home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

Loading...


Большевики-провокаторы

Горький вперился зелеными глазами в Джунковского, его лицо исказила злобная гримаса.

— Все, кого вы назвали, — опричники самодержавия. Их защищают армия, полиция, суды, тюрьмы. А когда солдаты расстреливают мирных граждан — это и есть варварское преступление.

Джунковский с интересом посмотрел на Горького:

— Вы что имеете в виду, Алексей Максимович?

— Хотя бы Ленский расстрел рабочих в апреле позапрошлого года. Ведь это было настоящее побоище! Более двух тысяч мирных людей уничтожены с единственной целью — запугать всю Россию.

Джунковский спокойно возражал:

— Вы, Алексей Максимович, об этом деле знаете лишь понаслышке или из газет, которые писали много чуши.

— Мне Владимир Ильич рассказывал!

— Я и говорю — понаслышке. Ибо Ульянов и его партийная верхушка как раз и спровоцировали эту трагедию. Вы сами читали их писанину? Они постоянно твердят: «Нельзя допускать успокоенности в обществе!» И эту успокоенность почему-то называют «мещанской».

— Как будто труженик-мещанин хуже смутьяна и бездельника! — вставил Соколов.

Джунковский продолжал:

— Бодайбо в Иркутской губернии — место не очень уютное, прохладное зимой, летом полчища комаров и мошек. А господа-революционеры предпочитают курорты Швейцарии, Австро-Венгрии, Лазурного берега и прочих теплых морей.

Горький намек понял. Он сердитым взглядом буравил Джунковского:

— И что же там произошло — с точки зрения одного из главных столпов порядка в империи?

— А произошло следующее. Ленские прииски отстоят в тысячу восьмистах верстах от губернского центра, два раза в году подолгу бывают отрезаны бездорожьем. На этих приисках условия для рабочих всегда были хорошими: высокие заработки, дешевое питание, уютное бесплатное жилье. Но эта идиллия, естественно, была не по душе господам смутьянам. Эсдеки внедрили в ряды рабочих своих агентов. Руководить смутой был командирован депутат Второй Госдумы Василий Баташев. Человек малограмотный, работавший прежде на железной дороге в Моршанске, он стал активно подстрекать к бунту. Но рабочие были довольны своим положением и на провокационные призывы не откликались. Тогда агенты нашли зацепку — продолжительность рабочего дня. Зимой рабочий день был коротким, летом, когда дорога каждая минута, естественно, продолжался до десяти— одиннадцати часов.

Агитаторы кого водкой угостили, кого деньгами подкупили, и двадцать девятого января на Андреевском прииске работы остановились — началась забастовка. Лозунг: «Требуем восьмичасового рабочего дня!» Администрация вяло реагировала на это событие, забастовку не прекращала, решительных мер не предпринимала.

Зато агитаторы время зря не теряли. К девятому марта бастовало уже шесть тысяч рабочих. Вовсю действовал стачечный комитет. Против него было возбуждено преследование…

Тут Горький решил блеснуть своими познаниями юриспруденции:

— Преследование? А как же закон от второго декабря 1905 года?

Джунковский возразил:

— Этот закон освобождает от ответственности за участие в стачке, но возбуждение к стачке наказывается по третьему пункту статьи 125 Уголовного уложения. Революционеров голыми руками не возьмешь, тут сила нужна. А полицейских на прииске раз-два и обчелся. Почувствовав безнаказанность, смутьяны стали еще больше раздувать беспорядки. Провоцировали разбивать лавки, упиваться спиртным, грабить квартиры чиновников. Бунтовщики перекрыли ветвь железной дороги, не пропускали поезда. Послышались призывы: «Уничтожать механизмы и машины!» Иркутский губернатор мирволил бунтовщикам, но и его терпение кончилось. Из Киренска была направлена воинская команда. Главарей беспорядков арестовали. Нетрезвая толпа, потерявшая рассудок, переполненная злобой, вопила: «Бей солдат, забирай оружие!» Солдаты стреляли в воздух. Это еще более распалило смутьянов, с криками «ура» толпа с палками, кирпичами, кольями бросилась на солдат. Другие побежали к Народному дому, где сидели под запором арестованные зачинщики, — освобождать их, а малочисленную охрану — перебить. Офицеры до последнего момента не осмеливались дать команду «Огонь!». Но выстрелы грянули. Толпа разбежалась, оставив на земле жертвы своей разнузданности — двадцать пять трупов и еще двести семьдесят раненых. Правда, усилиями враждебной печати число убитых выросло до двухсот пятидесяти, но это — выдумки. Трое агитаторов из социал-демократической партии были осуждены, а главный подстрекатель — большевик Баташев позорно бежал с места трагического события. Ну, кто виноват в случившемся?

Горький невозмутимо отвечал:

— Правительство! Рабочие ненавидят нынешний строй, потому и бастуют. При социалистическом устройстве жизни не будет недовольных, не будет и забастовок.

В спор вступил Шаляпин:

— Алексей, я думаю, что ты заблуждаешься. Ведь нельзя силой заставить любить то, что душе отвратительно. Да, одним нравится все делить поровну, другие предпочитают больше работать, но и больше получать. А как быть с людьми талантливыми? Ведь в любой профессии — рабочей или творческой — рядом с нерадивым найдешь его противоположность. Меня постоянно упрекают: «Шаляпин за выход на сцену получает две тысячи рублей!» Да, получаю! Карузо получает не меньше. Я что, должен петь за такой же гонорар, как какой-нибудь пьяница Свистунов из провинциальной оперы?

Собеседники улыбнулись. Лишь Горький, как и положено властителю народных дум, оставался насупленным. (Заметьте, оппозиционеры всегда имеют сердитый, насупленный вид, словно страдают несварением желудка.) Соколов, пытаясь сдержать бивший из него гнев, говорил на весь зал:

— Алексей Максимович! Согласитесь, никогда не было и никогда не будет такого общества, которым все поголовно будут довольны!

— Ну?

— А как скоро будут недовольные, как и ныне, то придется применять насилие. При таких гигантских катаклизмах, как революция, миллионы людей враждебно встретят перемены. И тогда властелины, чтобы сохранить свое положение, для подавления недовольных станут употреблять суды, тюрьмы, расстрелы, виселицы. Объяснять не надо: чем больше насилия, тем страшнее жизнь. — Голос Соколова нарастал. — И вот к этим ужасам призывают революционеры. И все эти конгрессы социалистов, парламентские речи и подстрекательские речи якобы защитников народных интересов с думской трибуны не только не безобидная и пустая игрушка, а дела самые вредные и опасные, толкающие народ к смутам, кровопролитию и гражданским войнам. И такой талантливый и влиятельный человек, как вы, Алексей Максимович, стараетесь приблизить все эти ужасы.

Горький умными глазами-точками впился в Соколова:

— А как же обездоленные? Кто вступится за них?

Соколов с возможной мягкостью, но твердо ответил:

— Воспевать людей, опустившихся на дно, — пьяниц, кокаинистов, воров, убийц — великий грех. Не симпатия к ним — ненависть к их расхлябанности, аморальности, душевной и физической лени должны царить в обществе. Земля процветает людьми физически и психически здоровыми, для которых труд — естественная потребность. Много ли добрых слов для них нашлось у пишущей братии? Воспеваются нытики и хлипкие извращенцы…


Загон для ленивых и униженных | Русская сила графа Соколова | Шум лесов







Loading...