home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

Loading...


16

Рано утром с пяти концов гродненского ретраншемента раскатилась барабанная дробь. Опрометью забегали капралы, подгоняемые сержантами и обер-офицерством, туда-сюда мотались под хлесткими ударами головы сонных солдат… Понемногу обозначились — вокруг черных знамен — роты инфантерии и кавалерии, грянула команда: «Пррравое плечо — вперед!» Колонны выходили к виленской дороге, строились вдоль обочин.

— Смирно! Равнение на середину!

Мимо войск проехали — оба с надутыми лицами — Александр Меншиков и фельдмаршал Огильви, первокомандующий, тут же расстались: один галопом полетел по большаку, второй шагом вернулся к каретам, где стояли великий канцлер литовский Радзивилл, гетманы Вишневецкий и Огинский, посланники европейских держав, прибывшие к армии, прочий сановный люд.

Молодые драгуны, сгуртованные в задних шеренгах, дивились на роскошные одежды усачей-магнатов.

и деревня с двумястами душ — эвон она!

— Так много?

— Сказал бы лучше — мало!

— Ну есть среди господ и поскромнее, — переговаривались в капральстве. — Тот, к примеру, что с главным командиром беседует…

— Иоганн Паткуль, депутат лифляндский, — определил Свечин. — Торопыга! Свеи дважды к плахе присудили, а он все прет наперекор… Ноне — чудны дела твои, господи, — в послах расейских при польском короле!

— Немчура? — тихо спросил курносенький драгун.

— А что такого, или вокруг ее нету?!

— Наше вам с кисточкой, «короеды» чертовы! — прохрипел кто-то за спиной. Обернулись — Ганька Лушнев, иссиня-бледный, перегнутый чуть ли не в двое, в отрепках, отдаленно напоминающих серый школярский кафтан.

— Ты откуда, лиходей?

— Откуда, откуда! — пробормотал Ганька. — Из клоповника, лазаретом именуемого… Не бывали? Счастливцы!

— Никак просквозило где-то?

— Во-во! Битую седмицу не мог ни сесть, ни лечь…

— Выпороли? — наконец догадался кто-то.

Лушнев зло перекосил губы, сплюнул перед собой.

— Всё — преображенец, фельдфебель ротный. Бесперечь придирками донимал… Но я отыграюсь, дайте время… Не я, так брательники мои!

— А где неразлучная троица? — спросил Митрий Онуфриев. — Будто в воду канули, честное слово!

— Ищи-свищи… С фельдмаршалом под Астрахань дуют! — Лушнев загоготал. — Дуняха небось на стенку полезет, как сведает о том!

— Чему радуешься? — осадил его нижегородец. Он покосился в сторону вахмистра Шильникова, — тот квадратной глыбой темнел в первом ряду, — приглушенно сказал: — Говори, про что начал. Туго там, на Низу?

— Смотря кому, ха-ха! — Ганька заметно повеселел, расправил плечи. — Такой сыр-бор возгорелся — просто жуть.

— А яснее?

— Стрельцы бунтуют, если кратко, всеми тыщами, кои сосланы туда… И голь с ними, и казаки, и которые посправнее, а коноводом — Яшка Носов, купец ярославский. Замирились, было, и опять за свое… Отчего? Ну затравкой-то бритье да кафтанство заморское послужило, копни острей — совсем не то. Ловли рыбные теперь не твои, усекаете ход? И так вкруговую. Подать на корабельную починку, побор с бань, с ульев, с дыму, с перевозу, с гробов дубовых — умри, а внеси. Тут же повинность рекрутская, подводы, солдатский постой… А там начальные с лапами загребущими… Вот и грянуло! Слух прошел: есть указ девок за немцев выдавать. Астраханцы — бах! — сто свадеб в един день справили. И началось! Воеводу, по дедовскому обычаю, с башни многосаженной, его присных — в топоры, и городом ныне правит казацкий порядок!

Лушнев поперхнулся — на него вполоборота глядел вахмистр Шильников.

— Кто таков?

— Артиллер, знакомец ихний, еще по Москве.

— Поздоровался — и проваливай.

Ганька ретировался.

Повисла тишина. Оторопело молчал Митрий Онуфриев, вспоминая свои далекие бурлацкие деньки. Ему ли не знать народ волжский, стрельцами уплотненный: гуллив, занозист, непокорен. Да и солдатское войско теперь не лыком шито. Стукнется сила о силу, будет беды… Кто-то следил за господами у карет.

— Сей наверняка нашенский!

Меж сановными вертелся с сахарной улыбочкой на устах плотный черноглазый господин.

— Шафиров, первый толмач государев, — объяснил всезнайка Свечин. — Из магазейных сидельцев поднят, во как!

— И теперь, поди, приторговывает. Кто энтого яду вкусил, вовек не отступится.

— Братцы, а те — жердь с бревном — видать, скаркались. Интересно, по-каковски они, Митрий?

— Бог весть. На татарскую аль кыргызскую речь вроде бы непохоже, — усмехнулся тот.

— Р-разговоры! — гукнул вахмистр, хлопая витой нагайкой по голенищу. — Онуфриев, давно плетюганов не пробовал? Неймется?

Митрий потупил голову. Нелады с вахмистром Шильниковым начались незамедлительно, едва подвалили шереметевские драгунские бригады, вернее — то, что от них уцелело под Мур-мызой, и вахмистр, широченный дядя при усах, как бы продленных на левой щеке лиловато-сизым шрамом, нагрянул к рекрутам. Началось не потому вовсе, что Митька сплоховал: был он первым и в рубке лозы, и в меткой стрельбе. Споро влепил пули в мишень, как раз посреди круга, ну а напоследок повторил свое давнее коленце с вороной. Тут-то и приласкала его плеть поперек спины…

Зато Свечин попал в фавор. Допоздна вился около недорослей, ни на шаг не отставал от вахмистра, готовый лететь куда угодно, хоть к черту на рога. О своих вспоминал только во время ужина. Сидя над солдатским котлом, обжигаясь кашей, частил:

— О жалованье была речь… Полковникам — полтораста годовых, капитанам — сто, поручикам — восемьдесят, супротив унтерских-то одиннадцати… Эва куда прыгает, балбесы!

— Дело за малым — прыгнуть… — посмеивались ребята.

— Драке нет конца — успеем! — Свечин умолкал на мгновенье. — Плутонговый-то знаете кто? Столбовой дворянин, и капралы под ним — сплошь баре. Одно плохо — оскудели, потому и в войске с младенческих лет. У кого — считанные дворы, у кого — просто пустошь.

— Господь с ними. Ты-то чего всколготился?

— Эх, тетери. Вам бы только спину о забор чесать… Ха, а вот прапор удивил так удивил!

— Небось погрел руки на деньге казенной?

— Сын рейтара, если коротко! — выпаливал Свечин. — Поднят из унтеров, за убылью, а начинал простым солдатом.

— Ну?

— Тпру, недоумок!

Он срывался прочь, к костерку дворян. Казалось, усади его в генеральский круг, он и там не потеряется. В карман за словом не лез, баек знал великое множество. «Пьянство разное бывает: с воздержаньем, когда по стенке крадешься, и с расположеньем — когда лежишь врастяг!» Веселя господ, рейтарский сын поминутно вскакивал, подносил воду и хворост, громко восторгался статью жеребца, приведенного Шильникову ремонтерами. Каменное лицо вахмистра светлело…

— Тебе володимерский воевода не родней доводится? — как-то спросил он.

— Затрудняюсь ответить, Сергей Степаныч, — пробормотал Свечин, горделиво косясь на соседний костер, облепленный чуткими на слух «короедами». Те прыснули.

— Родня и есть. При одном солнышке онучи сушили! Но раздувается-то как… Морда-то, морда!


Иоганн Рейнгольд Паткуль и фельдмаршал Жорж Огильви беседовали впервые, но знали друг о друге столько, что не особенно церемонились в выборе слов.

Перейдя на время в коляску, астматически отдуваясь, первокомандующий басил:

— Очень смешно, зер комиш, и очень грустно. Поход, задуманный царским штабом в Лифляндию, — стрельба по воробьям, детская игра… Я предлагаю свой, куда более широкий и выверенный план: пересечь линию Вислы, соединиться с корпусом графа Шуленбурга и, обретя крепкий тыл, покончить со шведским самоуправством в Европе!

Собеседник учтиво кивнул, не совсем понимая, какой тыл имеет в виду фельдмаршал. Одер, Дунай? Саксонию, силезские или собственно австрийские земли?

— Вы абсолютно правы, ваше высокопревосходительство, — подхватил он. — Да, поворот на девяносто градусов, стремительный удар, и цель достигнута, высокая союзническая цель!

У барона Паткуля были веские причины ратовать за скорейшее вступление петровских сил в Польшу. Находясь в разное время на службах шведской, саксонской, русской, он превыше всего ставил неизменно интересы лифляндского дворянства, до нитки обобранного шведами. Именно ему, депутату Паткулю, выпала честь удержать на плаву тонущий остзейский корабль, твердой рукой провести через гибельные рифы. Да, его путеводная нить, нерв его действий вчера, сегодня, завтра — неукротимая ненависть к шведам, посягнувшим на святость рыцарских вольностей, но русские, проклятые русские, с их попытками овладеть морским побережьем, вызывали в нем не меньшую неприязнь.

— А что предпринимает — с позволенья сказать — шеф над кавалерией Меншиков? — сердито, в унисон его раздумьям, говорил Огильви. — Тайно от меня указывает войскам путь в Гродно, вместо того чтобы — по начертанной мною диспозиции — собираться у Мереча, для глубоких фланговых операций… Налицо подлая интрига и, боюсь, первой ее жертвой буду я! — Фельдмаршал постно поджал губы. — Этот — с позволения сказать — генерал-губернатор Ингрии и Карелии мечтает о сплошь русском офицерском корпусе. Пусть попробует! Уйду я, и в так называемой новоустроенной армии не останется ни одного иностранца с чином выше капитана!

— Кажется, Беллинг, Алларт, Гольц…

— Именно кажется, барон. Кем они служили на западе? Субалтернами, коим нет числа!

Их беседу прервал прусский посол Иоганн Кайзерлинг.

— Господин фельдмаршал, действительно ли Митава и Бауск взяты на аккорд? Не вкралась ли какая ошибка?

Вспомнив, чью особу он представляет в данное время, Огильви с достоинством встряхнул париком.

— Найн! Оба коменданта — Кнорринг и Сталь фон Гольштейн — выкинули белый флаг. Его величество на пути в Гродно!

Прусский посол, опустив голову, отошел к своему экипажу, видимо что-то обдумывая. Собеседники переглянулись. Они хорошо знали о происках Берлина, мечтавшего наложить лапу на Курляндское герцогство. Но им было известно и другое: царь Петр пока на все домогательства отделывается чисто русской поговоркой, где на самом видном месте фигурирует шкура неубитого медведя.

— Итак, дорогой мой барон, через час, может быть, несколько позже, наступит ясность. Или царь принимает мой план или — отставка, и скорейшая!

На колючем, желтом лице Паткуля отразилась тревога.

— Нет, господин фельдмаршал, нет! На кого же опереться нам, несчастным и гонимым остзейцам? Кто вспомнит о нас? Герр Питер?! — Паткуль вздрогнул. — Король Август, чьи титанические… гм… усилия сведены к нулю раздорами в богом проклятой Польше? Глава Священной Римской империи Леопольд? Увы, он слишком занят войной с Людовиком XIV за испанское наследство…

Огильви отвел холодный взгляд. О Габсбургах, своих покровителях, он предпочитал не распространяться — никогда, ни с кем. Что бы ими ни делалось, какой бы новый зигзаг в их политике ни следовал.


На пятой версте от Гродно победное войско встречал Меншиков. «А ну, вспыхнет яко ракета, учинит мордоворот?» — мелькало у него, пока он, воздев шпагу, приносил мин херцу громкие поздравленья. И мысленно перекрестился: давно, считай, с последней нарвской победы, Петр Алексеевич не выглядел столь спокойным и даже веселым. Ай да виктория, ай да исцелительница! Но будь готов ко всему. Новостей гора: приятственных, не очень, заведомо поганых, — выкладывай с умом, не торопясь…

— Король-то Август, а? — заливался соловьем генерал от кавалерии. — Выиграл у Реншильда крепкое место, Фрауштадт именуется, — сам инкогнито сюда, через линии неприятельские. Верен, понимаешь, уговору!

— По шерстке гладишь? Осторожничаешь? — обронил Петр, едучи стремя в стремя. — Деньга понадобилась — на карнавалы, на баб, вот и заторопился до нас. И корпус брошен в великом расстройстве, боюсь, как бы наши полки помочные не сгинули вкупе с Шуленбургом… — Он задумчиво покусал губу. — Как ни верти, а помочь надо. Надо! Карлус-то подзавяз, ровно в трясине какой. А не погонись он саксонцу вслед, нам пришлось бы туго!

— Да, было бы веселья, — согласился Меншиков и — уж без уверток — перешел к ссоре литовских гетманов Огинского и Вишневецкого. Злобствуют, отказываются действовать вместе, обвиняют друг друга в пересылках с «соломенным королем» Станиславом Лещинским, ставленником шведов… Не поймешь, кто прав!

— Август приедет — рассудит, нам в сие встревать негоже… С Паткулем советовался?

— У него другое на уме. Я ему — стрижено, он мне — брито. Мол, державы не одобряют слишком широких завоеваний на севере, мол, пора заняться вестом… А в общем, посол достойный!

— Может, об Огильвии что-нибудь ласковое скажешь? — усмешливо заметил Петр.

Меншиков медленно, с натугой побагровел.

— Хрена лысого! Планует все как есть полки турнуть под Мереч, близ прусской границы. А это означает: маршируй конунг аж до Смоленска, никаких тебе препон… Я — ругай, мин херц, не ругай — распорядился иначе. Тут быть опоре главной! Пока мы в Гродне — и гетманы при нас, и саксонцы с поляками не одиноки, да и… — на языке вертелась Астрахань, зловеще вздыбленная за спиной, но лучше про то не напоминать лишний раз, не травить государево сердце.

— Мыслишь по-государственному, хвалю… Признаться, сбил он меня с панталыку меморандумами своими.

— Точно! Старается, понимаешь, доказать, что он по меньшей мере — Конде или Тюренн, из гроба восставшие… Интересуюсь: не угодим ли в западню, обходы фланговые творя? Найн, ответствует, ибо он, великий фельдмаршал, все наперед усмотрел, угадал, расписал… — Меншиков засопел сердито. — Учти, мин херц, жалоб не миновать.

— Что ж, выслушаем. И прочий генералитет пусть мозгами раскинет… — Петр оглянулся на свиту, поманил пальцем Боура. — Сказывают, родичей обрел запропавших? Кто такие? Бюргеры, фермеры, торговцы?

— Сестренка в батрачестве с малых лет, брат при мельнице… — еле слышно выдавил Родион Христианович.

— Уж не думаешь ли ты от родовы откреститься, на нонешний манир сволочной? Нет? Перевози-ка братовьев да сестер в Москву, там разберемся. С голоду, во всяком случае, пропасть не дадим.

— Надо ли, Петр Алексеевич? — застеснялся Боур. — Люди темные, обычные…

— Аль вокруг меня таких мало? — усмехнулся царь. — Обступили, некуда плюнуть. Конюх, певчий, сиделец, капрал-перебег… Что с Россией-то будет, господи?

И он видел, как мечет глазищами вправо-влево генерал от кавалерии, как самолюбиво хмурятся подоспевшие Шафиров и молоденький прапор Ягужинский, из семьи органистов-лютеран. Ладно, Катеньки нет при войске, не то б и ей, от них недалече ушедшей, краснеть-бледнеть… Петрово круглое лицо построжало.

— Говорил и сызнова повторяю, камрады мои: знатным по годности считать. По проворству, по лихости, по уму, наконец… — Петр вгляделся в даль. — А вот и Гродня!

— Ага, и супостат Огильви навстречу… — процедил сквозь зубы Меншиков.

Загрохотали орудия, начался торжественный въезд.


предыдущая глава | Только б жила Россия | cледующая глава







Loading...