал Морган. — К счастью, он не зарабатывает себе на жизнь починкой часов. В чем тут смысл?

— Хотел бы я знать. Разумеется, я спрашивал, и он ответил, что просто чинит их. По крайней мере, это походило на правду. Смотри, вот тут кое-что странное. — Билл наклонился и открыл стеклянную дверцу. — Приглядись. Совсем крошечные. Тут и вон там, видишь?

Нагнувшись, Морган различил на циферблате часов, расположенные на разном расстоянии от цифр, группы очень маленьких цветных отметок. Красные, зеленые и коричневые, крошечные и замысловатые, с загнутыми хвостиками, словно в персидской письменности. Они шли по всему циферблату, разноцветные и загадочные. Морган дернул себя за усы и присмотрелся к неправильной секундной стрелке, идущей рывками. Всякий раз, когда она прыгала, то оказывалась над одним из разноцветных иероглифов.

— Это не может быть совпадением, — через секунду сказал Морган. — Но в чем смысл? Что показывает эта стрелка? Ты спрашивал его?

Билл пристально посмотрел на друга.

— Нет, — наконец, ответил он, — не спрашивал.

— Почему же? — прищурившись, спросил Морган.

— Не знаю. Может быть... может быть, я не хотел знать. — Он закрыл стеклянную дверцу. — Выглядит безумно. Но когда дело доходит до приборов, измеряющих время... Ну, я бы не удивился, узнав, что Руфус знает об этом побольше нас. — Билл сделал паузу. — Ты отправил его разум исследовать время, — сказал он почти осуждающим тоном.

— Ты теряешь видение ситуации в целом, Билл, — покачал головой Морган.

— Возможно. А... что ты думаешь о шахматном столике?

Они тупо посмотрели на столик. Расположение аккуратных отметок в квадратах не имело никакой закономерности, хотя казалось, что для разума, сделавшего их, предназначение черточек было весьма ясным.

— Может, он просто пытался решить какую-то шахматную задачу, а? — предположил Морган.

— Я уже подумал об этом. Я как-то спросил его, не хочет ли он сыграть партию, а он ответил, что не умеет играть, и не желает тратить время, чтобы научиться. Именно тогда он выгнал меня из комнаты. Возможно, это как-то связано с часами. Знаешь, что я думаю, Пит? Если часы измеряют время, то, может быть, квадраты измеряют дни. Как календарь.

— Но почему Руфус не взял для этого обычный календарь?

— Не знаю. Я не психиатр. Впрочем, у меня есть одна мысль. Предполагаю, что во время сеансов гипноза ему показалось, будто он видел нечто, которое... встревожило его. Скажем, он, действительно, что-то увидел. Постгипнотические приказы не позволяют ему сознательно вспомнить это, но подсознательно он еще встревожен. Не могло ли это выразиться в бесцельной работе с предметами, связанными со временем? И если да, думаешь, он сможет внезапно вспомнить, что кроется за его действиями?

Морган серьезно посмотрел на Билла через столик и икающие часы.

— Послушай. Послушай меня. Ты теряешь здравый взгляд на вещи. Ты ничем не поможешь Руфусу, если позволишь себе застрять в болоте мистицизма.

— Пит, что ты знаешь о Фаусте? — внезапно спросил Билл.

Если он ожидал услышать негодование, то весьма удивился.

Морган скривился, вокруг его рта собрались глубокие морщины.

— Да. Я почитал про него в энциклопедии. Интересно.

— Давай на минуту предположим, что в основе легенды лежит реальный факт. Предположим, что три сотни лет назад жили два человека, устроивших тот же эксперимент и записав результаты неким шифром. Ничего не напоминает?

— Да, в общем-то, ничего, — нахмурился Морган. — В основе легенды лежит старая средневековая легенда, что знание — это зло. «От древа познания добра и зла, не ешь плоды его». Фауст, как и Адам, соблазнился, вкусил плод и был за это наказан. Мораль достаточно проста и заключается в том, что знать слишком многое — это то же самое, что идти против Бога и природы, и за этим последует кара.

— Да, все так. Фауст расплатился своей душой. Но суть в том, что эксперимент пошел гладко только в самом конце, а затем внезапно прекратился. Мефистофель не выписывал никаких счетов и не забирал награду. Их опыт сразу же отклонился от изначального плана — как и наш. Фауст был умным человеком. Он не стал бы менять свою бессмертную душу на краткий миг на земле. Это бы не стоило того. Дело в том, что Фауст не воспринимал Мефистофиля всерьез, пока не стало слишком поздно. Он намеренно позволил Мефистофелю позволить ему купаться в показной роскоши, совершенно точно зная, что полученное удовольствие не будет ничего значить. И это так, иначе сделка была бы недействительной. Именно тогда Фаусту, действительно, начало нравится то, что предлагал Мефистофель, и он отдал душу, но не в самом конце, а когда было уплачено по счетам. — Билл многозначительно ударил по шахматному столику.

— А шифр может точнее указать на то, что все вышло из под контроля с самого начала? — спросил Морган.

— Все, что нам нужно сделать, — узнать, что скрывается за словом «душа», — прищурившись, ответил Билл.

— У тебя уже есть какие-нибудь варианты? — с сарказмом поинтересовался Морган. — Меня больше беспокоишь ты, Билл, а не Руфус. Я уж начинаю думать, правильно ли мы выбрали подопытного. Ты слишком близок к Руфусу.

Морган удивился, заметив реакцию Билла. Он увидел, как тот слегка нахмурился, снова стукнул по столику, затем подошел к окну и вернулся обратно. Морган ждал.

— Не совсем, — вскоре сказал Билл. — Мы с отцом никогда не были особенно близки. Он не такой человек. А вот Руфус другой. У него есть тепло, которого так не хватало отцу. Мне он нравится. Но дело не только в этом, Пит. В наших отношениях есть то, что влияет на меня так же, как и на Руфуса. Это нечто физическое. Руфус — мой ближайший родственник, хотя внешне он мне совсем не знаком. Половина моих хромосом — его. Если бы я ненавидел его, то все равно был бы связан этим наследием. Сейчас с ним происходит то, что, насколько мы знаем, никогда раньше не происходило ни с одним человеком. В итоге, получается так, что, когда ты уводишь его с привычного курса человеческого поведения, то уводишь и меня. Я больше не могу смотреть на эксперимент со стороны. — Билл засмеялся так, словно за что-то извинялся. — Мне продолжают сниться реки. Глубокие, быстрые реки, текущие все быстрее и быстрее и падающие в бездну, которой никак нельзя избежать.

— Такие сны — символ... — начал Морган.

— О, разумеется, я знаю теорию Фрейда. Но река является символом сама по себе. Иногда на плоту Руфус, иногда я. Но бурный поток никогда не отпускает нас. Мы заплыли слишком далеко, чтобы можно было вернуться. Я думаю, а что, если...

— Кончай думать. Ты слишком много работаешь. Тебе нужно отдохнуть от Руфуса и всего, что с ним связано. После этого сделай рентгеновские снимки и выясни, что с ним не так, если, конечно, какое-то время не будешь с ним контактировать. К тому времени, Руфус уже снова начнет стареть, и ты забудешь о реке и начнешь видеть сны о змеях, зубах или еще о чем-то обычном, по Фрейду. Договорились?

— Хорошо, — с сомнением кивнул Билл. — Я попробую.


Три дня спустя, в лаборатории Уэстерфилдов, Морган поднес рентгеновский снимок к лампе и прищурился, разглядывая темный лабиринт очертаний брюшной полости Руфуса. Он смотрел довольно долго, и его рука уже начала дрожать к тому времени, как он осторожно положил пластину и исподлобья посмотрел на Билла. На лице Моргана было выражение недоумения, граничащего со страхом.

— Ты подделал его!

Билл сделал слабый жест.

— Как бы я хотел, чтобы так оно и было.

Морган одарил его еще одним проницательным взглядом и опять повернулся к свету, чтобы посмотреть на снимок еще раз. Его рука все еще дрожала. Он придержал ее второй рукой и присмотрелся. Затем взял другую пластину и взглянул на нее.

— Это невозможно, — заключил Морган. — Такого еще никто не видел. Невероятно.

— Упрощение... — неуверенным голосом начал Билл.

— Чудо, что он вообще способен переваривать пищу, с такой-то пищеварительной системой. Не то, чтобы я, разумеется, поверил этому хоть на минуту.

— Все упрощено, — продолжал Билл, словно не слыша Моргана. — Даже кости. Даже ребра. Они гнутся, как у детей, и наполовину представляют собой хрящи. Увидев это, я задумался. Я смерил ему температуру, чисто интуитивно, и оказалось, что у него больше сорока по Цельсию. Щитовидка Руфуса просто сжигает его. Но, Пит, кажется, это не наносит ему никакого вреда! Ни потери веса, ни увеличения аппетита, спит, как младенец... да и мои нервы расшатаны вдвое больше, чем у него.

— Но... это же невозможно.

— Знаю.

Молчание.

— Нашел еще что-нибудь?

— Не знаю, — беспомощно пожал плечами Билл. — После увиденного, мне уже было страшно проводить другие тесты. Правда, Пит — мне было страшно.

Морган отложил вторую пластину и повернулся спиной к столу. Впервые в его движениях появилась неуверенность. Он перестал быть человеком, уверенным в своих действиях.

— Да... — нерешительно сказал он. — Начнем завтра и проведем полный осмотр. Думаю... Думаю, мы узнаем, в чем...

— Все без толку, Пит. Ты же сам это видишь. Мы запустили то, что нельзя остановить. Он проплыл по реке слишком далеко, и поток уже не отпустит его. Все основные жизненные процессы, протекающие в молодости очень быстро, теперь несут его быстрее, чем мы можем уследить. Бог знает, куда это приведет — уж точно не туда, где кто-то уже бывал... но он попал в поток времени, и мы ничего не можем поделать с этим.

Секунду спустя Морган кивнул.

— Ты был прав, — сказал он. — Ты был прав с самого начала, а я ошибался. Что теперь?

Билл сделал жест, выражающий тщетность любых попыток.

— Понятия не имею. Это все еще твоя затея, Пит. Я просто помогаю тебе. Я увидел опасность первым, потому что... ну, может быть, потому что Руфус — мой отец, и я ощущаю... какую-то связь между нами. Когда он сошел с курса, я физически почувствовал это. Это что-нибудь объясняет?

Морган сел, испытывая внезапную усталость, словно все его мышцы резко ослабели. Но голос, после мгновения растерянности, снова стал твердым.

— Нам предстоит это выяснить. Давай посмотрим.

Он зажмурился глаза и протер закрытые веки дрожащими пальцами. Снова повисло молчание. Вскоре Морган поднял голову.

— Руфус менялся с самого начала, — сказал он. — Раньше я предполагал, что наши препараты каким-то непонятным образом перемешали его хромосомы и гены, и он стал возвращаться к предкам, о которых мы ничего не знали. Но сейчас я думаю, а что, если...

Морган замолчал, на его лице появился испуг. Он с выпученными глазами уставился на Билла.

— А что, если... — беззвучно повторил он, словно его губы прошептали что-то бессмысленное в то время как разум убежал вперед слишком далеко, чтобы закончить мысль.

После этого Морган встал внезапным, резким движением и начал расхаживать по комнате быстрыми шагами.

— Нет, — пробормотал он, — это безумие. Но...

Билл смотрел на него еще пару секунд.

— Раньше у меня была такая же мысль, — тихонько сказал Билл. —Но я боялся говорить об этом.

Голова Морган дернулась вверх, и он посмотрел на Билла. Их глаза встретились, и во взгляде Моргана был трепет.

— Может быть, хромосомы перемешались... слишком сильно? И сложились... совсем по-другому?

— Ты видел рентген, — осторожно сказал Билл.

— Давай выпьем, — ответил на это Морган.

Когда они снова уселись, а звон льда в стаканах начал оказывать успокаивающее действие, Морган заговорил все еще напряженным голосом:

— Возможно, существует раса, представители которой похожи на Руфуса. Или когда-то существовала. Не стоит хвататься за невозможные теории до того, как закончатся нормальные объяснения. Я думал о расах с такими же внешними признаками, но сейчас на Земле таких нет, что, впрочем, не говорит о том, что их никогда не было. Как ты знаешь, ни одна раса не появилась из ниоткуда. У нас с тобой тоже были далекие предки, которые жили в Атлантиде, или, во всяком случае, были современниками атлантов. И кто знает, как выглядели они?

— Ты опять забываешь, — по-прежнему спокойным голосом напомнил Билл. — Рентген. И это может быть только начало. Он движется все быстрее и быстрее. Физиологическое время идет тем быстрее — намного быстрее — чем ближе точка отсчета. Думаешь, когда-нибудь существовала раса, походившая на Руфуса... изнутри?

Морган посмотрел на него через стекло стакана. Он набрал воздуху, чтобы сказать что-то убедительное, но затем просто выдохнул.

— Нет. Я так не думаю. Точно не на Земле.

— Хорошо, — сказал Билл. — Представь, что она не с нашей планеты.

—Как?

— Не знаю. Попробуй. Сам я боюсь. Мои идеи слишком... в них слишком легко поверить. Мне интересно, до чего додумаешься ты, если пойдешь по тому же пути. Давай... продолжай.

— Руфус... подменыш, — с трудом подобрав нужное слово, начал Морган. — Еще в глубокой древности существовали истории о подмене детей. Задолго до легенды о Фаусте. Интересно, не был ли Фауст тоже подменышем? Была ли у него та же самая потенциальная наследственная черта, которую обратный ход времени делает доминирующей? Подменыш... ребенок колдуньи... или колдунов? Хрупкие люди, невидимые, если им того хочется, живущие в ином мире... в другом измерении? В других измерениях, Билл?

Билл пожал плечами.

— Руфус не может есть то, что едим мы. Если изменения продолжатся, то на Земле уже не окажется пищи, которую он сможет переварить. Может быть, в каком-то другом месте она есть...

— Хотя, может быть, изменений больше не будет. Нельзя сказать наверняка. Неужели мы обманываем сами себя, хватаясь за фантастические истории в качестве ответа, который, возможно, нам и не нужен.

— Думаю, все-таки нужен, Пит. Во всяком случае, давай продолжать и посмотрим, что получится. Другое измерение, говоришь...

— Хорошо, предположим, что многих детей и, правда, подменили, — яростно сказал Морган. — Предположим, что гоблины существуют, и все происходит по ночам...

— «Боже милостивый, наведи нас на путь истинный». — Билл с улыбкой закончил цитату. — Используй логику, Пит. Я не ожидаю, что ты поверишь, в тыкву, превратившуюся в карету. Но если применить алхимическую формулу к идее о подменах, или легенде о Фаусте, разве это никуда нас не приведет?

— О, это не так уж и ново. Раньше считалось, что сверхъестественные существа из легенд могут быть искаженными воспоминаниями каких-нибудь пришельцев из других измерений. Но Руфус...

— Все в порядке, Пит, говори.

— Руфус может быть — по крайней мере, так кажется — наследником какого-то обитателя другого мира, — подняв губу с густыми черными усами, сказал Морган с видом намеренного самопожертвования. — Ты это хотел услышать?

— Почти.

— Это объясняет... — Морган внезапно просиял от мысли, оправдывающей его жертву. — Объясняет его реакцию на фотографию матери. Объясняет, почему ему все кажется не таким, как надо. Даже частично объясняет его невозможные воспоминания.

— Да... частично, — с сомнением сказал Билл. — Есть кое-что еще, Пит. Не знаю, что именно... просто знаю, что это не все. Это совсем не просто. Часы и календарь, — если шахматный столик, действительно, представляет собой календарь, — да, можно сказать, он ощущает схему времени, отличную от нашей, пытается восстановить нечто знакомое из его другой жизни, жизни, которую он не может вспомнить до конца. Но и это еще не все. Мы все узнаем до того, как дойдем до конца. Пит. Он возвращается. Мне страшно. Я не хочу знать об этом. Мой разум паникует, когда я задумываюсь о том, что будет дальше. Я связан с ним. Но мы все равно узнаем. Выясним. Мы еще не докопались до истины, но, когда это случится, то мы поймем, что все не так просто.

— До истины? О чем ты? Есть еще один момент, Билл. Руфус не был таким, пока взрослел естественным путем. Помнишь, мы как-то обсуждали возможность того, что врожденные отклонения исчезают при взрослении? Возможно, он столкнулся с результатами нарушения этой подстройки. Но нельзя мутировать в обратную сторону. Это просто немыслимо, вне зависимости от того, из какого мира прибыл Руфус. Можешь сказать, что он унаследовал потенциал марсианина или набор хромосом из другого измерения, но это все равно не будет служить хорошим объяснением. Мутация... расширяется, процветает, а не идет на убыль. И это должно быть справедливо для любого... — Морган замолк, его густые брови нахмурились. — Я ошибся на этот счет, — медленно начал он через некоторое время. — Ну... давай подумаем. Мое утверждение справедливо только при том же течении времени. И как раз это не подходит к Руфусу.

— Он движется против хода времени, — нахмурившись, сказал Билл, — но это же субъективно, разве не так?

— Да, начиналось так, да. Может быть, следствие влияет на причину?

— Хочешь сказать, Руфус искривляет время?

Морган не слушал. Он достал карандаш и бумагу из кармана и принялся царапать бессмысленные загогулины. Тянулись долгие секунды. Затем острие карандаша остановилось.

Морган поднял голову, в его глазах все еще была озадаченность.

— Возможно, я все понял, — сказал он. — Возможно. Послушай, Билл... На железной дороге несколько параллельных путей. По каждому безостановочно движется поезд. В соответствии с теорией параллельного времени, каждый поезд — пространственная вселенная, а пути проложены по темному полотну самого времени. Давным-давно, во тьме веков, возможно, существовал только один путь, который потом разветвился.

После того, как путей стало огромное множество, параллельные дороги объединились в небольшие группы — Нью-Йорк Централ, Пенсильвания, Южно-тихоокеанская и Санта Фе. Поезда в каждой — вселенные — грубо говоря, одинаковые. В Пенсильвании у поездов много вагонов, несущихся с головокружительной скоростью через тусклую дымку веков, но все они содержат узнаваемые разновидности гомо сапиенса. Пути разветвляются, но система — все еще единое целое. Но есть и другие группы.

У них имеется одна общая черта — нет, две. Они параллельны во времени и берут начало из одного немыслимого источника, скрытого в ошеломляющем своей невероятной загадочностью чреве пространства и времени. В начале времен...

Но в начало времен невозможно вернутся. Нельзя даже просто встать на временном пути. Потому что поезд неумолимо движется вперед, он не там, где был двадцать, пятьдесят или восемьдесят лет назад, и, если попытаться отследить пройденные шаги, то окажешься на странной дороге. Она и не совсем пространственная и не совсем временная. Возможно, тут затрагиваются... ну, назовем их измерениями — это так невообразимо чуждо для нас, что мы даже не можем представить, что это такое, если нет... различия.

Но эта дорога может быть мостом, переходом, который найдет путешественник, попытавшийся вернуться назад во времени. Это может быть канатом, ненадежно перекинутым между параллельными путями времени. Буква «N» хорошо показывает это. Вертикальные линии — пути, по которым идут поезда. А наклонная линия — это переход с Пенсильвании на Нью—Йорк Централ.

Различные компании. Различные пути. Различные... группы.

Так что невозможно вернуться в свою юность, невозможно вернуться назад, тех моментов больше нет. Они остались на путях, затерялись в сумерках, где закончил тлеть пепел Тира и Гоморры.

И дело не только в хромосомах. Не в субъективном взгляде. Но в возвращении под углом, в одно из параллельных времен, где существует какой-то другой Руфус Уэстерфилд.

Параллельность не подразумевает похожесть — только не тогда, когда вовлечены космические уравнения. Основная матрица, возможно, не меняется, но только Бог может разглядеть такое глубокое сходство. Как, например, общность между всеми млекопитающими. Млекопитающими являются как киты, так и морские свинки.

Так что, возможно, в бесконечном количестве поездов, движущихся по бесконечному числу путей, существует множество Руфусов Уэстерфилдов — но он вернулся не по пенсильванской линии.

Линия Нью—Йорк Централ была... параллельной, но гомо сапиенсам продали билеты только на пенсильванский путь.


Руфусу Уэстерфилду было двадцать пять. Он вытянулся во весь рост на качелях, висящих на веранде, и дремал жарким июльским утром. Одна рука была под головой, и он то и дело подтягивал себя за цепь, держащую качели.

Леность была лейтмотивом этого периода жизни Руфуса. Что казалось странным по контрасту с ясным, насмешливым лицом, чуть-чуть не похожим на его лицо сорока с чем-то лет назад, когда ему первый раз было двадцать пять. Тем не менее, вы бы с первого взгляда поняли, что Руфус и Билл — близкие родственники. Изменения были слишком слабыми, чтобы повлиять на это. Но черты лица Руфуса стали более острыми, и не только в физическом плане. И несовместимая с этим леность придавала ему высокомерный вид.

С учетом ситуации, это была нормальная леность, но она плохо сочеталась с молодостью Руфуса. В двадцать пять разум такой же энергичный и сильный, как и тело, и у Руфуса не должно было быть никакой вялости. Но в двадцать пять у обычного человека лишь начинается самый продуктивный период его жизни. Всю молодость он с нетерпением движется к завершению своего взросления.

Но в прошлом у Руфуса Уэстерфилда не было ничего незрелого. И его не ждала вся жизнь. Быстрый поток времени пролетел мимо него и скрылся из виду. Руфус двигался к беспомощности младенчества, а не к расцвету жизни. И каждый проходящий день ему казался длиннее и яснее, чем предыдущий. В то время как физические процессы тела шли все быстрее и быстрее, приближая его к детству, время для его разума замедлялось. Мысли юности, как писал Лонгфелло, долгие, очень долгие мысли.

Руфус вытянул руку и ловко взял с пола стакан, когда раскачивающиеся качели качнулись в нужную сторону. Лед приятно зазвенел, это был ром «Коллинс», уже пятый стакан за сегодня. Он смотрел, как на полу веранды дрожат тени листьев, и довольно улыбался, потягивая и перекатывая во рту сладковатый, крепкий напиток. По мере того, как годы шли назад, вкус ощущался все сильнее и явственнее. Рот младенца заполнен вкусовыми рецепторами, и они постепенно возвращались в рот Руфуса.

В последние два месяца он много пил. Частично потому, что ему нравилось это, а частично из-за того, что алкоголь был одним из немногих продуктов, которые его пищеварительная система могла выносить. И выпивка помогала смазать неотвязное ощущение, которому Руфус не мог дать названия, чувства, что многое вокруг него было неописуемо неправильным.

Руфус был умным молодым человеком. И к тому же обладал большой терпимостью. Он не видел смысла позволять чувству неправильности чрезмерно окрашивать его жизнь. Когда мог, то не обращал на это внимания. Отчасти это являлось просто достойным восхищения приспособлением к окружающей среде. Было ужасно жаль, что человек, через меняющиеся фазы которого так быстро двигался Руфус, останется наполовину неизвестным. Он был бы прекрасным человеком с памятью и мудростью, накопленной за семьдесят лет, энергичным умом и телом, саркастической проницательностью, и недавно развившимися теплотой и юмором. И со всеми этими захватывающими подробностями изменения, на источник которых никто до сей поры не натыкался. Руфус, вероятно, был смесью человека и сверхчеловека, наверное, взяв лучшее от каждого, но никто не сможет понять его целиком. Человек, которым он мог быть, двигался слишком быстро, чтобы толком успеть прожить жизнь Руфуса из параллельного мира. Поток, несший его вперед, нельзя остановить или замедлить.

Частично это было терпимой поправкой к жизни, позволившей ему спокойно принять то, что скоро случится. Но также можно было сказать, что он опережал развитие, только в обратном направлении. Потому что Руфус был намного умнее, чем обычный человек в двадцать пять — двадцать шесть лет, значительно опережая свои годы. Его разум находился на уровне гораздо более взрослых людей. И сейчас, приближаясь к двадцати четырем, он все еще опережал свой возраст. Но наоборот. Было заметно, как разум Руфуса медленно погружался в долгие мысли юности. Это очень помогало ему.

Приятная размытость опьянения обладала и другим эффектом. Она снижала поверхностное напряжение его разума и позволяла странным плавающим обломкам плыть дальше. Воспоминаниям и фрагментам, не имевшим места в прошлом, которое он уже прожил. Осознавая это, Руфус не прилагал усилий разрешить этот парадокс. Плывя по течению времени, он все больше приближался к тому периоду, когда человек подвергает сомнению только сверхъестественные аспекты своего мира. По существу, он принимает их, полностью полагаясь на защиту окружающих. И в Руфусе сам разум вынудил его преждевременно вернуться в состояние ума, принадлежащее детству, потому что именно в этом состоянии он мог найти самую лучшую защиту от опасности, которую его подсознание, наверное, ощутило и не позволило внешним слоям разума подозревать о ней.

На поверхности, воспоминания двух жизней, вызванные алкоголем, выплывали, сливались воедино и снова медленно тонули. В начале воспоминания другого прошлого были тонкими, как прозрачные завитки дыма, проплывающие перед лицом памяти о более четких событиях, неотличимых от реальности. Прошло много времени, прежде чем Руфус осознал, что через его разум одновременно проходят два набора воспоминаний, многие из которых были взаимоисключающими. К тому моменту, когда он убедился в этом, ему стало все равно. То, на что он не мог повлиять, происходило с непреклонной цикличностью, плавно несшей его к логическому концу, который Руфус и не пытался представить, — это случится в свое время, и он не пропустит этот миг, он был готов к нему.

Теперь воспоминания другого прошлого наложились почти на все воспоминания Уэстерфилда. Руфус смутно видел годы Уэстерфилда, видел их через туман застилающих событий, которые совсем не казались ему странными, и не более чуждыми, чем память о юности Билла и давно умершей жене. Руфус больше не мог с одного мысленного взгляда отличить, какое воспоминание принадлежало прошлому Уэстерфилда, а какое — другому. Но они были разными. Очень разными. Люди, проходившие мимо и через его воспоминания о Билле и Лидии, люди, чьи имена он знал, но еще не мог произнести, были теми, кто, возможно, сыграл огромную роль в том другом прошлом, в том другом месте.

Но они тоже скрывались за всеохватывающим безразличием, которое было его защита и тем, что его развитие опережало возраст, как и все Уэстерфилды, воспоминания о них принадлежали к периоду, который двигался слишком быстро, чтобы прочувствовать его. У Руфуса не было времени на неспешный вызов духов прошлого.

Так что он с удовольствием помнил, что не надо ничего оспаривать, а нужно лишь позволять алкоголю выпускать двойной поток воспоминаний, и давать им беспрепятственно пролетать мимо. Лица, цвета, ощущения, — он не пытался вспоминать их названия, песни... как та песня, что он напевал себе под нос под ритм качающихся качелей.

Поднявшись по ступенькам, Билл услышал песню и стиснул губы. Это совсем не походило на мелодию, поскольку являлось одной из ноющих, невозможных гармоний, которые Руфус постоянно напевал, не совсем сознавая, что делает. Слова были не английскими, он пел их отрывками, а мелодия была более чуждой, чем какофония восточной музыки. Билл попытался понять, о чем поется в песне, но быстро сдался. Он частенько так поступал за последний месяц, с тех пор, как стало очевидно, что Руфус не остановится на тридцати пяти, что должно было стать концом его путешествия во времени. Билл встретил неудачу на полпути и сделал это со всей невозмутимостью, которую смог призвать. Не оставалось ничего, кроме как достойно принять поражение.

Руфус на качелях казался спящим. Веки закрывали раскосые черные глаза, а лицо не выражало ничего, кроме расслабленности. Билла беспокоило, что, хотя оно больше не походило на лицо Уэстерфилда, но все равно имело нечто общее с его собственным. Снова и снова он с беспричинной тревогой чувствовал, что, по мере изменения внешности Руфуса, тот начал приобретать черты лица Билла. Разумеется, это было не так, поскольку ужасные перемены заключались не просто в том, что лоб и скулы стали другими, но эффект все равно приводил в замешательство.

Руфус не открыл глаза, когда шаги его сына застучали по полу веранды.

— Собираешься сегодня вечером пойти на свидание, Билл? — лениво спросил он.

— Нет, спасибо, только не с одной из твоих девушек. Я знаю, когда мне лучше устраниться.

Так и не поднимая век, Руфус засмеялся глухим, ленивым смешком, обнажив белые зубы. Затем слегка пошевелился и все же взглянул на сына. Билл ощутил, как его внезапно сковал ужас. Было очень неприятно взглянуть в эти глаза без предупреждения.

Поскольку, хотя веки поднялись, Руфус смотрел непосредственно черными взглядом, который когда-то был насмешливым, а теперь только ленивым и самодовольным. Его глаза закрывало нечто тонкое и непроницаемое, нечто, медленно отодвинувшееся назад, с неторопливостью кошачьего или совиного взгляда. Не так давно у Руфуса появилась мигательная перепонка, третье веко.

Если он знал об этом, то не подавал вида. Он радостно улыбался. Перепонка отодвинулась и исчезла, словно ее вообще не было. Руфус вытянулся и встал с размеренной, медленной гибкостью, и Билл на секунду сумел забыть о том, что только что видел.

Тело Руфуса имело прекрасную мускульную координацию, которая теперь выглядела как-то театрально. А организм внутри, наверное, невероятно отличался от человеческого. Билл не проверял, что изменилось за последние пару недель, хотя изменения, наверняка, происходили ежеминутно. С чисто научной точки зрения, Билл должен быть в восторге из-за того, что происходит. Но не был. Он принял факт провала, потому что должен был так сделать, но узнавать причины такого исхода ему совсем не хотелось. Дело не только в нерешенной загадке. А в том, что в этом тесно замешана его собственная плоть и кровь. Как человек с неизлечимой болезнью может скрывать свою немощность, так и Билл не будет дальше разбираться в невозможных вещах, меняющих тело, которое на половину принадлежало ему.

Руфус смотрел на него и улыбался.

— Как ты состарился, — пробормотал он. — И ты, и Пит. Я помню, когда вы были мальчишками, два-три месяца назад. — Он зевнул.

— У тебя сегодня свидание? — спросил Билл.

Молодой Руфус кивнул, и на мгновение его черные глаза почти закрылись, а третье веко сонно скользнуло вперед, полуприкрывая радужную оболочку. Он выглядел, как осторожный, враждебно настроенный кот. Билл не мог смотреть на него. К этому времени Билл стал безразличным к этим меняющимся парадоксам, и его уже не шокировало хладнокровие Руфуса, но он все еще не мог спокойно смотреть на его глаза, этот новейший признак ненормальности.

— Не выгляди таким самодовольным, — коротко сказал он и быстро ушел в дом, позволив двери громко захлопнуться за ним.

Земля обетованная

Руфус приоткрыл глаза, и дополнительное веко отъехало назад, но не до конца. Он посмотрел вслед сыну, но как-то без особого интереса, как человек, смотрящий за уходящим котом, равнодушным к чужому виду взглядом.

Этой ночью Руфус пришел домой поздно и очень пьяным. Морган с Биллом ждали в гостиной, и молча вышли встречать такси, привезшее Руфуса. Его обмякшее тело было грациозным даже в таком состоянии. Водитель был чуть ли не в истерике. Он боялся трогать своего пассажира. Было невозможно понять, почему — наверное, из-за чего-то, что Руфус сделал или не сделал, а, может быть, только сказал по пути домой.

— Что он пил! — продолжал спрашивать водитель, делая акцент на последнее слово. — Что он мог такое пить?

Они не знали, что ответить на это, и так и не получили вразумительного ответа от водителя. Такси уехало, как только Билл заплатил, — водитель отказался прикасаться к деньгам из бумажника Руфуса, — скорее даже не уехало, а умчалось, взревев двигателем.

— Раньше так уже было? — спросил Морган через поникшую набок темно-рыжую голову Руфуса.

Билл кивнул.

— Не так плохо, разумеется. Он... вспоминает... разные вещи, когда напьется, знаешь ли. Может быть, в этот раз Руфус вспомнил нечто крупное. Он всегда снова забывает это, и, может, оно и к лучшему.

Руфус между ними зашевелился, что-то пробормотал, но не на английском языке, и взмахнул обеими руками, неудачно сделав всеохватывающий жест, словно перед ним раскинулось что-то огромное. Он звонко засмеялся, совсем не как пьяный, и тут же обмяк.

Они положили его на большую резную кровать наверху, в комнате с фиолетовыми шторами. Руфус лежал распластавшись, как ребенок, его знакомое лицо странным образом напоминало твердую маску, под которой не было ничего. Они уже повернулись, чтобы оставить его одного, оба с поджатыми губами и в замешательстве, но остановились посреди комнаты, когда Билл вдруг принюхался.

— Парфюм? — с удивлением спросил он.

Морган поднял голову и тоже принюхался.

— Жимолость. Очень сильный запах.

От сладкого, тяжелого запаха их внезапно начало подташнивать. Они развернулись. Руфус дышал с открытым ртом, и аромат возле него был почти осязаем. Они медленно вернулись к кровати.

Благоухание ударило им в лицо. Запах алкоголя совсем не чувствовался, но сладость жимолости ощущалась так сильно, что почти оставляла на языке привкус сахара. Оба тупо переглянулись.

— Любой другой просто задохнулся бы, — наконец, сказал Морган. — Но мы не сможем отделить от него источник запаха, не так ли?

— Я открою окна, — сдержанно ответил Билл. — Мы понятия не имеем, что может навредить ему.

Когда они вышли из комнаты, шторы колыхались на ветру, дующему из окон, а стены в комнате, казалось, содрогались. Не считая икания часов с длинной, скачущей секундной стрелкой, в тишине было слышно лишь ароматное дыхание Руфуса. Когда Билл с Морганом подошли к двери, аромат, выдыхаемый Руфусом, немного изменился. Было невозможно сказать, стал аромат приятнее или нет, произошла необъяснимая перемена запаха, как цвет может едва заметно менять оттенки. Но новый запах был не похож на что-либо, что когда-нибудь вдыхал человек.

Билл ненадолго остановился, встретился взглядом с Морганом, затем пожал плечами и вышел.

— Он быстро движется, — заметил Морган в кабинете внизу и некоторое время молчал. — Может, я лучше посижу там, Билл, пока все не закончится.

— Да, было бы неплохо, — кивнул Билл. — Осталось недолго. Думаю, очень недолго. Они растут так быстро... можно практически увидеть, как растет ребенок. А Руфус сжал годы в недели.


Биологическое время течет, как река, у источника поток уже и быстрее. И восприятие времени становится яснее и замедляется с каждым проходящим днем. Руфус неумолимо возвращался в свое первое детство — или, возможно, третье, если считать все, хотя память о древнем прошлом уже почти исчезла. В молодости, как и в старости, забывчивость туманила его спокойный разум, отчасти потому, что дни зрелости остались далеко позади, но частично еще и потому, что его сознание медленно возвращалось в безмятежную незрелость детства. Быстро мчась по ускоряющемуся потоку, Руфус возвращался к нестабильности юности.

Теперь его, казалось, охватила странная спешка. Она походила на беспричинный инстинкт у животных, заставляющий их рыть нору для потомства, врожденный феномен, вне зависимости от того, с какой стороны двигаться к этому событию, казалось, вызывал интуитивное знание того, что грядет, и что будет для этого нужно.

Руфус начал оставаться в своей комнате все дольше и дольше, возмущаясь на вторжение и вежливо сопротивляясь ему. Что он делал, было трудно понять, но на шахматном столике было много меловой пыли. И он продолжал работать с часами. Теперь у них было четыре стрелки, на циферблате появились концентрические круги, а лишняя стрелка стала пятном, вращающимся по раскрашенному циферблату. Все это могло показаться типичной одержимостью молодого разума техническими новинками, если бы не спешка, которую не ощущает ни один нормальный ребенок.

Было нелегко установить, что еще происходит с быстро меняющимся телом Руфуса, поскольку он противился любым обследованиям, но все-таки им удалось обнаружить, что его метаболизм невероятно ускорился. Он не проявлял типичных признаков гипертиреоза[6], но малые железы в его горле быстро вытесняли все остальные, развившиеся давным-давно, во времена его первого детства.

Обычный огромный аппетит при гипертиреозе не мог угнаться за быстротой, с которой Руфус тратил энергию, поскольку его ненормально ускоренный метаболизм поглощал даже ткани тела в отчаянных усилиях догнать самого себя. И этот всепожирающий метаболизм Руфуса обратил взор на мышцы и кости. Физически он больше не был крупным человеком, он неуклонно терял вес и рост, сжигая собственное тело изнутри, чтобы утолить чудовищный голод. Но для Руфуса это было невероятно нормальным. Он не ощущал слабости.

И внутри него, возможно, еще более незаметно, белые кровяные тельца, вероятно, подвергались изменению и многократному увеличению количества, чтобы атаковать внутренние органы и изменить их таким же образом, подобно тому, как фагоциты запускают процесс гистолиза внутри куколки, превращая то, что там находится, в плазму, которой питается имаго. Но, что находилось внутри меняющегося тела Руфуса Уэстерфилда, было секретом, запертым в генах, которые время расположило таким странным образом.

Все это называлось регрессом, хотя в каком-то смысле было и прогрессом, если постепенное, уверенное продвижение к цели можно так назвать. Поток времени сузился вокруг него, мчась назад, к источнику.


— Должен заметить, что сейчас ему лет пятнадцать, — заметил Билл. — Точнее сказать сложно — он больше не выходит из комнаты, даже для того, чтобы поесть, и я не вижу его, если только не настаиваю на этом. Он сильно изменился.

— Как именно?

— Его лицо... Не знаю. Оно стало острее и утонченнее, но совсем не по-детски. Его кости кажутся гибкими, все кости... Совершенно невероятно. И у него такой жар, что чувствуется даже без прикосновения. Но, кажется, его это совсем не беспокоит. Он просто большую часть дня чувствует себя уставшим, как ребенок, растущий слишком быстро. — Билл замолчал и посмотрел на свои сплетенные пальцы. — Чем все это закончится, Пит? Когда это сможет закончиться? Таких прецедентов еще не было. Не могу поверить, что он просто...

— Не было прецедентов? — прервал его Морган. — Помню время, когда ты считал, что мы повторяем шаги Мефистофеля.

Билл посмотрел на Моргана.

— Фауста... — неуверенно сказал он. — Но Фауст вернулся в определенный возраст и остановился на нем.

— Мне интересно, — голос Моргана был слегка саркастическим. — Если легенда является шифром, то, может быть, счет, предоставленный Мефисто, имел нечто общее с.... этим. Может быть, то, что в легенде указывалось, как потеря души, походило на то, что сейчас происходит с Руфусом. Возможно, он потерял тело, а не душу. К тому же, алхимики всегда выражались неясно. «Тело» вместо «души» — весьма очевидная замена.

— Слишком очевидная. Мы еще не видели конца. Когда увидим, то узнаем. Я хочу признать, что мораль этого... со слишком большим знанием сложно справиться, не потеряв... ну, что-то важное. Что касается наказания... нам придется дождаться его.

— Гм, — ответил Морган. — Говоришь, он сейчас не похож на ребенка? Вспомни, я вообще не заходил в его комнату.

— Да. Какое бы детство у него... у них ни было, оно сильно отличается от нашего. Но я не видел его достаточно отчетливо. У него там всегда темно.

— Хотел бы я знать, — нетерпеливо перебил его Морган. — Я бы очень хотел... считаешь, у нас не получиться просто войти и включить свет, а, Билл?

— Нет! — быстро воскликнул Билл. — Ты обещал мне, Пит. Мы должны оставить его в покое. Это меньшее, что мы можем сделать. Он знает, понимаешь. Разумом или подсознанием — не могу сказать, чем именно. В любом случае, этот разум или инстинкт наш вид никогда не поймет. Но он единственный в доме, кто уверен в себе. Мы не должны мешать ему.

— Ладно, — с сожалением кивнул Морган. — Мне бы хотелось, чтобы это не был... Руфус. У нас связаны руки. Жаль, что он не просто подопытный. Мне в голову приходят странные вещи. По поводу его... вида. Билл, ты когда-нибудь думал о том, как сильно отличается внешне ребенок от взрослого? С точки зрения взрослого, все пропорции ребенка ненормальны. Мы так привыкли к виду детей, что они кажутся нам людьми даже с рождения, но кто-нибудь с Марса может и не распознать в них тот же вид. Тебе не приходило в голову, что, если Руфус вернулся... в младенчество... затем обратил процесс и вырос, то он, вероятно, вырастет во что-то чуждое? В нечто, что мы даже не узнаем?

Билл поднял голову, внезапно глаза засияли от возбуждения.

— Думаешь, такое и правда могло случиться?

— Откуда мне знать? Поток времени слишком непредсказуем. Руфус мог попасть в поток, несущийся по ходу времени, в любую его секунду. Или не попасть. Надеюсь, что нет, ради его же блага. Он не смог бы жить в нашем мире. Мы никогда не узнаем, из какого мира он попал к нам. Даже его воспоминания и то, что он говорит, оказывается слишком искаженным, чтобы что-то значить. Когда Руфус еще хотел рассказывать об этом, он пытался подставить чужие воспоминания под свою жизнь в нашем мире, и получалась полная неразбериха. Мы ничего не узнаем, и он тоже. Для нас было бы лучше, если бы он не вырос снова. Невозможно представить, как выглядит его взрослая форма. Она может быть также отличаться от нашей, как... как личинка отличается от бабочки.

— Мефистофель знал.

— Думаю, поэтому он и был проклят.

Руфус больше не мог вообще ничего есть. Долгое время он существовал на диете из молока, заварного крема и желатина, но, по мере того, как внутренние изменения увеличивались, терпимость его пищеварительной системы все снижалась и снижалась. Эти изменения уже, наверное, было невозможно представить, поскольку его внешность тоже сильно преобразилась.


Руфус держал шторы задернутыми, так что, ближе к концу, Билл видел лишь маленькую, дергающуюся тень в фиолетовой тьме, и отсвет, падающий через открытую дверь, становился блеклым, треугольным лицом. Его голос был еще сильным, но звучание неописуемо изменилось. Он стал тоньше и словно дрожал, будто в его горле застряла флейта. У него развился странный дефект речи, не заикание, но нечто, искажающее определенные согласные так, как Билл раньше никогда не слышал.

В последние дни Руфус даже не забирал поднос в комнату. Приносить еду, которую он не мог переварить, не было смысла, к тому же, он был сильно занят. Когда Билл постучался, тонкий, сильный и дрожащий голос вежливо попросил его уйти.

— Важно, — сказал голос. — Не входи, Билл. Нельзя входить. Очень важно. Ты узнаешь, когда... — голос плавно перешел на другой язык, который был совершенно непонятный. Билл не мог ответить. Не сказав ни слова, он слабо кивнул закрытой двери, и голос оттуда, кажется, не посчитал, что ответ необходим, поскольку продолжились звуки бурной деятельности.

Приглушенные и прерывистые, они раздавались весь день, вместе с задумчивым напеванием странной, неритмичной мелодии, с которой Руфус теперь, кажется, справлялся гораздо лучше, будто его гортань подстроилась к странным сочетаниям звуков.

Ближе к вечеру, в доме повисло неописуемое напряжение. Все здание наполнилось ощущением предстоящего кризиса. Тот, кто когда-то был Руфусом, четко осознавал, что конец уже совсем рядом, и именно это придавало атмосфере жуткую неопределенность. Но это спокойная, неторопливая неизбежность наполнила дом. Силы, неподдающиеся контролю, уже давно приведенные в движение, приближались к назначенной наверху встрече за закрытыми дверями, и центр предстоящих изменений тихо готовился к этому, словно знал, что находится во власти силы, которой доверяет, и уже не пойдет назад, даже если бы мог. Тихо напевая себе под нос, Руфус втайне готовился к кульминации своей новой жизни.

Когда пришла ночь, Морган и Билл, сидя в креслах, ждали за закрытыми дверями, прислушиваясь к звукам внутри. Никто не мог спать в такой напряженной атмосфере. Время от времени, кто-нибудь из них окликал Руфуса, и голос добродушно отзывался, но был так занят, что ответы получались бессмысленными. К тому же они становились более сдавленными и трудными для понимания.

Морган дважды вставал и клал ладонь на ручку двери, избегая испуганного взгляда Билла. Но у него не получалось заставить себя повернуть ее. Казалось, напряжение, витающее в воздухе, помешает это сделать, даже если он попытается открыть дверь. Но Морган и не пытался.

Когда время приблизилось к полуночи, звуки внутри стали доноситься через все более и более долгие промежутки. А ощущение напряжения выросло до невыносимой степени. Оно стало словно ураганом, силами в верхних слоях воздуха, готовящимися к атаке.

Настал момент, когда показалось, что уже очень долго из комнаты Руфуса не доносилось ни звука.

— Ты там в порядке? — крикнул Билл.

Тишина. Затем, медленно и издалека, послышался ленивый шорох и сдавленный голос, невнятный, пробормотавший парочку звуков.

Оба приятеля переглянулись. Морган пожал плечами. Билл в свою очередь встал и потянулся к ручке двери, но не тронул ее. Ураган все еще собирался под потолком, может, они и не знали, когда придет пора действовать, но чувствовали, что еще не время.

Снова тишина. Когда Билл не выдержал ожидания, он окликнул Руфуса еще раз, но ответа не последовало. Они прислушались. Тихий, тихий шорох, но ни звука голоса.

В следующий раз не было даже шороха.

Ночные часы тянулись медленно. Ни Билл, ни Морган не чувствовали сонливости — слишком велико было напряжение. Иногда они тихонько разговаривали, практически перешептывались, словно то, что находилось за дверью, все еще могло реагировать на звуки.

— Помнишь, как пару недель назад я не мог понять, насколько биологически необычен Руфус? — спросил Морган.

— Помню.

— Мы решили, что он вполне обычен. Я много думал над этим, Билл. Может быть, я размышлял в верном направлении. Скажем, Руфус, двигаясь назад, просто попал на другой путь времени. Такое могло произойти с любым человеком. Практически наверняка произошло бы. Твои предки не были ненормальными или пришельцами из другого мира, и у тебя было не больше возможностей для мутации, чем у кого-либо другого. Взрослея в обратную сторону, ты неизбежно переходишь на другой путь. В обычном случае, мы никогда не узнали бы о его существовании. Руфус и... Руфус из другого места должны иметь нечто общее, но мы никогда не выясним, что именно. — Морган без всякого выражения на лице взглянул на дверь и немного встряхнулся. — Я отклонился от темы. Я думаю, что, чем дальше он уходит, тем больше приближается к временному пути того... другого места. И, когда Руфус ступит на него...

Тогда они поняли, чего ждут. Когда два мира соприкоснутся, что-то должно произойти.

Билл сидел и потел. Неужели у всех есть этот потенциал, спрашивал он сам себя. И у Моргана? И у меня? Если есть у всех, то почему не у меня? Наследство... Неудивительно, что Руфус уводил меня в сторону, двигаясь по пути к... Каким бы я стал тогда? Не собой. Эквивалентным. Знак вопроса.

Эквивалентным. Неопределенностью. Но сейчас я не хочу этого знать.

Может быть, когда мне будет семьдесят, восемьдесят, я передумаю. Не ощущая вкуса, не имея зубов или зрения, с притупленными чувствами, я, возможно, вспомню способ... возможно...

Билл ощутил странный, тайный стыд и отбросил эту мысль. На некоторое время. Надолго. Вероятно, на много лет.

После этого наступила тишина. Ночь продолжала тянуться.

А напряжение не ослабевало. Не только не слабело, но продолжало расти. Билл и Морган много курили, но не отходили от двери. Они не могли начать думать о том, чего ждут, но напряжение держало их на месте. А длинные часы ночи пересекли полночь и медленно двигались к рассвету.

Настал рассвет, а Билл с Морганом все еще ждали. Дом не шевелился и молчал, воздух казался слишком напряженным, чтобы через него можно было пройти, или дышать им. Когда через окна начал пробиваться свет, Морган с трудом поднялся.

— Как насчет кофе?

— Свари, если хочешь. Я останусь тут.

Морган спустился по лестнице, пробираясь с почти осязаемым трудом сквозь воздух, что, скорее всего, была просто психической реакцией, налил на кухне воду и онемевшими руками насыпал кофе. Кофе начал испускать характерный аромат, а за окнами уже сиял свет, когда в доме раздался резкий, совершенно неописуемый звук.

Морган застыл на месте, слушая, как медленно стихает этот вибрирующий, звенящий звук. Он пришел сверху, приглушенный стенами и полом, ударил по ушам и задрожал в тишине, распуская ощутимо слабеющие кольца, точно круги, расходящиеся по воде. И напряжение в воздухе внезапно исчезло.

Морган вспомнил, что даже немного осел, когда это случилось, словно напряжение атмосферы поддерживало его во время долго ожидания. Но пока шел по дому и поднимался по лестнице, то не осознал этого. Его следующим ясным впечатлением был Билл, неподвижно стоящий перед открытой дверью.

Внутри, казалось, было очень темно. К тому же там было много маленьких источников света, хаотически движущихся, то сияющих, то тускнеющих, как светлячки. Но, пока они смотрели, огоньки начали исчезать, так что это могла быть просто галлюцинация.

Но то, что стояло в дальнем конце комнаты лицом к ним, было не галлюцинацией. Не совсем галлюцинацией. Это было что-то живое.

И совершенно чуждое. Глаза Моргана и Билла не могли полностью воспринять его, поскольку оно совсем не походило на человека. Никто, столкнувшись на одно короткое, ошеломляющее мгновение жизни с такой сложной и такой чуждой фигурой, не мог надеяться сохранить ее изображение в памяти, даже если на одну бесконечно короткую секунду ему удалось бы полностью воспринять ее. Эта картинка исчезла бы из памяти, наверное, еще до того, как зрелище исчезло с сетчатки глаза, потому что в человеческой жизни нет ничего, с чем можно было сравнить то, что находилось в комнате Руфуса.

Они только знали, что оно смотрит на них, а они — на него. В обмене взглядами была неописуемая странность, странность обмена взглядом с тем, что вовсе не должно смотреть. Словно на тебя смотрит здание. Но, хотя они не знали, как оно встретило их взгляд, — что заменяло ему глаза, и в какой части тела они находится, — но все равно поняли, что это отдельная личность. И эта личность казалась им очень странной, как и они ей. В этом нельзя было ошибиться. Удивление и непризнание были чертами его характера и неописуемого взгляда, так же, как удивление и недоверчивость. Что бы это ни было за существо, оно с первого взгляда поняло, что перед ним не чужаки. Оно знало...

Так что они поняли, что это не Руфус — и никогда им не был. Но все же, ускользающе странным образом, оно казалось смутно знакомым. Несмотря на всю свою необычность, одним-двумя основными чертами, существо было знакомым. Но только инстинкт, а не разум смог уловить это за ту секунду, когда Билл и Морган смотрели на него.

Этот момент продлился недолго. Невероятная фигура в темноте на секунду встретилась взглядом со взглядами людей. Она стояла неподвижно, но, казалось, замерла, не успев закончить движение, словно ее прервали в разгаре какой-то поспешной деятельности. На один миг темная комната наполнилась изумлением и напряженной тишиной.

Затем шум и движение резко закружились вокруг людей. Словно фильм, поставленный на паузу, пока аудитория ошарашенно застыла, вдруг ожил и зашевелился. На долю секунды они увидели... то, что окружало существо. Окно в другой мир, захлопнувшееся слишком быстро, чтобы успеть хоть что-то понять. На секунду они оглянулись назад, на разветвление временных путей, ведущих от одного пути к другому, на связи между параллелями, по которым носятся чуждые вселенные.

Звук снова сотряс весь дом. С такого близкого расстояния он был оглушающим. Комната перед глазами задрожала, словно звуковые волны явственно сотрясали воздух, и четыре стены внезапно ожили, когда шторы, колеблясь, вытянулись навстречу тому, что могло быть вакуумом в центре комнаты. Фиолетовые облака дико затрепетали в воздухе, скрывая то, что происходило за ними. Еще секунду звук дрожал и звенел, с шумом взбивая натянутую ткань, пока комната кипела фиолетовыми волнами.

Земля обетованная

— Руфус... — сказал Морган и сделал пару неуверенных шагов к кровати.

— Нет, — тихо произнес Билл.

Морган оглянулся и вопросительно поглядел на него, но тот лишь качнул головой. Ни один из них больше не мог говорить, через секунду Морган отвернулся от кровати и пожал плечами.

— Хочешь кофе, Билл? — с дрожью в голосе сумел выдавить он.

Одновременно, когда чувствительность без предупреждения вернулась к их онемевшим рецепторам, они ощутили запах свежего кофе, поднимающийся снизу лестницы. Это был невероятно успокаивающий запах, он залатал дыру в реальности. Он связал прошлое и ошеломленное, трясущееся настоящее, стер и убрал промежуток во времени.

— Да. С брэнди или чем-то еще, — сказал Билл. — Давай... давай спустимся вниз.

И так, на кухне, с помощью кофе и брэнди, они завершили то, что с надеждой начали шесть месяцев назад.

— Это, видишь ли, был не Руфус,, — начал объяснять Билл, а Морган приготовился слушать.

Они говорили быстро, словно подсознательно знали, что шок еще не настал.

— Руфус был... — Билл слабо взмахнул рукой. — А это был взрослый.

— Почему ты так думаешь? Ты просто предполагаешь.

— Нет, все сходится — это именно то, что и должно было произойти. Ничего другого не могло случиться. Разве ты не видишь? Невозможно сказать, к чему он вернулся. К эмбриону, к яйцу... Бог знает, к чему еще. Может быть, к тому, что мы даже не можем представить. Но... — Билл замялся. — Но это была мать яйца. Времени и пространству пришлось искривиться, чтобы привести ее на это место, где происходил момент рождения.

Повисло долгое молчание.

— Взрослая особь... — наконец, сказал Морган. — Это? Не верю.

Он не то собирался сказать, но Билл принял аргумент почти с благодарностью.

— Да, Пит, это оно. Ребенок тоже не выглядит, как взрослый человек. Или, может быть... может быть, это родство типа: личинка — куколка — бабочка. Откуда мне знать? А, может, он просто изменился больше, чем мы думали. Но я знаю, что это был взрослый. Я знаю, что это... его мать. Знаю, Пит.

Прищурившись и словно чего-то ожидая, Морган уставился на Билла через стол с чашками, испускающими аромат.

— Откуда тебе это известно, Билл? — не дождавшись продолжения, осторожно спросил он.

— Разве ты сам не видишь? — ошарашенно посмотрев на него, сказал Билл. — Подумай, Пит!

Морган подумал. Внешний вид существа уже исчез из травмированной памяти. Он сумел только вспомнить, что оно стояло и смотрело на них, но не глазами, даже и не лицом, насколько он помнил. Он покачал головой.

— Разве ты не узнал... кое-что? Оно не казалось тебе немного знакомым? Как и я... ему. Совсем чуть-чуть. Я это заметил. Ты что, не понимаешь, Пит? Оно было почти... на какую-то едва заметную долю... моей бабушкой.

И только теперь до Моргана дошло, что это правда. Эта невероятная схожесть, действительно, существовала, отдаленная и скрытая, родство, связывающее многократно стираемую линию, идущую через измерения. Он открыл рот, чтобы заговорить, но вышли совсем не те слова.

— Этого просто не было, — решительно заявил он.

Билл издал нечто, похожее на дрожащий, истерический смех.

— Нет, было. Это происходило, по крайней мере, дважды. Один раз со мной и один раз с... Пит, я теперь знаю, что скрывается за шифром!

Морган поморгал, испугавшись внезапного энтузиазма в голосе Билла.

— За каким шифром?

— Фауста. Ты не помнишь? Конечно, это он! Но они не могли сказать правду, или даже намекнуть на нее. Нужно было пройти через все самому. Они были правы, Пит. Фауст, Руфус — это случилось с ними обоими. Они... ушли. Изменились. Они не... уже не были... людьми. Вот что значит шифр, Пит.

— Я не понимаю.

— Вот что значит «душа». — Билл опять засмеялся истерическим смехом. — Когда ты не человек, ты теряешь свою душу. Вот что они имели в виду. Это одновременно было и не было кодовым словом. Нельзя придумать шифра сложнее, чем выдать за него истину. Как они могли скрыть его лучше, чем сказать правду? Душа значит душа.

Морган, слушая возрастающую истерику в смехе Билла, резко вытянул руки, чтобы остановить ее прежде, чем она вырвется на поверхность, и в одно убегающее мгновение он снова увидел невероятное лицо, смотрящее на них из дверного прохода иного мира. Увидел ненадолго, неописуемо и безошибочно, в раскатах смеха Билла.

Затем он схватил Билла за плечи, встряхнул его, и смех пропал, как и схожесть с существом из другого мира.


МЕШОК-КУСАКА {3} | Земля обетованная | ЗЕМЛЯ ОБЕТОВАННАЯ {5}







Loading...