home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

Loading...


3

Над Гродно вставал солнечно-студеный день. Снег, выпавший накануне, одел пухом деревья, дома и костелы, посеребрил высокие шпили замковых башен, привольно улегся по окоему, и тем отчетливее проступало невдалеке темно-стальное, на версты свободное ото льда неманское русло. Единственная дорога с левобережья вела через мост, укрепленный новыми верками; вились дымки фитилей, гулко вышагивала солдатская смена, и один ее вид настраивал на беззаботное веселье.

Перед замком кипела нарядная толпа. Подбоченясь, гарцевали шляхтичи гетмана Огинского, герои недавнего броска к Висле, с ними соперничали выправкой дрезденские лейб-гусары и меншиковские именные шквадронцы. «О, круль Август, о, граф Александр, — томно вздыхали паненки. — У этих великолепных мужчин и жолнеры как на подбор… О, какие красавцы, Езус-Мария!»

Близкий конский топот заставил многих оглянуться — от моста скакал всадник, суча плетью; лошадь всхрапывала, роняла с губ розоватую пену.

— Невольно, пся крев, невольно![2] — гаркнул кто-то пышноусый, едва не угодив под копыта.

Всадник будто не слышал. Он миновал чугунные, фигурного литья ворота, спешился, расталкивая встречных, загрохотал сапожищами наверх.

Митька Онуфриев, — это был он, — влетел в залу, ослепленный блеском хрустальных люстр, попятился. «Живут баре, в ус не дуют!» — мелькнуло шальное. Какой-то надуто-важный человек с булавой в руке возник перед ним, осведомился:

— Вас заген зи?[3]

— Не вас, господин хороший. Мне б генерала… Наисрочно!

— О, майн гот![4] — как бы в изнеможении закатил глаза человек. — Насат, ферштейн? Шнель, шнель, бистро!

Они еще спорили, — всяк на свой лад, — когда растворилась дубовая дверь и, одетый в прогулочный костюм, вышел Август Сильный под руку с Меншиковым. Король, огромный, вальяжный, белолицый мужчина, спрашивал о чем-то, — генерал от кавалерии отрицательно мотал головой.

Меншиков заметил нижегородца, построжал:

— Кто таков?

— Драгун Санкт-Петербургского полку, ваше…

— Порядка не ведаешь? Мало учен? — Меншиков досадливо покусал губы. — Крупу, что ли, привезли? Про то первокомандующему рапортуй, он рад-радешенек будет… Вот, ваше величество, полюбуйтесь, до какого градуса кавалерия низведена. Через одного в фуражирах! — И Митьке: — Ступай прочь!

Онуфриев знай топтался у входа.

— Кому велено? — возвысил голос Меншиков.

— Неприятель… к реке идет, вась-сиясь! — наконец выпалил драгун, совладав с оторопью. — Верстах в семи выше, где лед крепкий!

— Что-о-о? — не своим голосом крикнул Александр Данилович и, ухватив оробевшего солдата за ворот, потряс. — Отвечай, сам зрил? Не почудилось?

— Никак нет! Четырьмя колоннами прет, а в них — и рейтария, и пехота, и вэрктуги, то бишь артиллерия…

— Но там Рен с тыкоцинской завесой должен быть… Куда он-то делся?

— Сбочь, по-за лесом, еще конные мелькали, может, и наши… Не разглядел, вась-сиясь, был далеко!

— Ч-черт! — выругался Меншиков и подозвал к себе бригадира Волконского. — Князь, твои роты в сборе?

— Какое! Кто на фуражировке, повеленьем господина первокомандующего, кто у мельничных жерновов!

— Довели кавалерию! Скачи, князь, труби подъем и всех, кого по дороге встретишь, прихватывай… Да, к Огильвию заверни: мол, надобна пехота, и немедля. Пусть поспешает вдогонку, ждать недосуг! Бартеневу с Кобылиным шквадрон именной вести! — Меншиков повернулся к Митьке. — А ты, драгун, аллюр три креста к питерцам. Общая тревога!

В стороне стоял король Август, побледнев, на треть обнажив шпагу, подаренную ему Петром Алексеевичем во время осенних совместных празднеств. Меншиков невольно усмехнулся. Есть от чего прийти саксонцу в замешательство: сдавалось, только-только ускользнул от неугомонного преследователя Карлуса под крыло русских, и вот — снова думай про то ж!

— Вы с нами, ваше величество, к переправам?

Король наконец опомнился, послал клинок в ножны.

— Да поможет нам бог, Александр! Я еду в ретраншемент, чтобы лично возглавить пехотный корпус!

— В седло!

Сорвались, устремились вскачь — впереди Меншиков с Бартеневым и подоспевшим Генскиным, новым питерским полковым, вслед кое-как собранные, разрозненные, перемешавшиеся драгунские роты; лишь именной шквадрон мчал плотной желтокафтанной массой.

Меншиков яростно взмахнул плетью.

— Чья вина, чей недосмотр?!

— Завеса-то была за Реном, ваше сиятельство, — напомнил рассудительный Генскин.

— Попадется красномордый — пристрелю своей рукой…

Меншиков насупился. Горше всего был собственный промах! Верил благостно-хмельным депешам Рена, отряженного во главе двух бригад к Тыкоцину, до свету отплясывал с воздушными польскими девами, начисто позабыв, где он и кто перед ним… Правда, неприятельской акции вовсе не отметали, но как она рисовалась-то? Карлус-де непременно толкнется прямо, через мост, — иного пути у него нет, — и там, в теснине, будет ему конец верный. Только нападет ли, привыкший действовать налегке? Стужа — раз, бескормье — два, сотни верст по снежным заносам — три, авангардия бдительная — четыре… А тот повернул по-своему, насел с неожиданной стороны!

Кони вынеслись на взгорье, и открылся левый неманский берег, запруженный лентами черно-синей пехоты. Правее накапливалась кавалерия, тоже в немалом числе, шишаки и кирасы льдисто вспыхивали под солнцем.

— А вот и наши, «тыкоцинские»! — сказал командир шквадрона Кобылин, всматриваясь в мглистое верховье реки. — Шли всю ночь, небось окольным путем… Эка, растянулись!

Вскоре подъехал на взмыленной лошади генерал Рен, отсалютовал шпагой, хотел что-то вымолвить, но так и не решился.

— Н-ну докладывай! — накаленно бросил Меншиков. — Где были, для чего, чем занимались долгих пять недель?

Рен беззвучно шевельнул губами.

— Убирайся, иначе…

Меншиков не успел договорить. За рекой рассыпалась барабанная дробь, и головные шведские колонны стремительно, в снежных вихрях, одолели спуск, перестроились, четко замаршировали по льду. Вслед, уступами, выдвигались новые квадраты.

— Ваше сиятельство, никак… «сам»? — прозвучал взволнованный голос адъютанта Бартенева.

Перед линиями атакующих светлел серо-стальной колет, памятный русским еще со времен злосчастной нарвской баталии семисотого года.

— Вижу… Ротам Волконского и Генскина рассыпаться вдоль кромки, пулять на выбор! — велел Меншиков.

Беглый огонь с седла кое-где приостановил движение черно-синих шеренг, вынудил их открыть ответную стрельбу, но батальоны в центре, ведомые Карлом, знай чеканили упругий шаг, смыкались готовые к броску, и все отчетливее проступали ряды высоких медвежьих шапок. Да, шел гренадерский лейб-регимент, краса и гордость королевской армии! Здесь и там выросли кустистые разрывы гранат, умело пущенных шведами, густо засвистел свинец, — реденькие шеренги русской кавалерии местами прогнулись… Меншиков похолодел. Еще минута, и произойдет непоправимое. Почерк свеев был ему хорошо знаком: ударить посредине, рассечь, обратить в бегство…

— Шквадро-о-он, рысью, арш-арш!

Пятьсот усачей в ослепительно-желтом кафтанье лихо атаковали строй лейб-гренадер, встреченные залпами, сделали полукруг, насели снова. Поодаль яростно рубился Рен, подоспев с частью заслона. «Медвежьи шапки», огрызаясь, мало-помалу отступили, очистили берег.

— Сброшены на лед, ваше сиятельство! — отрапортовал командир именного шквадрона Кобылин.

— Вижу, не слепой, — отозвался Меншиков, с беспокойством глядя вниз по реке. Шведские кирасиры и рейтары в короткой сече потеснили драгун Волконского и теперь заходили сбоку, стремясь отрезать русских от города.

— Рен, подкрепишь князя Григорья и оседлаешь большак. За твоими питерцами, Генскин, левое крыло. Умри, а полчаса выиграй. Да не зарывайся, понял? Отступать волнами, под прикрытием стрелков отменных!

— Отступать? — недоуменно повторил Иоганн Генскин.

Александр Данилович поморщился.

— Ждать, когда охватят фланги, по-твоему, ни за грош лечь костьми? Обещанной инфантерии нет как нет, и вряд ли она явится, при нонешнем первом командире… Не спорь, ступай!

«Огильвий с присными теперь на мне отоспятся! — лихорадочно думал Меншиков, пришпоривая лошадь. — Еще бы: сдуру сунулся к переправам, с побитой мордой отскочил назад… Леший бы побрал войну такую!»

На развилке гродненской и минской дорог он перевел дух. Гремело, клокотало, взметывалось косматыми дымами по всей неманской излучине: с трудом сдерживали кирасир Волконский и Рен, крайне тяжко приходилось питерцам, — они сражались теперь в полуверсте от реки, у развалин старой панской усадьбы. Сомнений не оставалось — поднаперла главная королевская сила, имея в виду самую решительную цель. Проморгали, черт!

Взгляд Меншикова скользнул вдоль пустынного большака, пролегшего на восток. «А ведь Петр-то Алексеевич сорвется сюда! — опалило грозящее. — Прямо в львиные когти… Господи, боже мой!»

Крикнул и не узнал своего голоса:

— Передать Рену… пусть отводит бригады в крепость. Ингерманландцы, невцы и шквадрон — при мне!

Он круто повернул арабскую полукровку, огрел нагайкой со всего плеча, — снежные комья брызнули из-под копыт.


предыдущая глава | Только б жила Россия | cледующая глава







Loading...