home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

Loading...


10. Безумные девочки, быстрые машины и много наркотиков

– Эй, чувак, – сказал Кирк, – ты можешь что-то с этим сделать, понимаешь?

Мы стояли в гримерке в Newcastle City Hall. На сцене Глен Данциг, когда-то лидер The Misfits, а теперь возглавлявший новую команду, которую он назвал в свою честь, делал большое одолжение толпе своим выступлением.

– С чем?

– С твоими волосами. Ты лысеешь. Сделай с этим что-нибудь, ты можешь это остановить.

Я уставился на него. Он застал меня врасплох. Мои волосы? Мы говорим о моих волосах? Я попытался отшутиться, типа, кого это волнует?

– Ага, и что это?

– Rogaine, чувак, – он улыбнулся. – Знаешь, что это?

Вообще я знал. Слышал что-то подобное: Regaine. «Та же фигня, чувак», – сказал он.

– Миноксидил, правильно?

Мой парикмахер упоминал о нем в последний раз, когда делал мне стрижку, но я был настолько озадачен, что задвинул этот вопрос на задворки сознания. А теперь это. Что мои волосы на самом деле выглядели так плохо, что люди начали подходить ко мне и напоминать об этом?

– Нет, чувак, – сказал Кирк, – я вижу это, потому что у меня та же проблема.

Я посмотрел на его волосы. Длинные, черные, кудрявые, как будто высокий лоб или… какого черта он сейчас сказал? И почему мне?

– Серьезно, – сказал он, – ты должен попробовать. Пока еще не слишком поздно… – И ушел.

Позже тем же вечером за пивом и косяком я обмолвился об этом Большому Мику, звукотехнику. Мы с Миком частенько оказывались вместе, когда я был с Metallica. Он не мог достать хороший черный гашиш в США, а я редко пробовал хорошую и крепкую травку у себя дома в Лондоне, во всяком случае, не в конце восьмидесятых. Мы выручали друг друга. И как-то в Ньюкасле все сложилось так, что мы оба получили то, что хотели. У нас был выходной на следующий день, и мы с Миком и командой затаились в отеле вместе с группой.

– О чем это говорит Кирк, – сказал я. – Rogaine? Regaine? Ты знаешь?

– О, Боже, – сказал он. – Это новый пунктик Кирка. Мы везем с собой в тур чертов грузовик этой фигни. Из-за нее и долбаной статуи некуда поставить оборудование.

Мик, с его густыми волосами до плеч, был не из тех парней, кому надо было беспокоиться о плюсах и минусах препарата, и он превратил разговор в шутку, надеясь сменить тему. Но я по-прежнему был заинтригован. И в следующий раз я спросил Кирка об этом.

– Конечно, – сказал он, – просто втираешь в кожу головы каждый день. Это надо делать каждый день, иначе не сработает. Но это классно. Тебе действительно надо попробовать, – снова повторил он. – Пока еще не слишком поздно…


Когда успешные рок-артисты выпускают по-настоящему культовый альбом, который становится их визитной карточкой, они могут себе позволить определенную свободу действий в своих следующих начинаниях. Однако когда такой альбом приходится на начало карьеры, для значительного прорыва в коммерческом или творческом плане, а лучше и в том и в другом, артист должен быть достаточно здравомыслящим, а его следующим логичным шагом станет продолжение работы в том же направлении. Это закрепит растущий статус среди основного круга поклонников и сохранит уверенность звукозаписывающей компании, которая усердно на него работает, но от которой артист зависит, плюс обеспечит доверие промоутеров, агентов и различных партнеров из средств массовой информации. После того как эта работа выполнена и фанатская база становится стабильной и надежной, тогда можно пробовать что-то новое, если есть такое желание, в своих следующих релизах. Важно избежать риска «выплеснуть ребенка из ванной вместе с водой», пытаясь создать что-то совершенно новое сразу после первого громкого успеха.

В таком положении Metallica оказалась в 1987 году, когда подошла к планированию своего четвертого альбома: не просто удержаться на волне их прорывного хита Master of Puppets, но и выстоять без Клиффа Бертона. Логичным и безопасным вариантом был бы сознательный сиквел, по сути Master II; чтобы монетизировать свою теперь уже сложившуюся формулу успеха и доказать, что замена Бертона Джейсоном Ньюстедом прошла гладко. Однако, когда Ларс Ульрих и Джеймс Хэтфилд собрались и начали обсуждать это одним октябрьским вечером 1987 года, одновременно проматывая Riff Tapes (записи риффов) – сборник частей и кусочков, которые они регулярно собирали между альбомами, небольшие идеи, которые рождались во время саундчека или необычные музыкальные фрагменты, которые Ларс напевал, а Джеймс превращал в аккорды на своей гитаре, – они решили не следовать ни одному из этих правил, а вместо этого пойти ва-банк с чем-то совершенно отличным от того, что они делали раньше, что сделает их буквально неузнаваемыми по сравнению с тем шаблоном Metallica, который уже сложился на их первых трех альбомах.

Или так решил Ларс. Пребывая в эйфории от успеха миллионных продаж по всему миру пластинок Garage Days, а также мини-альбома на CD и неверно восприняв дебютный альбом горстки бунтарей из ЛА под названием Guns N’ Roses, с ломающим стереотипы звучанием, он решил, что пришло время Metallica окончательно покинуть борт лодки трэш-метала и найти совершенно новый подход. Джеймс, за годы привыкший мириться с нескончаемыми разговорами Ларса о мировом господстве, но все еще потерянный и неуверенный в том, как продолжать дальше без «измерителя дерьма Клиффа», который направлял их вперед, только кивнул головой. И вообще, что означал весь этот разговор о том, чтобы «добавить новых элементов в звучание», о котором так любил рассуждать Ларс? Они просто напишут новые песни как раньше и посмотрят, что из этого выйдет, верно?

Конечно, в их подходе не было ничего нового: двое работали дома в одиночестве над четырьмя треками, на более позднем этапе подключали Кирка, чтобы обсудить его гитарные партии, а Джейсона вообще не приглашали под тем предлогом, что с четырьмя треками на этом этапе не было места для баса. В результате из девяти треков, которые в итоге попали в альбомный список, все были, по сути, композициями Хэтфилда/Ульриха, только три носили также имя Кирка, и всего один – Джейсона. Плюс один трек был посмертной работой Клиффа, соединенный из «фрагментов и кусочков», которые басист оставил на пленке и на которые Джеймс наложил оставленное Клиффом четверостишье To Live is to Die. В действительности единственным серьезным отличием было решение записать альбом в этот раз поближе к дому, в Лос-Анджелесе – выбор, что парадоксально, продиктованный новоявленным консерватизмом (по крайней мере, за пределами сцены) и их первым внезапным желанием быть рядом со своими девушками.

Это был один из аспектов их жизни, который молодая Metallica старалась держать подальше от прессы. Даже до безрассудности болтливый Ларс был непривычно молчалив, когда впервые познакомил меня со своей женой, англичанкой по происхождению, по имени Дебби. Забавная, рыжеволосая, незатейливо разговаривающая девушка из центральной Англии, она встретила Ларса во время пребывания группы в Лондоне в 1984 году, и они поженились в начале 1987 года, во время короткой передышки, когда Джеймс все еще нянчился со своим сломанным запястьем. Ларс не то чтобы скрывал жену от прессы, просто это оказалась одна из тех тем, о которых он не особенно распространялся. Однако, как любителю девушек, Ларсу претила мысль о том, что кто-то ограничивает его, и поэтому, несмотря на то что ему нравилось проводить время с Дебби, их брак был обречен на провал, последовавший спустя всего три года. Это были дикие годы Ларса, и в группе, которая, наконец, начинала взлетать, у короля вечеринок не было времени на женитьбу. Как он позже говорил, в течение некоторого времени они рассматривали в качестве варианта названия для следующего альбома «Безумные телки, быстрые машины и много наркотиков», потому что это отражало положение вещей в мире метала. Как доморощенная английская девушка из рабочего класса надеялась соперничать с этим?

Кирк также выбрал именно этот момент, чтобы жениться на милой американской подружке, Ребекке (Бекки), связав себя узами брака в декабре, всего за несколько недель до того, как группа начала работу над новым альбомом. Со стороны Кирк и Бекки казались идеальной парой, практически зеркальным отражением друг друга: с длинными кудрявыми волосами, эльфийскими лицами и большими карими глазами. Бекки была легкомысленной, воздушной как фея и аккуратно вписывалась в публичный образ самого Кирка – общительного хиппи-музыканта, затягивающегося косяком и коллекционирующего комиксы. На самом же деле в характере гитариста начала проявляться новая грань по мере того, как кокаин начал отвоевывать у марихуаны статус любимого наркотика, а он стал жить фантазиями о собственной звездности, в которых иногда было место для Бекки, а иногда – нет. Их брак также закончился спустя несколько лет. Джейсон, который расстался со своей давней подругой Лорен Коллинз, студенткой колледжа из Феникса, вскоре поле того как стал частью Metallica, теперь встречался с новой девушкой Джуди, которая в течение следующего года стала первой миссис Ньюстед, хотя с ней Джейсон разведется даже быстрее, чем Ларс и Кирк, осознав практически незамедлительно, что совершил ошибку. Единственным, кто не был женат на тот момент, был Джеймс, и он по иронии судьбы был, пожалуй, больше всех влюблен. На самом деле его девушка Кристен Мартинес впоследствии станет вдохновением для одной из самых лучших любовных баллад Metallica и поворотным моментом в их всеобщей популярности в 1990-х годах – Nothing Else Matters. Это был единственный раз, когда Джеймс отчасти признал свой роман с Кристен на публике, зайдя так далеко, что позже отрицал, что написал эту песню о ней – настолько глубокой была его рана, когда они расстались на волне стремительного успеха Metallica.

Однако все это было в будущем. На четвертом альбоме Metallica не было запланировано никаких любовных баллад. Вместо этого Ларс был настроен сместить упор на новый, более жесткий край и хотел записаться быстрее, чем MOP, который, как он считал, отнял слишком много времени. Увлеченный альбомом Guns N ‘Roses Appetite for Destruction, в котором было так много нецензурных слов, что радио не ставило его в ротацию, больше всего он хотел, чтобы Metallica не осталась позади из-за таких вот «новых парней на районе». Позже он вспоминал, как слушал первый сингл с альбома Appetite под названием It’s So Easy, возвращаясь самолетом в Сан-Франциско, и не мог поверить в бесстыдный шовинизм строки «Повернись, сучка, у меня есть для тебя дело», а также воздаяние в последней строчке куплета, когда солист Аксель Роуз кричит: «Почему бы тебе просто не отвалить!» «У меня был разрыв мозга, – сказал Ларс воодушевленно Джеймсу. – Аксель так и сказал это. И это было так язвительно. Это было так чертовски правдиво, так злобно». Это стало началом одержимости Акселем и Guns N’ Roses, которая, в конце концов, объединила группы в одном туре, несмотря на то что Джеймс не разделял этих чувств.

Когда стало очевидным, что Флемминг Расмуссен, их номинальный выбор для следующий записи, не сможет присоединиться к ним так быстро, как они бы хотели, Ларс, втайне обрадованный, воспользовался ситуацией, чтобы предложить более воодушевляющую альтернативу: Майка Клинка, продюсера родом из Балтимора, который курировал запись Appetite for Destruction. Клинк начинал карьеру в качестве инженера на нью-йоркской студии Record Plant, ассистируя режиссеру Рону Невисону при создании альбомов для гигантов софт-рока, таких как Jefferson Starship, Heart и наиболее заметного хита и альбома Survivor 1982 года – Eye of the Tiger. Главными качествами Клинка, по мнению гитариста G’n’R Слэша, были «невероятный гитарный звук и колоссальное терпение». Будучи достаточно сообразительным, чтобы понимать, что его предыдущие альбомы были по существу «попсовыми», он внимательно слушал, когда Слэш играл ему альбомы Aerosmith при подготовке к сессиям Appetite. Интересно, что альбомом, которому Аксель просил уделить особое внимание, был Ride the Lightning группы Metallica.

Забронировав студию One on One в Северном Голливуде на первые три месяца 1988 года, Ларс попросил Менша составить соглашение, по которому Клинк станет продюсером нового альбома. Клинк, будучи прозорливым оператором в поисках проекта, который позволит тиражировать его новоявленную репутацию человека, к которому обращались самые передовые рок-группы, был в достаточной степени заинтригован, чтобы принять предложение с первого раза. Тем не менее при поверхностном приближении это казалось странным симбиозом: Клинка знали по студийным записям небрежного, блюзового характера, звучавшим как живые выступления, в то время как Metallica была известна презрительно-точными цельнометаллическими рифами и машинными ритмами. И задачей Клинка было каким-то образом совместить это воедино. Как он сейчас говорит, «они наняли меня, потому что их привлекали [и] им на самом деле нравились записи Guns N’ Roses». Однако во время первого разговора с Q Prime он получил следующее наставление: «Metallica все делает по-своему. И я до конца не понимал, что это такое, пока не попал в самую гущу событий».

Джеймс еще больше сомневался. Он не был фанатом альбома GnR, и насколько он понимал, в Клинке не было ничего особенного. Это была просто очередная мимолетная страсть Ларса. Он внимательно наблюдал, пока они искали барабанный звук, который должен был отвечать всем тем требованиям, что возникали в голове у Ларса и Майка, но когда дошла очередь до гитарного звука, он вышел из себя. Несмотря на то, что им удалось кое-что сделать до начала записи, набросать парочку грубых кавер-версий, чтобы сразу устранить любую потенциальную проблему (в этом случае это были Breadfan группы Budgie и The Prince группы Diamond Head, настолько сырые треки, что они сделали материал на мини-альбоме Garage Days более отполированным), вместо того чтобы сгладить различия, они только больше осознали, насколько расходилось их понимание музыки, особенно у Хэтфилда и Клинка. «Я просто впал в бешенство, – сказал Джеймс, – и не мог больше этого терпеть». Клинк говорит сейчас: «Насколько я понимаю, они хотели, чтобы я добавил моей собственной магии к их трекам, в то время как они привыкли все делать по-своему». Он многозначительно продолжает: «Я всегда чувствовал, что был на подхвате, ожидая, когда Флемминг освободится или они смогут убедить его поработать над их записью, [потому что] в тот момент у нас ничего не получалось… они ощетинивались, как только кто-то пытался указывать им, что делать. И я думаю, это была настолько же их вина, насколько и моя. Понимаешь, я только что закончил пластинку для Guns N’ Roses и делал все по-своему, и у меня было право голоса. А здесь я своего рода врезался в стену, и для меня это было трудно». Клинк также чувствовал, что «отсутствие Клиффа немного выбивало их из колеи – где-то в подсознании, возможно, они хотели чего-то более знакомого, потому что это был большой шаг, которые они делали без него».

Какой бы ни была настоящая проблема, к концу третьей недели записи Ларс уже висел на телефоне с Флеммингом, буквально умоляя его изменить свой рабочий график и прилететь к ним, чтобы спасти сессии. «Ларс позвонил мне [и] сказал, что они идут в никуда и уже сыты этим по горло, и спросил, не свободен ли я случайно в данный момент, – говорит Расмуссен. – Я сказал, что у меня очень много концертов, и если я ему нужен, то мне необходимо знать об этом как можно скорее. Он позвонил на следующий день и попросил приехать. Он сказал: «Когда ты сможешь приехать?»

Оказавшись в One on One две недели спустя, Расмуссен настоял на том, чтобы группа начала с нуля, оставив черновые кавер-версии, которые потом они могли бы использовать для стороны «Б» синглов. В результате всего два барабанных трека Клинка вошли в запись (для песен Harvester of Sorrow и The Shortest Straw). Флемминг думает, что они не сработались с Клинком, потому что он, «возможно, ожидал, что они будут таким коллективом, где всё делают вместе, и из этой совместной работы и рождается творчество. А они в те времена были совсем не такими. Они маялись с гитарным звуком и делали это в течение двух или трех недель, и Джеймс был очень недоволен, – он смеется, – и говорил об этом прямолинейно. И это было резко и настолько агрессивно, насколько только возможно»».

Конечным результатом (как и предвещал Ларс) стал самый тяжелый звук на альбоме Metallica под названием… And Justice for All, в честь последней строки из Декларации независимости, которая использовалась здесь в качестве метафоры и служила мягким переходом к более общей теме злости по поводу несправедливости, которая пронизывала каждый трек. Проблема заключалась в том, что агрессивный шум, казалось, настолько заполнял музыку, что заглушал все те эмоции, которые альбом пытался пробудить: как зеркальная комната, в которой все отражения страшно искажены. В основном альбом звучал глухо: барабаны, нагруженные, но металлические; гитары, оживленные, но приглушенные; вокал почти однообразно кричащий и агрессивный. Если это и была Metallica, которая становилась более откровенной, то такой эффект должен был оттолкнуть всех, кроме самых преданных поклонников, не воспринимающих зла. Она стала похожа на нескладное существо, которое доктор Франкенштейн сшил и скрепил в своей лаборатории.

Было несложно прийти к выводу, что впервые Metallica играла не то, что ей подсказывал инстинкт, а то, что она думала, что должна – в условиях, когда альбом Reign in Blood группы Slayer украл их корону лидеров трэш-метала, которую они непреднамеренно оставили на откуп, а Guns N’ Roses теперь угрожали обойти их, подорвав более массовые рок-вкусы, и Metallica больше не была тем лидером, который делал естественные для себя вещи – она пыталась наверстать упущенное. Группа оглядывалась на то, что указывало им путь вперед, а не освещало дорогу для других. Их направляли лишь мечты Ларса и кошмары Джеймса, и с этого момента отсутствие Клиффа в Metallica начало ощущаться особенно сильно. Прежде всего они чувствовали себя крайне потерянными. Написав «душевные муки – это то, что я люблю», Джеймс хвастался: «Физическая боль – ничто по сравнению с душевными травмами – это дерьмо остается с тобой навсегда. Люди уходят из твоей жизни, оставляя тебя в раздумьях». Стала ли смерть Клиффа одной из тех вещей, над которыми он слишком много думал?

Это был первый альбом Metallica, созданный специально для CD – общей продолжительностью более шестидесяти пяти минут, – и последовательность треков во многом совпадала с шаблоном на Ride и Master. Они начинались с боевого призыва в открывающем треке, в данном случае с Blackened: с точки зрения лирики представлявшей собой возмущение уничтожением окружающей среды, с музыкальной – во многом выкройку по лекалу Battery, хоть и менее эффектную. Это был единственный трек, в котором Ньюстед указан соавтором. Затем шел сознательно-эпичный заглавный трек: один из самых длинных и утомительных, которые группа когда-либо записывала. Построенный вокруг извилистого барабанного почерка Ульриха и звуков марширующих гитар, с голосом Джеймса, выступающим против того, что «правосудие утрачено/правосудие уничтожено/правосудие изгнано…», длиной почти десять минут, трек Justice роет себе могилу и хоронит в ней себя, провоцируя у слушателя огромный вздох облегчения, когда он наконец-таки обрывается. Дело не в том, что это такое плохое произведение Metallica – на альбоме Ride оно бы, возможно, выглядело бы ярче, поскольку тогда группа все еще утверждала свои профессиональные успехи, а гитары Хэмметта, за которые он получил свои первые заслуги соавторства, были образцовыми. Просто вся эта затея настолько откровенная, горькая, неумолимая, что оставляет совсем немного места для воодушевления. Этакий несчастный возглас одного человека, испытывающего боль. Аналогичен однотипно звучащий инструментальный трек, посвященный Клиффу – To Live is to Die, который был искренним жестом, но почти бессмысленным из-за того, что это был самый длинный трек на альбоме, задушенном песнями, которые длятся дольше, чем ты их хочешь слышать.

Остальная часть альбома – за небольшим исключением – следовала этому мрачно-замысловатому образу. Опять же, дело не в том, что такие треки, как The Shortest Straw или The Frayed Ends of Sanity, откровенно плохи – оба типично грубые рок-произведения, которые, возможно, заняли бы почетное место на Ride, – но после сложной обработки и аранжировок на Master и теплой и укутывающей атмосферы Garage Days от Metallica ожидали большего. В тот самый момент, когда они должны были представить еще одну музыкальную веху, они вернулись к первобытному состоянию. То, что звучало ошеломительно новым четыре года назад, теперь казалось вульгарным и несовременным.

Даже первый сингл альбома, «Harvester of Sorrow», был ужасно перегруженным. «Песня была о человеке, который ведет обычную жизнь, у него есть семья и трое детей, и внезапно, однажды он просто слетает с катушек и начинает убивать всех вокруг», – как Ларс объяснял его в то время. Если бы музыка звучала хоть наполовину так же интересно… Тот факт, что она добралась до двадцатого места в британских чартах, возможно, связан с огромной к тому времени базой фанатов Metallica, которые были готовы купить что угодно, и с тем разнообразием форматов, в которых Phonogram была готова продавать запись. Аналогично следующий трек был передан на американское радио, хотя физически был выпущен как сингл: Eye of the Beholder, который шел на альбоме сразу за заглавным треком, звучал примерно так же, а его единственное достоинство для ротации на радио заключалось в том, что его постепенно нарастающий ритм стаккато был достаточно ярким, чтобы удержать внимание слушателя на первые пару минут, после чего эта заунывная монотонность наконец выключала тебя. «Ты видишь то, что вижу я? – торжественно произносит нараспев Джеймс. – Правда – это преступное деяние…», однако никто не отважился сказать группе правду об их новом альбоме.

Единственным исключением – сверкающим алмазом в океане посредственности – был трек One, самый амбициозный и успешный музыкальный эксперимент Metallica, а также самая глубокая и трогательная песня. Жуткая история пехотинца, который наступает на мину и, просыпаясь, постепенно осознает, что он потерял все – свои руки и ноги, пять своих чувств – все, кроме разума, который теперь брошен на произвол судьбы, в ловушку мрачной и невозможной реальности. Песня One была одновременным кошмарным приговором и трансцендентным путешествием. Это была Tommy трэш-метала в миниатюре (прим. отсылка к концептальбому «Tommy» 1969 года группы The Who), запечатлевшая постепенный спуск рассказчика в ад. Безмолвно просящего о смерти, его можно рассматривать как экзистенциальную метафору человеческого состояния и психомонизм жизни рок-звезды, и лихорадочная кульминация песни также служила для того, чтобы выразить чувство невнятного подросткового страха так, как ни одна другая рок-песня ни до, ни после нее не смогла.

Песня One, отчасти основанная на пьесе Далтона Трамбо 1939 года «Джонни получил винтовку», изначально была задумана Джеймсом как воплощение идеи о том, «что есть только мозг и больше ничего», но после Клифф Бернштейн предположил, что Джеймс прочитал книгу Трамбо. История Джо Бонэма, симпатичного, обыкновенного американского парня, которого отец-патриот, призывавший его быть храбрым, воодушевил сражаться в Первой мировой войне. Когда рядом с ним разрывается немецкий снаряд, Бонэм теряет ноги, глаза, уши, рот и нос. Примирившись с этими печальными обстоятельствами в больнице, окруженный откровенно испуганными докторами и сестрами, Бонэм использует единственную часть своего физического существа, которую еще в состоянии контролировать – свою голову, – чтобы набить азбукой Морзе сообщение: «Пожалуйста, убейте меня». «Джеймс много из этого почерпнул», – говорит Ларс. То же самое сказали Менш и Бернштейн, когда прослушали демо.

В их стратегии было еще одно важное изменение. На этот раз, в отличие от Master of Puppets, еще до того как пойти в студию, они решили, что у них будет один явный сингл, и что более важно – видеоклип на следующий альбом. Несмотря на свою публичную риторику, говорит Дэйв Торн, вопрос синглов никогда до конца не исключался. «Когда я поддразнивал Менша по этому поводу в прошлом, он всегда говорил: «Ну, если будет соответствующая возможность, группа может ее рассмотреть»». Торн спекулирует на том, что, возможно, Elektra, с которой «у них были сильные рабочие связи, убедила их, по крайней мере, попробовать. На самом деле и у Джеймса, и у Ларса крутилась идея обычного сингла и видео для Metallica с момента неожиданного успеха Garage Days в том году, и в особенности Cliff ‘Em All, первого откровенного сингла, который подтвердил, что они не обязаны делать видео по чьим-то правилам, кроме своих собственных. Менш и Бернштейн, которые уже тогда понимали огромную продажную ценность сингла и сопутствующего видео на MTV, просто выжидали нужный момент, чтобы снова поднять этот вопрос с Ларсом и Джеймсом.

Момент пришел вместе с осознанием того, что One сама по себе требует своего рода визуальной интерпретации, которая дополняла бы музыку ярким и художественным образом. Они еще больше воодушевились этой идеей, когда выяснилось, что Трамбо – левый по политическим взглядам сценарист, выступающий за мир, – был изгнан из Голливуда в эпоху охоты на ведьм Маккарти в 1950-х годах и в действительности был режиссером фильма, снятого по этой книге и выпущенного в 1971 году, в разгар войны во Вьетнаме. Возможно, у них получится использовать сцены оттуда для их будущего видео? – размышлял Бернштейн. Согласно Расмуссену, они на самом деле купили права на фильм, «чтобы использовать его в клипе» еще до того, как начали записывать его: «Это был посредственный фильм, но им нравилась его картинка, и они думали, что на видео это будет смотреться гениально». Они также использовали некоторые спецэффекты на оригинальном саундтреке, наложив звук пулеметного огня и взрывающихся мин на вступление.

Как Stairway to Heaven для Led Zeppelin и Bohemian Rhapsody для Queen, One для Metallica представила группу в ее музыкальном апофеозе, заключив в себе все прекрасное и оригинальное, что в них было, в одном наполненном событиями путешествии, которое начиналось с тихого, но насыщенного, душераздирающе-мелодичного гитарного вступления, подходя к постепенно нарастающей средней части, а затем к сметающему все на своем пути, ослепляющему кульминационному моменту. Ее слова сразу же переходят к ужасающей сути: «Задержи мое дыхание, потому что я хочу смерти… Теперь мир исчез/И только я один…». Это не было стандартное роковое высказывание Van Halen или Motley Crue, или даже Guns NRoses. Это было откровение, песня, крайне далекая от своего времени; и ее непредвиденным побочным эффектом стало то, что она навсегда изменила обстоятельства, окружающие Metallica. Не надо быть фанатом Metallica, чтобы оценить художественность One, точно так же как не обязательно быть поклонником Zeppelin, чтобы восхищаться Stairway. Но если вы таковым являлись, это был важный поворотный момент, который группа, возможно, никогда не повторит.

Показательно и то, что единственный трек, за исключением One, которому удастся преодолеть свое тяжелое окружение, – это самый короткий на альбоме Dyer’s Eve; его быстрый и острый, как порез лезвия, рифф дает возможность облегченно выдохнуть после извилистых пластов прогрессивного метала, которые ему предшествуют. Последний трек альбома с кульминацией хорош, но далеко не так, как Damage, Inc., а его успех – метка, определяющая, насколько тяжеловесно звучит остальная часть альбома по сравнению с ним. Интересно также то, что это был первый текст Хэтфилда (Дорогая мама/Дорогой папа/Какого черта вы заставили меня через все это пройти?), в котором он непосредственно затрагивает некоторые вопросы своего сложного детства: «Это в целом об этом ребенке, которого родители все время прятали от настоящего мира, пока он рос, а теперь, оказавшись в реальном мире, он не знает, как с этим справиться, и задумывается о самоубийстве, – пояснял Ларс. – Это, в общем, письмо ребенка своим родителям, в котором он спрашивает, почему они не открыли ему настоящую жизнь…». И это будет далеко не последний автопортрет, вышедший из-под пера Джеймса Хэтфилда.

Со своим плоским, деревянным звуком и возрастающим пустым по звучанию гневом, с не слишком приятной, но правдивой горечью и эгоистичной риторикой, альбом Justice не стал радикально «другим» произведением, которое Ларс предрекал. В лучше случае его можно назвать шагом в сторону или просчетом; в худшем случае – искалеченным и странным заявлением, от которого они все в значительной степени отрекались по мере того, как шло время и они выпускали более удачные альбомы. Единственным спасением была неординарная песня One, и тот факт, что она объединила их всех в том, чтобы больше никогда не делать альбом таким безрадостным по своему внешнему виду и ужасным по своему музыкальному содержанию. Дни Metallica как бесспорного монстра хеви-метала теперь были сочтены.

Самая большая ирония заключалась в том, что та часть Justice, в которой они, казалось, стремились быть наиболее инновационными, звучала наименее убедительно: и это было из-за продюсирования. Как говорит Расмуссен: «Звук был абсолютно сухим… тонкий, жесткий и громкий». Фактически весь альбом кажется странно лишенным искусственного эха, особого соуса, используемого для придания искры самому посредственному звучанию микса. Расмуссен не соглашается, но утверждает, что сделал «практически на девяносто девять процентов тот звук, который было мне поручено получить: «Все были действительно довольны, когда мы закончили, а затем, спустя месяц или около того, люди начали менять свое мнение. Хотя по прошествии времени этот альбом, возможно, стал самым влиятельным для метал-групп за всю историю». Возможно и так. Дэвид Эллефсон из Megadeth не стал бы спорить: «Из-за того, что он был таким прогрессивным, он был перегружен. Вначале мы все гордились тем, как быстро играем. Затем наступил момент, когда мы гордились, какую сложную музыку мы играем. Музыкальная интеллектуальная гордость и тому подобное дерьмо, понимаешь? – Он смеется. – Если бы там было немного баса, то эта вещь была бы офигительно тяжелой, понимаешь? Реально тяжелой…».

Как предполагает Эллефсон, самым вопиющим упущением в звучании… And Justice for All было полное отсутствие баса Джейсона Ньюстеда; непростительное упущение при условии того, что это был его первый альбом с Metallica и первый альбом без Клиффа Бертона. В последующие годы родилось множество причин, которые объясняли этот феномен, начиная с обвинения в том, что Ларс и Джеймс просто выключали бас Джейсона в миксе, в порядке очередного издевательства над ним, вплоть до предположения, что технически они просто не оставили места, чтобы услышать бас Джейсона между стаккато гитм-гитары Джеймса и гудящим бас-барабаном Ларса. «Я был раздавлен, – сказал Ньюстед десять лет спустя. – Я был настолько разочарован, когда услышал конечный микс. Я просто заблокировал это в себе, как люди обычно поступают с подобным дерьмом. Мы старались вовсю, а получили этот отстой. Я просто решил смириться и идти дальше. А что я мог поделать? Сказать, чтобы мы сделали ремикс?» Он сказал, что там «было странное чувство… в первый раз мы были в студии на записи настоящего альбома Metallica, и Клиффа там не было». Работая один с ассистентом инженера Тоби Райтом, он пользовался той же бас-установкой, что и на концерте: «Не было времени установить этот микрофон вот сюда, а вот этот звучит лучше… ты используешь медиатор или играешь пальцами? Все эти моменты, которые я теперь знаю». Записывая по три или четыре песни в день, «просто дублируя гитарные партии Джеймса», он в одиночестве пробыл в студии менее недели, в то время как остальная часть группы в течение трех месяцев работала с Расмуссеном. «Сейчас я, как правило, трачу по дню на песню. Это когда мы делаем альбом. Но тогда я даже не понимал, что это за фигня. Я просто играл, вот и все».

Майк Клинк говорит, что недостаток баса был проблемой еще тогда, когда он работал с группой: «Они не оставляли достаточно места… в звуковом плане, чтобы встроить туда бас-партию. Но такова была их концепция, и я думаю, если бы Клифф был там, она могла быть другой. А новому участнику, насколько я понял, было нечего сказать. Думаю, он был просто рад быть там в тот момент. Джейсон просто сказал: «Все так, как оно есть, и будем этого придерживаться». Он добавляет: «Дело еще и в звуке гитары. Она забирает много пространства в звуковом спектре. Но, в конце концов, это было решением группы и звукорежиссера». Расмуссен поддерживает такую же точку зрения относительно микширования: «Я знаю абсолютно точно, поскольку я записывал его, что на этом альбоме блестящая бас-партия». Тем не менее Флемминг, как и Клинк, не были ответственны за микширование. Эта задача легла на творческую команду Майка Томсона и Стивена Барбиеро, чьи предыдущие заслуги включали работу с Уитни Хьюстон, Мадонной, Rolling Stones, Prince, Cinderella, Tesla и Appetite for Destruction группы Guns N’ Roses.

Микширование было сделано в мае 1988 года в Bearsville Studios в Вудстоке, где Джеймс и Ларс сидели за спиной у Томсона и Барбиеро. Давая интервью журналу Music & Sound Output, Ларс и Джеймс определенно поддержали заявления Клинка и Расмуссена о том, что сама группа, а не продюсеры были идейными вдохновителями звука на альбоме Justice. На вопрос, чем он отличается от Master, Хэтфилд ответил: «Он суше, – и продолжал: – Все очень задрано вверх, и не так много реверберации или эха. Мы старались изо всех сил, чтобы получить на пленке то, что хотели, и процесс микширования был как можно проще». Оба жаловались на то, что не хотели, чтобы альбом был похож на Ride the Lightning, где «Флемминг был во власти искусственного эха». Более того, получив вопрос, чему их научил «прямолинейный и сырой звук на Garage Days EP», Ларс отдельно упомянул, что благодаря «тому миксу мы с Джеймсом поняли, что бас слишком громкий».

– А когда бас слишком громкий? – усмехнулся Ларс.

– Когда ты можешь его услышать, – ответили они вместе смеясь.

Джоуи Вера, который отказался от возможности делать работу, которую в итоге получил Джейсон, но был искренне близок Джеймсу и Ларсу (и Клиффу), говорит, что Джейсон был «более чем способным», но он также слышал, что «Джеймс, возможно, сам играл бас-партии» на большей части Justice. Он также отметает мысль о том, что это было частью продолжавшегося процесса издевательств: «Я был бы очень удивлен, если бы они сделали что-либо подобное. Это было бы слишком по-злодейски. Вместо этого он верит в то, что это могло быть «психологическим выходом, который скрывал тот факт, что они до сих пор приходили в себя после того, что произошло [со смертью Клиффа], и не знали, как из этого выбраться». Также «они не хотели отвлекать внимание от того факта, что они продолжали работать дальше… и единственным способом показать это с помощью звука было выкрутить барабаны и ритм-гитару на максимальную громкость». Он сделал следующий вывод: «Когда Клиффа не стало, они должны были показать, что, понимаешь, мы вдвоем – это то, что ты услышишь… это был способ своего рода излечить себя. Нам необходимо услышать, как мы будем это делать. Они не хотели, чтобы их отвлекало то, кем был новый басист, или то, как его роль укладывалась в звуковом плане».

Где бы ни была правда, к тому времени как в Вудстоке начали микширование, Metallica уже вернулась в тур, на американский вариант фестиваля Monsters of Rock: двадцать пять концертов на самых больших стадионах Америки, выступая ежедневно перед 90 000 человек; четвертые в афише под хедлайнерами Van Halen, Scorpions и приятельской группой Q Prime – Dokken. Я ездил с группой на два первых концерта тура во Флориду, на Miami Orangebowl и Tampa Stadium. «Это, должно быть, самая простая поездка, которую мы когда-либо совершали», – сказал мне Ларс смеясь. Было совершенно ясно, что он имел в виду. Несмотря на то что Metallica выступала в середине вечера, они были горячей «внезапно популярной» группой тура, и публика единогласно была в восторге. Выступая в течение короткого сорокапятиминутного сета, группа располагала непривычным количеством свободного времени, которое надо было заполнить. «Я начал пить, как только проснулся», – объявил Джеймс, рыгнув, перед тем как они поднялись на сцену в Тампе в самом начале тура.

И теперь дело было не только в алкоголе. «Это было круто, черт возьми, – хвалился Ларс позже Rolling Stone. – Девчонки знали, что мы были в туре, и хотели с нами трахаться, но в то же время мы могли смешаться с толпой… Типа: «Да кому какое дело? Давай еще выпьем рома и примем коки, и пойдем в толпу, посмотрим, что там происходит». Как раз этим они и занимались в Тампе; мы с фотографом Россом Халфином шли с ними на самый верхний ряд стадиона, где они снимали джинсы и обнажались перед публикой. Единственным, кто не напивался так регулярно, был Джейсон, который все еще переживал по поводу своего статуса аутсайдера, нервно курил травку в одиночестве в своем гостиничном номере или в компании девочек-группис, слишком молоденьких, чтобы осознавать его скромный статус; все еще считая благословлением то, что он находился в таком привилегированном и финансово устойчивом положении, и, рассуждая о том, сможет ли он когда-нибудь почувствовать себя по-настоящему частью группы Metallica.

Теперь на каждом шоу была небольшая группа тех, кого они называли своими «упругими подружками»: девушек, которые ждали их обнаженными в душе; девушек в бикини, которым они давали пропуск предыдущей ночью и чьих имен уже не помнили; подружки их фанатов мужского пола, которые практически ритуально предлагали их группе. «Я не мог понять, почему вдруг стал привлекательным, – сказал Кирк. – Никто раньше со мной так не обращался». Кирк и Ларс начали чаще принимать кокаин. Ларс, как он говорил, потому что «он давал мне еще пару часов, чтобы напиваться», а Кирк – потому что он освобождал его от панциря. И потому что ему нравилось уйти от реальности: сидеть там, обдолбанным, пялиться в телевизор или на фильмы ужасов, или на то, что происходило перед ним в гостиничном номере в данный момент.

Но самым большим выпивохой был по-прежнему Джеймс, который регулярно расправлялся с половиной бутылки семидесятиградусного «Егермейстера». Он также увлекался водкой, хотя теперь его требования к бренду возросли, и он отдавал предпочтение «Абсолюту». «Весь этот тур был как в тумане, – вспоминал Джеймс позже. – Мне было неприятно возвращаться в эти города позже, потому что было очень много отцов и матерей, и мужей, и парней, которые меня искали. Нехорошо. Люди меня ненавидели, а я не знал, почему…».

Джеймс ссорился не только с разгневанными мужьями и парнями. Алкоголь выводил на свет темного, шумного мистера Хайда, сменявшего более привычного и односложного доктора Джекилла. Во время мимолетной поездки в Лондон тем летом он открыл дизайнеру Kerrang! Крашену Джоулу, насколько черным делает его алкоголь: «Джеймс и Ларс пришли ко мне в офис обсудить дальнейшую программу тура, с которым им помогал Джефф Бартон. После этого я пригласил их выпить, и мы оказались в итоге в пабе на углу дома, где я живу, в южном Лондоне. К тому моменту мы, конечно, уже были порядком пьяны и веселились. Потом пришла одна из моих соседок, приятная женщина, немного старше меня и очень прямолинейная, этакая миссис Обыкновенная. Помню, я обернулся, чтобы представить ее, а там стоял Ларс, вытащив член, и просто смотрел на нее. Ну, в общем, я сказал ему убрать его, что она занята, и мы снова начали пить. Позже, после того как паб закрылся, мы шли ко мне в квартиру через парк, и Джеймс начал рассуждать об этих «людях, которые приезжают в нашу страну и отбирают нашу работу». Я сказал: «Постой-ка, друг, твоими предками были люди, которые приехали в эту страну и отобрали ее…».

Джеймс не был готов любезно принять такое заявление, особенно учитывая количество выпитого алкоголя. «Все, что я помню, – говорит Крашер, – это как в следующую секунду мы набросились друг на друга. Мы буквально побежали друг к другу и сцепились. И я его повалил! Лицом вниз и сделал ему шейный захват. Ты знаешь, как только ты делаешь шейный захват, это такой мощный чертов прием из реслинга. Ты просто тянешь назад, и они такие: «Стой! Прекрати!» Ларс стоял там поодаль и заливался от смеха. Потом я понял, что, как только я отпущу его, он сразу же попытается убить меня, мать его. Я говорю Ларсу: «Ларс, мне нужна твоя помощь. Нам надо провести переговоры. Я отпущу Джеймса, если он пообещает не бить меня, а я обещаю, что не буду больше говорить про это расистское дерьмо». Итак, Ларс поговорил с Джеймсом, я его отпустил, мы больше это не обсуждали и пошли ко мне домой».

«В тот момент все только начиналось, и многое стало доступным, – сказал Джеймс, оглядываясь назад в 2009 году. – Женщины, вечеринки и все такое. Мы втянулись… Это было весело». Однако он признал, что было совсем невесело, когда он напивался настолько, что становился жестоким: «Была счастливая стадия. Затем была уродливая, когда весь мир был дерьмом и пошли они все. Я превращался… в клоуна, затем в панка-анархиста, который хотел все крушить и вредить людям. Я ввязывался в драки – иногда с Ларсом. Таким образом я освобождался от чувства обиды, толкая и пихая, и швыряя в него вещи. Он хочет быть в центре внимания постоянно, и это меня беспокоит, потому что я такой же. Он там очаровывает людей, а я их запугиваю, и так они будут меня уважать».

Тем временем репутация группы продолжала расти с каждым появлением на концерте тура. Когда стало понятно, что Metallica продает больше футболок, чем любая другая группа тура, это начали замечать хедлайнеры Van Halen. А солист Сэмми Хагар принял это настолько близко к сердцу, что удостоил их личным общением как раз в те два дня, что я был там. В 1980-х годах мерчендайзинг начинал подтягиваться за рок-бизнесом. Iron Maiden стали миллионерами благодаря торговле атрибутикой задолго до того, как получили прибыль от продаж пластинок; многие американские группы, чья ограниченная популярность за пределами США позволяла им играть лишь несколько концертов в Европе или Великенег, которую посетители концертов тратили сверх стоимости билета, составляла покупка программки. К 1988 году бизнес по продаже гастрольной атрибутики стал практически точной наукой, где самые крупные артисты продавали более двух сотен отдельных брендовых товаров. Гигантские торговые компании, такие как Brockum в США и Bravado в Великобритании, рассчитывали на продажу от $25 до $50 на человека на каждом шоу, организуя палатки с товарами в местах проведения концертов таким образом, чтобы самые дорогие вещи (туровые куртки, программы, постеры и бейсболки) находились у дверей, готовые захватить внимание фанатов, как только они войдут. Более мелкие и менее дорогие товары (двухдолларовые бейджи и браслеты, наклейки-тату и нашивки) размещались ближе к двери концертного зала. «Идея заключалась в том, чтобы продать хит за десять-двадцать долларов, как только они заходили, воодушевленные перед концертом, – говорит бывший продавец атрибутики, – и затем постепенно забрать каждый доллар, который у них был, так чтобы к моменту, когда они были готовы садиться на места, ты получал их последний доллар или два. Целью было оставить их без пенни в кармане». В Японии, где фанаты уже привыкли доставать свои кредитные карточки для покупки концертного «мерча», можно было заработать в десять раз больше обычного. Там промоутеры организовывали для поклонников «памятные сувениры» на выходе из зала, возводя барьеры, извивающиеся змеей к выходу с длинными рядами палаток на пути, которые продавали все мыслимые виды официальной брендовой символики. «В Японии они рассчитывали заработать от $100 до $200 долларов на человека, с каждого посетителя концерта, а иногда и больше».

Как всегда прагматичные, Ларс и Менш обратили внимание на то, что самые успешно продаваемые бренды рок-индустрии в значительной степени опираются на элемент коллекционирования; что уже недостаточно было просто иметь футболку с тура 88-го года; что самые продуманные группы выпускали новую футболку по поводу каждой ситуации, в которой оказывались. И здесь несомненными «королями мерча» 1980-х годов были Iron Maiden, которые располагали собственным художником и дизайнером, Дереком Риггсом, который делал конверты для пластинок и наиболее популярные для коллекционирования футболки и связанную с туром атрибутику; и самым известным созданием был Эдди – фантасенную визуальную преемственность, – говорил мне менеджер Maiden, Род Смоллвуд, – и она заставляет обложку Maiden немного выделяться из общей массы обложек в стиле «это может быть чем угодно», которыми пользовалось большинство рок-групп в те времена». Как и Metallica, Iron Maiden не занималась телевидением; их нельзя было постоянно слушать по радио. «Но благодаря тому, что Эдди нашел путь к сердцам фанатов Maiden, нам это было и не нужно. Ношение футболки с Эдди стало своего рода заявлением: к черту радио, к черту ТВ, мы не увлекаемся этим дерьмом, мы увлекаемся Iron Maiden. И конечно, мы весело развлекались с Эдди многие годы, пытаясь найти новые и еще более нестандартные вещи, которые он мог делать и каким мог быть. Иногда идеи исходили от Дерека, хотя обычно – от меня или кого-то из группы. Но нас может вдохновить что угодно и кто угодно». Самозванный английский эксцентрик и бывший студент школы искусств, так ее и не закончивший, Риггс сделал тысячи изображений монструозного талисмана Maiden, превращая его, в зависимости от того, куда двигалась карьера группы, то в самого дьявола на альбоме 1983 года Number of the Beast, то в мумифицированного египетского бога на обложке Powerslave 1985 года, то в хранителя времени с лазерным прицелом в альбоме 1986 года Somewhere in Time. Оттуда было недалеко до того, чтобы сделать Эдди главным изображением на всем их мерче; идея, которая быстро превратилась в золотую жилу. Возможности были безграничны: Maiden играет на Гавайях? Хорошо, как насчет картинки с Эдди на серф-доске? Maiden будет в Нью-Йорке? Как насчет Эдди в образе Кинг-Конга? Тот факт, что Эдди также превратился в часть гастролирующего шоу Maiden в 1980-х годах, также не ускользнул от внимания Metallica и Q Prime. Поскольку Metallica теперь планировала возглавить свой первый стадионный тур, Ларс решил, что им понадобится свой собственный Дерек Риггс, и даже, возможно, свой собственный Эдди. Остальные не возражали.

Metallica нашла своего Дерека Риггса среди одного из приятелей Джеймса по скейтборду: Пушхеда, настоящим именем которого был Брайан Шредер, с которым он впервые встретился на концерте Venom в 1985 году. «Он видел что-то из того, что я делал для Misfits, – вспоминает Пушхед, – и он спросил, смогу я сделать ему футболку. Я сказал, конечно, без проблем. Он надел ее для фото на обороте альбома Master of Puppets, и тогда начался весь этот культ Misfits». Когда Пушхед переехал из Лос-Анджелеса в Сан-Франциско, они снова увиделись благодаря скейтборд-тусовке. Работая в своей однокомнатной квартире в Сан-Франциско, окруженный коллекцией черепов (коровы, обезьяны, аллигатора, человека), первым, что создал Пушхед для группы, стала футболка к Damage, Inc.: «Джеймс хотел чего-то такого животного – как дикого зверя… [но] это было не мое. И тогда я взял человеческий череп и сделал голову немного больше. Джеймс хотел клыки, и я нарисовал их, и еще он хотел деревянные колотушки, и я их добавил. А потом они все пришли, я показал картинку, и им всем понравилось».

Следующим стал дизайн обложки для видео Cliff ‘Em All: четыре лица состава эпохи Бертона, в соответствующей угрожающей позе, расставленные по часовой стрелке на угольно-сером фоне. В качестве забавы это было совсем неплохо. Тем не менее именно благодаря футболкам дизайн Пушхеда стал знаменит. За ними пришел любимчик коллекционеров – футболка Crash Course in Brain Surgery: страшная и забавная, классическая картинка Пушхеда с изображением черепа. На пороге мирового тура 1988–1989 гг. они попросили расширить масштабы производства, начиная с иллюстрации внутреннего вкладыша для альбома Justice: рука со словом «f-e-a-r» в виде татуировки на пальцах, держащая молоток, на котором нарисованы лица участников группы. Также иллюстрация Пушхеда украшала обложку их официальной программы мирового тура 1988–1989 гг. Damaged Justice: ироничная картинка на тему «слепого правосудия» с альбома: статуя Свободы в виде скелетного монстра, обмотанного в бинты и держащего в руках весы и опущенный меч. Они также привлекли его к дизайну двух синглов с этого альбома: Harvester of Sorrow и One. Пушхед также отвечал за разработку бесчисленных предметов атрибутики, которые они представляли на каждом отрезке тура.

Он черпал вдохновение у более известных художников комиксов 1980-х годов, таких как Кевин О’Нил, известный своей серией Torquemada в том же новаторском британском еженедельном комиксе 2000AD, который дал миру судью Дредда, был в долгу перед легендой психоделического плаката шестидесятых Риком Гриффином, и возражал против любого предположения, что его собственные безумные проекты, возможно, тоже были вызваны наркотиками. «Я никогда не рисовал, приняв наркотики, – сказал он мне, нахмурившись. – Я был чист со старшей школы. Я даже кофе не пью». Человеческие черепа – это то, что «вдохновляет меня больше всего», – сказал он. Единственным заказом, который все еще отсутствовал в его портфолио, как он угрюмо замечал, была полная обложка альбома Metallica. «Безусловно, я бы хотел, – сказал он, – но они меня пока не просили об этом». Пройдет еще пятнадцать лет, прежде чем они сделают это. Они считали его странные картинки слишком карикатурными для такого уровня серьезности, с которым Metallica относилась к своим альбомам, и лишь в 2003 году, придя к St. Anger, альбому, очевидно вызванному травмой, они решили, что дизайн Пушхеда будет самым подходящим вариантом. Тем временем дизайн нового мерча Metallica, разработанного Пушхедом, был настолько хорошо принят, что теперь его выбирали в качестве дизайнера большие имена рок-сцены той эпохи, такие как Aerosmith и Motley Crue (его футболка с черепами стала второй по продажам среди всей атрибутики Crue в успешном туре 1989 года – Dr Feelgood tour).

Именно в Нью-Йорке в конце июня Ларс осознал, как далеко продвинулась его группа с их предыдущего летнего тура с Оззи двумя годами ранее. Он болтался с Клиффом Бернштейном после ланча, не зная, что тот приготовил для Ларса сюрприз. Предложив заскочить в офис их агента по бронированию концертов, Марши Власик из ICM, он буквально шокировал Ларса, показав график их концертных дат на оставшийся год. «Я посмотрел на первые две недели, и там был Индианаполис. Индианаполис всегда был предметом шуток у нас с Клиффом: что они там просто не догоняют. Это был барометр. И вот мы едем в Индианаполис, где было всего-то девять тысяч человек. Помню, как я подумал: «Вау, может, эти люди в центральной части Америки все-таки поймут нас».

В августе был перерыв между туром Monsters of Rock и началом собственного мирового тура Metallica. Ларс полетел со своей женой Дебби в Лондон, где они останавливались в доме у Питера Менша, в перерыве между краткими визитами к родителям Дебби в центральную Англию. Ларс также воспользовался возможностью побывать за кулисами ежегодного шоу, распивая «Джек Дэниэлс» со Слэшем, в чьем фирменном цилиндре Ларса часто ловили камеры на различных попойках, и обмениваясь историями своих приключений с печально известным солистом Акселем, чья белая кожаная крутка, украшенная логотипом Guns N’ Roses по всей спине, настолько понравилась Ларсу, что он позже заказал себе такую же. (Он сделал заказ в Brockum, американской мерчандайзинговой компании, с которой работали обе группы, но когда куртка пришла, она сразу же стала причиной негодования Джеймса и остальных ребят.)

В афише была еще одна группа, которой Ларс тайно восхищался: Megadeth. «У меня всегда было впечатление, что Ларс интересовался тем, чем занимался Дэйв [Мастейн], и в некотором роде любопытствовал и был заинтригован тем, что делал Дэйв, – говорит басист Megadeth, Дэвид Эллефсон, сейчас. – Казалось, Ларс хотел сохранить дружбу, либо он из сопернических соображений всегда хотел знать, чем занимался Дэйв». Поэтому ни Эллефсон, ни Мастейн не удивлялись, когда видели, как Ларс бродил вокруг их гримерки перед выходом. Воодушевленный визитом к Guns N’ Roses, Ларс был настолько вне себя, что не смог почувствовать волну неприязни, исходящую от группы. Как поясняет Эллефсон: «Вся группа была в смятении, замешательстве и кризисе из-за [героиновой] зависимости».

К тому времени Эллефсон и Мастейн уже четыре года были наркоманами, и за это время их «болезнь», как называл это Мастейн, стоила им менеджера, подруг и нескольких сильных составов Megadeth, чья карьера, несмотря ни на что, была все еще на подъеме. «Я начал принимать, – говорил Мастейн будничным тоном, – потом злоупотреблять, а потом это переросло в полномасштабную зависимость. Я как будто не мог видеть, что происходит. Был беспомощен… Когда мы с Дэйвом [Эллефсоном] впервые подсели, нам было достаточно просто выпить пива и покурить травки. Но мы зависали с этими джаз-музыкантами, а джаз – это синоним наркотиков. И они говорили: «Чувак, все великие принимают героин! Чарли Паркер, Майлз Дэвис, бла-бла-бла». Я был своего рода польщен тем, что я тоже наркоман».

К шоу в Донингтон в 88-м году Мастейн сказал мне: «Я тратил по $500 в день… на это дело». Однако, прилетев всего за день до выступления, никому, за исключением, возможно, Мастейна, не удалось достать наркотики. В результате, говорит Эллефсон, они все были «очень расстроены». Он едва ли мог «дотянуть до конца шоу». И что еще хуже, говорит он, что они достигли той отчаянной стадии наркомании, когда начали обманывать друг друга по поводу того, кто вмазал, а кто нет. Эллефсон знал, у Мастейна было немного наркотиков, но тот не признавался. Или группе удавалось заполучить небольшую дозу, и они не говорили ему, стараясь сохранить для себя то небольшое количество. Паранойя достигла угрожающих масштабов. «Да, было именно так, потому что на этой стадии ситуация с героином очень темная, очень обманчивая и очень глубокая. Это просто зло. Все это нечеловеческое поведение… когда всё – полное расстройство, всё плохо».

Вероятно, не обращая на все это внимания, Ларс почувствовал себя желанным гостем в раздевалке Megadeth и сел со своим старым добрым другом Дэйвом, чтобы «пожевать это дерьмо». Мастейн, в удивительно хорошем настроении для наркомана, по всей вероятности, будучи не совсем в себе, даже пригласил Ларса на сцену, чтобы тот присоединился к выходу на бис, что Ларс и сделал, спев партию бэк-вокала к Anarchy in the UK. Толпа, осознав значимость того, что происходило на сцене, с готовностью приветствовала их и играла свою роль. Тогда группа вместе с Ларсом, пошатываясь, удалилась в сторону гримерок, и барабанщик Metallica спровоцировал свое падение, рукой обнимая Дэйва Мастейна за шею. Я тоже был там в тот день, но про себя отметил лишь небольшое удивление такому неожиданному повороту событий. Ларс любил тусоваться, и все знали об этом. И, может быть, большой плохой Дэйв, в конце концов, простил его. Может быть…

Я был намного больше встревожен, когда, гуляя по закулисной зоне час спустя, заметил какого-то пьяного гуляку, лежащего лицом вниз в грязи и едва шевелящегося. Обеспокоенный его безжизненным состоянием, я подошел, чтобы убедиться, не нужна ли ему помощь, и только перевернув его, обнаружил, что это был Ларс. Он неуверенно поднялся на ноги, ухмыляясь так, как делали только совершенно «убитые» люди, когда они были довольны собой. «Эй, Мик, – произнес он невнятно, забрасывая свои руки мне на шею, – как делища?» Он начал хихикать. Ого, подумал я, должно быть, он реально пьяный. Потом он отступил, и я заметил его глаза. Они сузились до точки, а его лицо стало маской из пота.

– Что ты сделал? – спросил я, обеспокоенный.

– Просто тусовался, – захихикал он.

– С тобой все в порядке? Тебе помощь не нужна? Хотя бы стоять можешь?

– Я в порядке, – он пустил слюну. И ушел, раскачиваясь из стороны в сторону. К счастью, перегибы Ларса не ограничивались наркотиками и алкоголем. В душе он был все тем же подростком-ботаником, который бесславно потратил свою юность, собирая пленки и пиратские записи, вместо того чтобы тренироваться на теннисном корте. Брайан Татлер, который был в восторге от того, что Metallica снова решила выпустить запись старой песни Diamond Head, The Prince, на стороне Б их следующего сингла Harvester of Sorrow, вспоминает, как приехал в Лондон, чтобы потусоваться в отеле с Ларсом, который ходил в Shades, чтобы купить пиратские записи Metallica (у Ларса было больше сорока штук в гостиничном номере, которые он собрал в туре). Когда Ларс предложил вернуться вместе к родителям Дебби на воскресный ланч, Брайан предполагал, что он хотел поехать на поезде. «К черту это», – сказал Ларс и просто окликнул такси. Счет, который Ларс оплатил наличными, составил lb180. Плюс щедрые чаевые. «Он всегда был невероятно щедрым, как и в тот раз», – говорит Татлер. Хотя это был первый раз, когда он почувствовал, что Ларс демонстрирует какие-то признаки звездных выходок.

Наконец, 5 сентября вышел четвертый альбом Metallica… And Justice for All, и как и Master of Puppets он был официально наречен платиновым. Master потребовалось восемнадцать месяцев, чтобы продать первый миллион копий в Америке; Justice сделал это всего за девять недель, достигнув шестой позиции в американских чартах, самой высокой позиции за всю их карьеру на тот момент. Обзоры были единогласно положительными, а Kerrang! подвел итог, резюмировав общее мнение об альбоме, который «наконец привел Metallica в первую лигу, которой она и принадлежит». Однако в записывающей компании, за закрытыми дверьми, возникала серьезная обеспокоенность. Несмотря на то что продажи альбома в Америке, в конце концов, сравнялись с британскими и европейскими, на это потребовалось намного больше времени. Дэйв Торн из Phonogram, который считал продюсирование «ужасным… в частности, из-за отсутствия в нем басовой партии» провел первые несколько недель после релиза, защищая его перед «большим числом крайне категоричных людей внутри записывающей компании, [которые] стучались в мою дверь и говорили: «Эта пластинка звучит как полное дерьмо, в чем дело?»

Тем не менее альбом сразу же ушел в британский чарт, став номером четыре, что квалифицировалось как коммерческий успех группы, которая никогда раньше не добиралась со своим альбомом до Топ-40. Британские и европейские отрезки тура Damaged Justice уже были распроданы и начинались с Будапешта через неделю после выхода альбома. Тур добрался до Британии в октябре, где они распродали все билеты на три вечера в Hammersmith Odeon. Большим сюрпризом тура было новое сценическое представление группы, которое стало их первой попыткой организовать шоу. В нем участвовала двадцатифутовая реплика статуи Свободы с обложки альбома, связанная и с завязанными глазами (которой дали прозвище Эдна по аналогии с Эдди группы Maiden), которая мелодраматично разрушалась во время бесконечной кульминации… And Justice for All на каждом концерте, когда ее голова падала с плеч, как от гильотины. Это была эпоха пантомимы в хеви-метале, которая на тот момент считалась приемлемым театральным представлением. Пальма первенства принадлежала вездесущей фигуре Эдди, Maiden, которую теперь оживляли на бис на каждом концерте, и еще более несуразному дракону Ронни Джеймса Дио (по прозвищу Дэнзел), с которым солист «устраивал битву» на сцене. В таком контексте посрамление Эдны в конце выступления казалось практически приличным представлением. Однако были и комичные моменты, возникавшие в те вечера, когда что-то шло не так: статуя просто отказывалась разрушаться или ее голова скатывалась со сцены в зал, или у нее отпадала половина руки, мягко качаясь, перед тем как упасть на подиум барабанщика.

Однако это были небольшие неприятности, ежедневные заботы, которые легко забывались в баре отеля после концерта. Группа уже думала о будущем. Одним вечером в Ньюкасле я случайно свернул в сторону раздевалки и увидел, как Ларс и Менш, сгрудившись у кассетного плеера, прокручивали назад и вперед семиминутный плюс One, в поисках места, которое они могли бы обрезать, чтобы уместить песню в стандарты американского радио. Моментально осознав, что я вторгся в очень ответственный момент (особенно для Ларса, который всегда считал, что концепция редактирования длительности треков с альбома до удобных для радио синглов несовместима с философией Metallica), я сразу же принял предложение Менша «убраться к черту» и закрыл за собой дверь. В ретроспективе надо заметить, что именно такой прагматизм вскоре отделил Metallica от Iron Maiden и Motorhead. Группы, на алтарь которых они молились, будучи детьми, теперь остались далеко позади во всех отношениях. Ларсу уже было недостаточно того, что они «самая быстрая, тяжелая» группа в Америке, теперь он смотрел на более крупный сверкающий приз. Быть не просто лучшими, но самыми большими».

Как позже высказывался Менш, Metallica была «подобна Grateful Dead хеви-метала. Они могут продавать самостоятельно столько, сколько уже продают. Продвинуться дальше означает редактировать песню для сингла, сделать видео – всё обычные дела. И они понимают, что это единственный способ расширить аудиторию. Это не шестидесятые, когда что-то извне могло оказать массовое воздействие. Или как комментировал Ларс: «Мое мнение таково: если мы уберем последнее гитарное соло, то песню может услышать больше людей, затем они купят альбом – послушать полную версию – и подсядут на музыку Metallica, и это отлично. One идет почти восемь минут, в ней двадцать три гитарных соло, мы можем немножко подрезать ее».

Сингл One, увидев свет в феврале 1989 года, в середине их первого собственного стадионного тура по Америке, который действительно превратил его в самый главный и успешный сингл Metallica. Он так и не был отредактирован под формат радио. Это также сыграло важную роль, поскольку группа в итоге согласилась сделать на него видеоклип. Так другое незыблемое правило было нарушено, но Ларс объяснял это, пользуясь достаточно правдоподобной философией. «Если бы получилось дерьмо, мы бы никогда не выложили его, – просто сказал он. – Такова была сделка. Но у нас неплохо получилось, и мы подумали, а почему бы и нет?» Снятый в декабре 1988 года в помещении, напоминающем подземное бомбоубежище (а на самом деле склад на Лонг-Бич), клип на One стал поразительно законченным произведением, особенно учитывая, что это была первая работа. Он был построен вокруг реальных съемок из фильма «Джонни взял ружье», в котором снимался Джейсон Робардс, чередующихся со вспышками стробоскопа и съемками группы, исполняющей песню. Видео One сделало для Metallica то, что не смогла ни одна из записей и живых концертов, с Клиффом или без него: упрочило репутацию как музыкальных новаторов и переместило группу в лигу главных рок-звезд.

Они были на волоске от провала, когда им отказала целая вереница видеорежиссеров, но потом смогли договориться с Майклом Саломоном, наиболее известным по своей предыдущей работе с Долли Партон и Глен Кэмбелл. Главным вопросом для Саломона был поиск баланса между исполнением группы и кадрами фильма. «Это слишком сложная история, чтобы сделать ее из парочки музыкальных кусочков отсюда и оттуда; так бы просто не сработало», – размышлял он позже. В конце концов, Саломон решил следовать своему инстинкту и сделал лучшее видео из возможных, добавляя секунду изображения группы, закрывая почти каждое соло кадрами из фильма и включая отрывки диалога, иногда затмевающего музыку. «Их музыкальная сущность говорила: «Это не круто, мы не слышим музыку». Однако я думаю, они понимали, что элемент истории был гораздо важнее». Это был важный урок, который они хорошо усвоили. Все самые лучшие видео, которые они сняли после, обязаны тому, что они рискнули со съемкой One. Они стали самостоятельными мини-рассказами, которые чередовались с разного рода изображениями: войны, заключенных, кошмаров, автомобильных путешествий, снов, белых лошадей… и, в конечном счете, даже девушек.

Билл Поуп снимал черно-белые кадры выступления на том же складе на Лонг-Бич, где ранее записывали видео для Питера Габриэля и U2. В этом вопросе группа заняла твердую позицию, настояв на том, что видео должно показывать, как они играют точно по нотам, поют те самые слова и все синхронизировано таким образом, как будто они действительно выступают, а не просто имитируют. «Мы решили, если получится не то, что мы хотим, то мы выкинем это в мусорное ведро», – сказал Ларс. Однако «достаточно рано мы почувствовали, что в наших руках что-то особенное. Это что-то значило, неважно, было это чем-то замечательным или полным дерьмом».

Полное нередактированное видео длилось почти восемь минут. Однако, как и сингл, оно могло попасть на телевидение только в отформатированном виде, без кадров из фильма и с затуханием музыки на последних двух минутах. «Они особенно не возражали, – сказал Саломон. – Они решили воздержаться от суждений, пока не увидят конечный вариант. И к моменту завершения работы, спустя три или четыре недели, они уже свыклись с этой мыслью». В то время видео настолько противоречило господствующим тенденциям рок-клипов восьмидесятых, что один из исполнительных директоров с MTV сказал Клиффу Бернштейну, что единственное место, где можно будет посмотреть One – это в выпуске новостей. Нисколько не смутившись, Q Prime применила все свои закулисные связи, и премьера полного клипа One состоялась вечером 22 января 1989 года в рамках еженедельного выпуска Headbanger’s Ball. И видео сразу стало самым востребованным на MTV.

Предчувствуя хит, Elektra и Phonogram приготовились выпустить разноформатный сингл, а также специальное издание для радио. К февралю One стал первым синглом Metallica, добравшимся до Топ-40 в США, поднявшись до 35-го места, в то время как в Великобритании он стал номером тринадцать. Дэйв Торн, который был «очень небезразличен» к британской и европейской кампании по поддержке альбома Justice, и особенно One, немедленно ухватился за возможность изменить восприятие группы Metallica в целом: «Я провел некоторые исследования и обнаружил, что книга была запрещена в эпоху Маккарти и до сих пор недоступна в Великобритании и Европе. Поэтому я пошел в издательство в Америке, и мы купили около пятисот копий и раздали средствам массовой информации, чтобы они могли прочитать историю и понять, о чем эта песня или видео. И это имело громадный скрытый эффект, потому что заставило людей осознать, что группа представляла собой не просто шум, скорость и умение трясти головой. У них была и другая, глубокая и осмысленная сторона».

По наводке Торна Phonogram разослала сингл One с книгой и кассетой VHS в форме пакета для прессы целевым персонам из музыкальных медиа – в Sounds, NME, Melody Maker, Q и бесчисленному множеству критиков из широкоформатных газет, плюс ключевым лицам на Радио 1 и всем коммерческим сетям, которые транслировали еженедельные рок-концерты на своих станциях. «Это был переломный момент. И мы определенно это почувствовали». Песня One единолично вывела Metallica за пределы границ обепринятого восприятия таких групп, как Iron Maiden или Black Sabbath, ближе к возвышенному королевству мейнстримовых рок-звезд, которым действительно было что сказать: «Metallica стала группой, которая вызывала уважение, потому что казалась единственной, кому удалось преодолеть барьеры, которые другим трэш-командам оказались не под силу, и сделать это таким классным и понятным способом».

Помимо этого песня One стала новой вехой для группы Metallica, поскольку впервые привлекла внимание академиков ежегодной премии «Грэмми», попав в короткий список номинантов в новой категории: «Лучшее вокальное или инструментальное хард-рок-/метал-выступление». «One доказала нам, что то, что мы считаем злом, не обязательно таковым является, – говорил с жаром Ларс. – Пока мы делаем это по-своему». Вручение «Грэмми» проходило в Shrine Auditorium в Лос-Анджелесе 22 февраля, куда группу пригласили выступить с их резонансной новой песней. Это было событие исключительной важности, ведь впервые хеви-метал-группа беззастенчиво играла на «Грэмми», несмотря на то что это была усеченная пятиминутная версия песни. Скрытые в тени, с приглушенными цветами, так что все выглядело практически черно-белым, они дали сногсшибательное представление, хотя Кирк позже признался, что «очень нервничал» играть для всех этих пиджаков. «Мы были как посланники или представители этого жанра музыки». Однако, когда группа все же упустила саму награду, была некоторая вспышка возмущения, поскольку по совершенно необъяснимым причинам честь досталась Jethro Tull за альбом Crest of a Knave – решение было настолько неожиданным, что никого из Jethro Tull там не было, чтобы принять награду. Metallica вела себя «как ни в чем не бывало», словно все это было ниже их достоинства, предложив даже добавить на альбом Justice наклейку с надписью: Grammy Award Losers (прим. Неудачники премии «Грэмми»). Но при личном общении Ларс закипал. «Давай начистоту, они реально облажались, – сказал он мне. – Jethro Tull – лучшая хеви-метал-группа? Да ладно, блин!» Тем не менее у них не было времени накручивать себя по этому поводу, потому что тур должен был возобновиться всего через три дня. На разогреве у них выступала еще одна восходящая группа Q Prime под названием Queensryche, которая только что выпустила свой прорывной альбом Operation: Mindcrime. И хотя группы неплохо ладили в человеческом плане: «Мы много пили», – смеется солист Джеф Тейт, в музыкальном отношении Queensryche считали себя более интеллектуальной группой, чем Metallica. И, несмотря на то что они высоко ценили тот рост, который сулило участие в таком туре, завоевывать хардкорную толпу Metallica на каждом вечернем концерте было на редкость непростой задачей. «Мы играли преимущественно мужской публике, – говорит Тейт. – Обычно это были люди с низкими доходами, не очень образованные, много выпивающие, ну ты понимаешь, злоупотребляющие наркотиками… они приходят на шоу и проявляют жестокость и злость против общества, вот такие вещи, понимаешь? У меня ужасная жизнь, и поэтому я разберусь с парнем, стоящим рядом со мной, такие люди… поначалу мы встречали очень жестокое сопротивление… каждый вечер мы будто выходили на бой. В нас летели бутылки и всякие предметы. У меня до сих пор шрамы от того тура. Думаю, у каждого в нашей группе, ага, – он снова смеется. – Мы говорим о кучке идиотов, как об аудитории. Я хочу сказать, что люди действительно необразованные. И то, как они реагируют на что-то новое, – это проявление страха. Это типичная человеческая реакция, но по ходу нашего сорокапятиминутного шоу, думаю, мы завоевывали немало людей».

Были и другие причины для беспокойства – два случая самоубийства среди юных фанатов Metallica; в одном случае осталась записка, в которой просили поставить Fade to Black на похоронах, в другом – записка, в которой цитировались слова из той же песни. «Это, конечно, не делает твой день краше, но что ты можешь сделать?» – спросил Ларс, указывая на то, что они также получили «тысячи писем от ребят, которые говорили, что это песня подарила им волю к жизни». Тогда, прибыв на шоу в Memorial Coliseum в Корпус-Кристи, Техас, их разбудил звонок от Менша, «который сказал, что началось какое-то дерьмо и по местному телевидению раздувают большую проблему из-за того, что этот парень, очевидно, принял кислоту или другие чертовы наркотики, и начал резню, и у одного из свидетелей отпечаталось в памяти, что, когда он стрелял в кого-то в упор, он цитировал слова No Remorse». Ларс тряхнул головой, не веря своим ушам. «Его приговорили к смертной казни, и было много удивленных возгласов, когда он встал в зале суда и процитировал слова еще раз. Но поверь мне, – добавил он беззаботно, – это мало интересует меня в повседневной жизни».

«Интересоваться чем-то», кроме собственно головокружительного старта тура, становилось невозможным. После того как в апреле закончился американский отрезок гастролей, они впервые переместились в Новую Зеландию и Австралию: это было началом самого длинного и изнуряющего отрезка всего Damaged Justice; в эти шесть месяцев они должны были проехать Японию, затем Гавайи, Бразилию, Аргентину и снова вернуться в Северную Америку. На разогреве большинства шоу играли The Cult, еще одна группа с внушительной дискографией, которая стояла на пороге мультиплатинового успеха благодаря качественному продюсированию их последнего альбома Sonic Temple популярным продюсером Бобом Роком – что также не ускользнуло от внимания Ларса Ульриха, который находился в вечной погоне за рок-модой.

Я снова увиделся с группой во время их пятидневного тура по Японии в мае 1989 года, из которого я попал на два шоу на стадионе Yoyogi Olympic Pool в Токио. На тот момент они уже п «Саппоро» и чашечек горячего саке, они неплохо держались и были в целом в хорошем настроении. У них появились деньги, больше не надо было жить вместе, хотя они все еще выходили всей группой в свет – по крайней мере, на гастролях. Все, за исключением Джейсона, который, казалось, все еще не преодолел статус новичка, хотя издевательства теперь распространялись и на Ларса, и на Кирка, никогда не затрагивая лишь Джеймса, во всяком случае, не откровенно в лицо.

Поздно ночью они пошли в Lexington Queen – известное место, где оттягиваются рок-группы со времен Led Zeppelin и Deep Purple и где, как говаривали, можно было получить бесплатный напиток, просто назвав имя гитариста Ричи Блэкмора. По странному стечению обстоятельств это место также, казалось, было популярно среди десятков роскошных юных американских моделей, танцующих в неглиже, которые, по-видимому, прилетели для работы в глянцевых журналах и съемок для японской телевизионной рекламы. Там также были сотни молодых японских фанаток, которые следовали за группой, куда бы они ни пошли, выкрикивали их имена и умоляли дать им шанс подарить свои бесчисленные подарки, которые принято давать по японской традиции. «Зубные щетки с котятами, полотенца со Снупи и фото, как ты, пьяный, спотыкаешься перед отелем прошлой ночью», – как с сарказмом преподносит это Джеймс. Когда мы с Ларсом возвращались поздно ночью в отель Roppongi, стайка девушек-фанаток внезапно выскочила из-за кустов, за которыми они прятались, с криками: «Рарс! Рарс!» Одна удачливая девушка исполнила свое желание не возвращаться обратно в кусты – по крайней мере, не той ночью.

Был и другой личный момент, когда я сидел с группой за едой и слушал, как они обсуждали свои новые дома, которые все недавно купили или были в процессе покупки, по настоятельному совету их бухгалтеров, готовые вернуться домой миллионерами, впервые в этом году. Им все еще было в новинку такое благосостояние, хотя, прикинувшись безразличным, Ларс протестовал, что ездит на «куске дерьма – «Хонде», а Джеймс вообще на грузовике. Тем не менее я видел их только в лимузине и в частном самолете, на котором они путешествовали в туре по Америке – на том же, которым раньше пользовались «Бон Джови», а до него Def Leppard. «Мы вложили некоторое количество денег в то, как мы путешествуем на гастролях, – сказал Ларс, – потому что мы подолгу находимся в дороге, а так немного проще».

Однако чем дальше это заходило, тем больше остальные посмеивались и гримасничали. «Как насчет того дома, что ты купил? – дразнил его Кирк. – Где он, типа на горе?»

Ларс посмотрел на него взглядом «да заткнись ты, мать твою». Оказалось, что он действительно купил дом, который находится так высоко на холме, что он подумывал построить лифт, чтобы гости могли подняться прямо к его входной двери.

«Сделай это, – сказал я, – если можешь себе это позволить, почему нет?» – «Ну да, – сказал он, – ты прав. Сделаю…». И он и правда сделал.


9.  Зачерненный | Metallica. Экстремальная биография группы | 11.  Длинный черный лимузин







Loading...