home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

Loading...


8

Весна тысяча семьсот шестого года застала шереметевское войско на дальних подступах к Астрахани.

Девятьсот солдат, выделенных еще в первопрестольной, именные шквадронцы, рота пушкарей с тремя легкими гаубицами — вот, пожалуй, и все, более или менее стойкое, чем пришлось открывать поход. Позади вразброс ковыляли прочие команды — жилой Казанский полк, солдатский Бородовикова, наспех собранные драгунские. В плутонгах — почти сплошь — пики, старые мушкеты, редко-редко новая тульская фузея, из начальных едва ли не самый старший — отставной капитан…

Питомцы артиллерной школы следовали обок с фельдмаршальской ставкой и — парни глазастые — многое примечали, догадывались о многом. Не раз видели, как Борис Петрович, ни с того ни с сего застопорив движение, медлительной поступью всходит на курган, подолгу обозревает степь, исполосованную пыльными вихрями, чтобы потом скомандовать ранний привал и уединиться в шатре до рассвета.

— Опять отдых, так-его-растак! — приглушенно ругался Макарка Журавушкин. — В Саратове-то сколь валандались? Недели три с гаком?

— Во-о! — подавал рассудительный голос Павел Еремеев. — В том и хитрость, балда… Ее чуть отвори, кровь-то, вовек не расхлебаешься. К чему торопиться-то, верно, Савоська?

Титов, сидя в стороне, бесцельно пересыпал песок с ладони на ладонь, тихо поскрипывал зубами. Новый канонир, забранный в Саратове, как-то обмолвился: гродненская армия вскок уходит на зюйд, к Украине, ведомая Меншиковым, а вдогонку летит свейский король, то и дело грозя пресечь пути. «Мы-то! — билось в Савоськиной голове. — Мы-то на кой учились? По воробьям выцеливать? Пропади ты пропадом, такая жисть!»

Не остался тайной для ребят и приезд прапора Сашки Румянцева, присланного царем. Разговор в шатре был краток и накален, — фельдмаршал будто с цепи сорвался. Носился туда-сюда по сонному лагерю, кричал, взмахивал плетью: рука еще крепенькая, опояшет — взвоешь… Корпус, вздернутый на ноги, устремился в темноту.

Марш нарастал, переходы удлинялись. Шереметев часами ехал впереди, а вокруг, точно слепень, вился проворный, задиристо-нагловатый государев посланец. В струнку вытягивались перед ним ротные и полковые командиры, молча проглатывали окрик воеводы волжских городов.

— Где провиант? Где рекруты, росписью означенные? — гремел полнокровный румянцевский голос. — Одряб, лишний шаг ступить боялся?

На ор подъезжал Борис Петрович, сдавленно сопел и кряхтел, не смея ввернуть слово. Артиллеры переглядывались. Нет, неспроста ходил слушок: прапору-де велено безотлучно быть при фельдмаршале, строго-настрого взыскивать с него за любую неисправность, а не покорится — писать о том наверх.

— Кто ж теперь наиглавный, а? — бормотал иной солдат.

Близилась Астрахань. С темнотой вдоль окоема разливалось багрово-красное зарево, хлесткий низовой ветер наносил едкую — не продышаться — гарь. «Дело скверное: жгут слободки под корень, — тихо переговаривались в колоннах. — Как, понимаешь, при наезде татарском!»

Последний ночлег был у Ивановского монастыря, откуда просматривался мятежный город. В келье архимандрита сошлись Борис Петрович, прапор Александр Румянцев, сержант артиллерии Иван Филатыч Иванов, другие начальные.

— Что их всколготило, господи? К рождеству замирились вроде бы, универсал милостивый получив, и опять за свое! — сокрушенно сипел Борис Петрович. Он вчитался в пергаментный свиток, развел руками. — Вот, старец Досифей тайную весточку прислал. Фурштат спален, стрельцы вкупе с чернью и казаками в крепости заперлись… Тут же цифирь — о силах, кои превосходят наши раза в три, о пушках, о запасах огненного зелья…

Румянцев перенял свиток, преспокойно сунул в свой карман.

— Сочтем завтра, когда штурм учинится.

Борис Петрович потупился, наливаясь кровью, пожевал морщинистыми губами.

— Завтра так завтра… — с усилием выговорил он и подозвал командира именных шквадронцев Болтина. — Езжай, голубчик Иуда Васильич, подтверди грамоту простительную. Авось одумаются. Красноярцы-то с черноярцами унялись, может, и астраханские пойдут на мировую… А ты, Аргамаков, диспозицией займись. Бородовиков, московцы, прочая пехота — посередке, в две линии, драгуны — ошую и одесную. Строиться перед монастырской стеной, окромя караулов, к речке высланных, дальше ни-ни. А ежели гультяйская вылазка случится — быстренько назад…

— Ретирады, перегляды, перемоги! — взбеленился Румянцев. — А этого не желаешь? — и сотворил ядреную дулю. — Нос воротишь, фельдмаршал, не нравится? То ль еще будет! Квартирмейстер, пометь в диспозиции: две-три конные роты неотступно следуют при мне… Я вам покажу, как бой вершить, господа медлители!

— Окстись, Александр! — Фельдмаршал вздрогнул всем телом, вспомнив Мур-мызу и все, связанное с незадачливым броском полковника Игнатьева.

— Мой ответ!

Звон шпор прокатился по монастырским переходам, затих вдалеке. Шереметев сидел, пригорюнясь. «Вот и я, генерал-фельдмаршал, при нем следую… Возвернуть, прикрикнуть, указать его предел? А каков он, ты знаешь?» Борис Петрович вяло шевельнулся, дробным тенорком отослал полковых с Аргамаковым, сержанту артиллерии сделал знак — повремени.

— Ну, мил-друг Филатыч… как твои подопечные?

— Второй год в натаске. Думаю, не оплошают.

— Прости, сержант. Завернуло — в самом себе сомневаюсь, ей-ей. Впервые за сорокалетие, ратному поприщу отданное!

— Дозволь, я переговорю? Как-никак с Сашкой-то Румянцевым бомбардирами вместе начинали.

— Напрасная затея. С Петром Алексеевичем и то легче. Крутенек, не спорю, но ведь можно убедить, коль правда на твоей стороне. А тут… — Борис Петрович горько усмехнулся. — Водится в нильских струях чудище, по имени крокодил. Зубья — во! Сомкнет — никакими силами не расцепишь… — Он привстал, охнул от боли в икрах. — Ноги мои, ноженьки… Попарить бы, да скоро в строй.

— Ужель драка будет, господин фельдмаршал?

— Мысли наперекос… Иди, сержант, вздремни.


Первые лучи мягко скользили по густой, в бисере капель траве, молодо-нежно пламенели стены древней обители, а поодаль, у реки Кутумовы, раскидались тонкие синие росчерки драгунских партий, с вечера отряженных в караул.

Из монастырских ворот вынырнул человек в красном кафтане, бегом припустил по склону.

— Стой, кто идет? — крикнул часовой.

— Это я, Еремеев, — успокоил его Пашка и затормошил спящих Макара и Савоську.

— Ну чего, чего? — недовольным голосом проворчал рязанец. — Наладился на всенощную, так будь ласков…

— Братцы, у вас гривенника-другого не найдется? — взмолился Павел. — Понимаете, отец-келарь в Москву наладился, вот бы маманьке и занес… А у меня всего-навсего полтина!

Товарищи молча пошарили в карманах, протянули медную мелочь.

— Спасибо, милые! — Пашка опрометью сорвался к воротам.

Макар зажевал каменно-твердый сухарь, с сожаленьем потряс кудрями.

— Черт, разбудил… А какой сон привиделся, какой сон! Будто гуляю ополночь над Окой, а в кустах — дева белогрудая. И так повернется, и этак. Я к ней…

— Поймал?

Ответить Макар не успел. Солдаты повскакали, оправляя амуницию, замерли у орудий. Мимо прорысил Шереметев, сопутствуемый свитой, кряхтя, спешился невдалеке, устремил подзорную трубу в дымное поречье.

Макар вприщур поглядел туда же, побледнел лицом.

— Идут… астраханские-то!

— С повинной, не иначе, — сказал обок Павел, подоспев от монастыря. — Полуполковник, Иуда Васильич, в переговорах собаку съел. Уломал-таки.

Обширный луг точно принакрыла разлапистая тень, сгустилась, шагнула в стороны, бурливыми клиньями потекла к реке Кутумове… Первыми на берег высигнули яицкие, терские и донские сотни, приметные по косматым бараньим шапкам, громыхнув из самопалов, с брызгами кинулись в воду. Следом набегали стрельцы, подпираемые ватагами горожан; порой в их гуще что-то взблескивало змеисто.

— Дьявол… оборуженные! — раздался тихий Макаркин голос. — Пушки волокут, и не одну! Переправляются к нам!

— От ноги! — скомандовали в солдатских шеренгах, выдвинутых на склон монастырского холма. Сержант-преображенец, пройдясь перед батареей, распорядился:

— Старшими у орудий — Титов, Сергеев, Потехин. Пулять картечью, с двухсот шагов.

— А потом?

— По своему бомбардирскому разуменью! — отчеканил Филатыч. — Я вроде как убитый.

Теперь оба войска разделял просвет около версты. Видно было: перед толпами астраханцев съехались предводители, коротко посовещались о чем-то, и один, весь в алом, поскакал через поле.

— Зиновьев, есаул войска Донского, — прогудел кто-то из царицынских солдат.

Казак птицей вынесся наверх, спрыгнул с коня, оправил щегольскую бархатную справу, избоченясь, выставил вперед сафьяновый сапог.

— Звал, фельдмаршал? Вот мы и явились, не запылились… — Он сдвинул темные, вразлет брови. — Гутарь, да наискорийше!

— Брыклив ты, парень, — укоризненно молвил Шереметев. — Присядь, охолонись, меду испей…

Ковш, с поклоном поднесенный графским адъютантом, кувырнулся под ноги.

— Обойдусь. Поперву — дело!

— А разве полуполковник Болтин…

— При нас, при нас! — перебил Зиновьев. — Одно слово — дрозд. Поет с вечера да слухать нечего!

— Хороша усобица за горами… Одумайтесь. Царь милостив.

У губ есаула заиграли крутые желваки.

— Обманный он царь, не наш! Народ в прах втоптал, веру православную полатынил, с немцами спознался. Тьфу! Будь он трижды проклят, анчихристов сын! Так и передай, коли жив останешься!

— Ох, покоритесь…

— А еще скажи: не потемнеть листве, как будем на Москве!

Есаул громко расхохотался, гикнул, и степь наполнилась дробным перебором копыт… Громады астраханцев пришли в движение. Тут и там выросли округлые облачка, глухо рвануло, ядра с шипом прочертили синеву, вскинули песок перед солдатскими шеренгами. «Любо! Любо!» — донеслось издалека.

Макар, волнуясь, вытянул шею.

— Бонбардир, метнем ответное. Перезарядить — раз плю…

— Цыц! — рявкнул тот, на глаз прикидывая расстояние, пройденное мятежными ватагами. — Ноне речь поведет картечь!

Пешие астраханцы подступали все теснее, готовые сорваться в бег, захлестнуть пологое монастырское взгорье, сбоку на рысях заезжали пестрые гультяйские станицы.

Савоська нагнулся, выверяя прицел. Что ж, пусть идут! Казару повяжут конные, а наша печаль — стрельцы. Их полка три-четыре, как раз посередке. Сейчас прошагают вон ту ракиту, и… И вдруг пронзительное Пашкино:

— В кого метим? В Ганькиных дядьев с братовьями?

Титова откачнуло от орудия. И впрямь, в кого? В ломаных-переломаных, обездоленных по гроб, невесть куда усланных? Господи, за что такая кара?

— Леха, Гришка, Севастьян, самое время. Иначе сомнут! — зашумели расчеты.

— Да ведь свои же…

— Свои, так-перетак! — бранно выругался Макарка-рязанец. — Эти родственнички скоро на загорбок сядут. Пальбу затеяли, аль оглох?

Вокруг звучно выпевал свинец, в шеренгах падали: один, другой, третий… Савоська мельком посмотрел на преображенца — тот стоял, закусив губу, странно пошатываясь. У Титова поплыло перед глазами.

— Б-бей, в крест-их-душу! — надорванно крикнул он.

Адский гром надавил на перепонки, черные смерчи опоясали взгорье, а под ними, где минуту назад неудержимо набегала понизовская вольница, — круговерть, стоны, дикий, с угрозами и проклятиями, рев.

— Навались! Прицел тот же… Пали!

Внизу — немота.

— Пали!

Дым понемногу рассеялся, и открылось поле в россыпи мертвых тел. Живые, подхватив раненых, бросая мушкеты и бердыши, стремглав откатывались к переправам. Стороной, им в обгон, уходили казаки, преследуемые на расстоянии залпами драгунской кавалерии.

— Пехота, ступай! — долетел голос Шереметева. — Чур, не зарываться!

Борис Петрович приостановился около батареи, оглядел закиданных копотью солдат.

— Земной вам поклон, спасибо за молодецкую службу!

— Рады стараться, ваше-ство!

— А где мил-друг Филатыч?

Подковылял сержант, опираясь на Пашкино плечо, с усилием сдернул треуголку, встал во фрунт.

— Ни-ни, отрапортуешь после! — замахал на него руками старый воевода. — Ф-фу, гора с плеч… Замешкайся твои на мгновенье-другое, всему б корпусу под архимандритово крыло утекать. М-да. Славную ж ты команду вынянчил, ах, славную! — Он подозвал квартирмейстера Аргамакова. — Кошелек при тебе? Рублев сто в нем на-скребется? Раздать канонирам и подносчикам, а старшим в довес — ефрейторство, моей волей!

Шереметев смолк, принялся водить трубой по заречной луговине.

— Что ж, тронемся и мы. Стволы на передки, дирекция — прямо! — велел он и придержал Филатыча за рукав. — Поедешь со мной, вот и колымагу подали. Садись, не спорь.

У реки встретился ординарец, посланный Бородовиковым.

— Скачут яко лани, ваше-ство, иные без сапог! Взята семиствольная батарея, повернута следом!

— Так… Передай в полки: осмотреться, мало-помалу приступать к земляной фортеции. Московский баталион подле вас? И прапор, думается, там же?

Ординарец опустил голову.

— Беда, ваше-ство. Господин Румянцев…

— Ну?

— Сам-двадцать вынесся напереймы толпам, был смят, уведен в полон. Жив ли, не знаю.

— А?! — У фельдмаршала отвисла челюсть. — А… бумаги? Досифеев пересыл?! Ведь старец-то в городе, ведь астраханцы с ним… — И огрел ни в чем не повинного кучера по затылку. — Мух ловишь? Нахлестывай!


предыдущая глава | Только б жила Россия | cледующая глава







Loading...