home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

Loading...


3

На княжескую пристань ступили под звуки труб, гобоев и литавр, — батальон семеновцев, построенный «покоем», четко взял на караул, выдохнул оглушительное приветствие. У крыльца губернаторских палат в нетерпении ждала Катенька, одетая по самой последней голландской моде: точеные плечи и грудь облегала желтая кофта-бострог, алая, до пят, юбка подчеркивала бедра, из-под круглой шляпы сияли мягкие темно-карие глаза. Лишь Наталья Алексеевна заметила у ее губ горькую складку — и сердце захолонуло: крепится на людях, а думами — о дочке покойной. Родненькая ты моя!

Чмоканье, радостные вскрики, новые объятия… Потом женщины отправились наверх, где им были приготовлены комнаты. Не успели переменить мятое дорожное платье — по коридорам затопали скороходы, возвещая парадный обед.

Петр вышел в голубом, отделанном серебряной канителью кафтане, в шелковистом паричке.

— Ах, Петенька, ну какой же ты у нас галант! — восхитилась Наталья Алексеевна.

Он смешливо кивнул на Екатерину.

— Своими руками сработала, как не надеть?

Распахнулись двери, седой мажордом стукнул булавой, приглашая к столам. За первый, под балдахином алого бархата, украшенным венками из лавровых ветвей, уселись — по бокам петровского кресла — царицы, старшие и младшие царевны, наследник Алексей, тут же, напротив, Анастасия Ромодановская, Екатерина Васильевская, она же просто Катенька, Анисья Мясная. К главному столу примыкали еще два: один для княгинь и боярынь, другой для иностранных гостей. Вокруг четвертого стола, у противоположной стены, утвердился Апраксин с министрами и генералами. Прочие приглашенные — купцы, корабельные мастера, офицеры армии и флота пировали в соседней зале.

Петр так и не присел. Без устали потчевал дам, наполнял кубки мальвазией и рейнским, движеньем бровей поторапливал семеновцев, приданных ему в помощь, звучным баском возглашал здоровье каждой из цариц и царевен, и — по взмаху белого платка в руке Апраксина — гремел новый пушечный залп, накатываясь то с Троицкой площади, то со шнявы «Лизетта», поставленной под самыми окнами.

Тост шел за тостом — в честь Витворта, ван дер Гульста, Кайзерлинга, в честь князь-кесаря, генерал-адмирала, коменданта… Ответное слово держал Апраксин. Он завел было длинную витиеватую речь, но приметив сердитый государев жест, перестроился быстренько:

— Господину бомбардир-капитану — виват на вечные времена!

— Вива-а-а-ат! — пронеслось под высокими, в игривой росписи сводами.

— О вечности малость подзагнул, но — спасибо! — Петр лихо, по-матросски опрокинул анисовую в рот, заел черной коркой, снова потянулся к сулее. — А теперь воздадим должное месту, о коем все помыслы наши, без чего Россия как туловище без головы. Да, Парадиз, именно он!

Говор отхлынул волнами, в залах распростерлась тишина.

— Кому из вас, товарищи мои, мнилось лет этак десять назад, что мы с вами тут, у Балтийского моря, примемся геройствовать и плотничать, воздвигнем чудо из чудес, поистине прорубим окно в Европу? Могли ль представить себе на мгновенье, что будем иметь вокруг и фортеции, и суда, а главное — столь крепкую когорту храбрых и дерзновенных сынов русских, побывавших за границею и вернувшихся домой искушенными во многих ремеслах? Историки полагают колыбель всех знаний в Греции, откуда по превратности времян они были изгнаны, перетекли в Рим и распространились на вест и норд, но к осту невежеством наших предков были приостановлены, проникли не далее Пруссии и Польши. И поляки, и немцы пребывали в такой же тьме, в какой доселе изнывает Русь, и лишь трудами властителей и просветителей своих открыли очи, усвоили себе греческие искусства, науки, образ жизни. Теперь наш черед, если только вы поддержите меня в моих предприятиях, будете следовать без оговорок и лени, привыкнете свободно распознавать добро и зло, то бишь мыслить филозофически. Требую, камрады, и прошу!

Он окинул застолье огненным взглядом.

— В самом деле, разве мы одни на свете лишены ума и рассудка? Разве в нас одних вложены сердца низкие и неспособные к образованию? (Брюс, Апраксин, Мусин-Пушкин протестующе замотали париками.) Нет, сие мнение было б хулой на создателя и крайней неблагодарностью перед матерью-природой. Пусть не обидятся гости, — и самые просвещенные народы прежде были грубы и неотесаны. Дети их поныне рождаются, умственно подобные четвероногим, и лишь воспитание со временем отличает их от стада… Ф-фу, никогда так долго не разглагольствовал! — Петр улыбнулся. — Твердо верую, что еще на нашем веку вы пристыдите прочие образованные страны и своей ученостью, своей деловитой сноровкой вознесете славу российского имени на высшую ступень. Виват!

Окруженный толпой, он не успевал чокаться — с дорогими сердцу, с позарез нужными, хоть и обуреваемыми сторонней думкой, с терпимыми поневоле.

— Родитель-то, Алексей Михайлович-то, полюбовался бы! — рыдающим голосом выкрикивал Тихон Стрешнев.

Зотов, еле держась на ногах, бубнил свое:

— Еду, бывало, и мышли играют — про вшакое. А ты вшлух, а ты впервой — бух!

— Вино в тебе играет, кир-Аникитушка! — усмехнулся Петр.

— А вот и н-н-нет… — возражал тот, вертя скрюченным пальчиком.

Перед глазами Петра снова была Марья Милославская. Конечно, доброхоты не преминули донесть о словах, раскидываемых поганой Софьиной наперсницей тут и там. С воплями, принародно сетует на кровавую войну, затеянную сумасшедшим братом, на перекрой дедовских установлений, на великие подати и разор, охвативший громадные пространства. «Один я в жестокосердии погряз, ничего не вижу и не слышу! — Петр бешено рванул ворот кафтана, посыпалась канитель. — Кто поймет? Лишь немногие пока… Знали б, какой раскаленной дорогой иду, в каких дьявольских муках. Перенапряг и себя, и людей — от генерала до простого работного, но дело-то живет; пусть со скрипом, через перепады и недоскоки, а образуется!»

И еще укололо в грудь: жмется наследничек Алексей к теткам-кривлякам, навострив ухо, впитывает их ядовитое шушуканье. Над кем измываются — и гадать не надо… Как бы не испортили парнишку! Нет, рано возвеселились, бочки заплесневелые. Ждет его Лифляндия, и немедля!

Он подсел — от греха подальше — к столу генералитета, попыхивая трубкой, заслушался спором о бастионных основах, с коими бились второй год подряд.

— По Кугорну вычерчено, в полном согласии с ним! — твердил Яков Брюс, хорошо зная пристрастие бомбардир-капитана к этому маститому фортификатору.

— Вари своей башкой, Виллимыч! — Петр слегка вскипел. — Кугорн-то на болотах строился когда-нибудь? Во-о-о! Потому и вода хлещет, что боимся отойти от ментора шаг-другой. Смотри!

Он отодвинул тарелки и бокалы, стал прямо на скатерти выводить ногтем черту за чертой. И коменданту, коротко: «Смекаешь, ты смекаешь?» Сбоку присовывался остроносый Александр Кикин.

— А тут, Петр Алексеич, я бы сотворил иначе. Так, так и так.

— Верно! Обмозгуйте вдвоем-втроем, не мешкая!

На другом конце палаты нарастал крик — пронзительный, плаксиво-злобный. Петр повел головой: у окна пьяненький наследник яростно отбивался от пригнувшегося к нему Льва Кирилловича.

— Тебе чего надоть, старый пес? Чего?

— Просто думал побеседовать… Вить я дедушка твой, аль запамятовал, Алешенька? — бормотал растерянный Лев Кириллович.

— Сгинь, дурак! — Царевич ухватил со стола ковш белой горькой, оскалился. — Хочешь — оболью и подожгу? Вон, как тетенька с камердинами делает?!

Услышали многие: кто-то ахнул, кто-то сорвался с места, чтобы погасить шум, настороженные сидели послы, переглядывались украдкой. Донеслось и до Прасковьи Феодоровны, в чей огород был пущен камень, — скомкала на полуслове разговор о дочерях и гувернерах, побледнела мертвенно.

Петр скорыми шагами пересек залу, сгреб наследника за шиворот, замахнулся, но подлетела Катенька, бесстрашно повисла на руке, отвела удар…

Напуганные гости не смели дышать.

— Благодари ее, стервец, не то б… — со свистом бросил Петр, отталкивая сына. — Проводи его в светелку, Дедушка, — велел он Кикину. — Видно, хмель одолел не ко времени.

Он постоял, уперев задымленный взгляд в угол, встрепенулся.

— Фельтен, а как с угощеньем коронным? Получилось на славу? Что ж, подавай!

Семеновские офицеры, пригибаясь, внесли громадные пироги окружностью с колесо шведской военной фуры, высотой до двух аршин. Петр Алексеевич молниеносными взмахами ножа вскрыл подрумяненные корки, басовито пропел: «Гоп-ля-а-а-а!» — и на столы принялись выпрыгивать карлицы, одетые явно под Марью и Федосью Милославских. Грянул хохот: у одной — высокий, почти вровень с теменем горб, у другой — косоротие и длинные-предлинные волчьи уши, у третьей — ноги, вывернутые на манер барсука… Петр щелкнул пальцами, и уродки стремительно атаковали рюриковича Шаховского, — с визгом карабкались по нему, оседлав, стащили парик, плевали на лысину, драли остатки седых волос.

Еще не смолк смех, вызванный карлицами, как над берегом вспыхнул фейерверк. Дамы и кавалеры высыпали на крыльцо, любуясь половодьем огней, плескали в ладоши, но Петр знай досадливо морщился.

— Не так, не в той череде! — крикнул в кусты, из-за которых трескуче вспархивали ракеты, выругался, рысцой побежал в самый пламень. Вышел оттуда спустя несколько минут, подчерненный порохом, с опаленной щекой.

— Ну, каково действо? Не проверь, напутали бы запросто! — прогудел он, кивая Прасковье Феодоровне. — А теперь за стол, и скоренько, чтоб с минуветами не проморгать. Я — сейчас, только вот умоюсь!

…Омылся каленым стыдом. В темном боковом приделе подстерегла его рябенькая, кургузенькая Варвара Арсеньева, свояченица «брудера», охватив, приникла упругой грудью.

— Извелась, Петрушенька… Приласкай… Ну хоть еще разочек!

— Отцепись, дура! — Он сердясь оторвал ее руки от себя. — Или с ума спятила?

— Сна лишилась, государь… Жить не могу-у-у!

— Прочь, Варвара, кому сказано? — Петр оглянулся: кто-то невдалеке нырнул в тень. — Чего мелешь? Ведь… Катенька у меня, твоя подружка близкая… Опомнись!

Она взвилась, точно укушенная.

— У-у-у, глаза бы ей выдавила! И дождется! Дождется ливонка мокрохвостая… Заманила, оплела! — Варвара в беспамятстве рванулась к свету.

Петр ухватил ее за фижмы, отбросил назад. Она вырывалась, царапалась, на искривленных губах выступила пена. И тут молча, спокойно вышла из темноты Анисья Мясная, крепко взяла сотрясаемую дрожью ревнивицу под локоть, повела наверх.

«Убью, сволочь! — блеснуло запоздалое. Петр постоял у окна, вдыхая сыроватый невский воздух, мало-помалу одумался. — Чего ж грозить — сам виноват… Смутил бабенку — теперь зло срываю!»

А было все очень просто, еще до того, как Данилыч поведал ему о новой своей экономке Катеньке. Сидели компанией в Преображенском: непременный кир-Аникита, Алексашка Меншиков с сестрами, девицы Арсеньевы. И вот пригляделся он тогда к толстенькой, — по лицу будто с молотьбой прошлись! — Варваре, и сердце обуяло странное озорство. Живет на свете двадцать осьмой годочек, а мужской силы так и не изведала до сих пор. Петр встал с гоготком, вздернул ее за руку, увел в соседний покой… А оно и вылезло теперь концами нежданно-негаданно. Черт, как бы до Катеньки не донеслось. Вся надежда на Мясную, — умна, по гроб верна.

Он засопел. Нет, скорее к войску, хватит… Разбалтываешься поневоле!


Среди ночи разбудил тихий, сдавленный плач.

— Катенька? Опять… то привиделось?

— Я виновата, одна я… Не уследила…

— Бог дал, бог взял… Чего ж убиваться-то?

— Я, я! — звенело в темноте. — А ты, бедненький… как матрос последний… За что, пресвятая дева?!

И он с необыкновенной отчетливостью вспомнил, как низко нависало серое невское небо, как толпился у церкви молчаливый генералитет, а он шел мимо, держа в руках маленький гробик!

Лежал, цепенея, не в силах протолкнуть ком, подступивший к горлу. В голове ни с того ни с сего выжглось каракулистое, камраду адресованное: «Беду свою и печаль глухо объявляю… О живом пишу!» Сам-то горе превозмог, утопая в повседневных передрягах, но чем успокоить ее, какими словами, да и есть ли они?

Он гладил ее милое заплаканное лицо, шептал:

— Радость моя, свет очей моих, лапушка! Никого не любил, яко тебя… Поверишь ли, никого! — и чувствовал, как понемногу стихают рыдания, и она все теснее приникает к нему.


В пять пополуночи, накинув старый нанковый халат, он гнулся над токарным станком, вытачивая крохотного слона, последнего из семи, предназначенных в подарок свет Катеньке.

— Ну-с, Андрей, каково? — мимолетно спросил он у Нартова, бессменного мастера механических дел.

Тот приценился наметанным оком.

— Думаю, не хужей других будет, Петр Алексеевич.

— Да, кости я точу изрядно, а вот упрямцев обломать никак не могу!

— Но ведь… когда упрямство, а когда и доброе участье, — мягко молвил Нартов. — А итог един: раз — и в глаз!

Петр обеспокоенно выпрямился.

— Аль… и ноне кому-то влепил?

— Генерал-адмиралу, пред самым расставаньем.

— Убей, не помню! Сколько вам твердил: не суйтесь под горячую руку… Нет, опять! — Петр сделал круг по токарне, ткнул пальцем в стопу разномастных книг. — Подскажи, чуть Мусин явится… Дабы печатал без промедленья. Перво-наперво Кугорн, о новом образце укреплений, Гибернова география, Леклерково архитектурное искусство…

— Ох, напортачат! — подпустил шпильку механик.

— Спрошу, и строго! Да, моим именем отписать Феофану Прокоповичу: когда ж мы наконец узрим полную гишторию России? — Он повертел в руках слоненка, сравнивая его с выточенными ранее, навострил глаза на пристань. — Андрей, что за люди третий день околачиваются? Кто такие?

— Купцы, кои прежде подряды вели.

— Аль нечем заняться? — ощетинил усы Петр.

— Видать, нечем, поскольку… гм… иные знатные господа в сию область вторглись.

— Уж не губернатор ли вновь руки погрел?

— Петр Алексеевич, я и так сказал более, чем следует… Ослобони! — взмолился Нартов, проклиная свою чрезмерную осведомленность.

— Ну-ну! Передай Румянцеву: поставщиков — новых — под караул, до единого. С князенькой новоявленным потолкую сам… Зови-ка ближних, да стол бы накрыть какой-никакой.


Лев Кириллович с легкой оторопью оглядывал светелку. В центре сияла медными дугами астролябия, сиречь угломер светил, вдоль стен мельтешили в глазах квадранты, компасы, глобус, модели кораблей, фрегатов, галер.

— Этот чей? — тихо справился он у Нартова.

— Аглицкий, о восьмидесяти пушках. Там — о сорока, о тридцати. Вот шнява — о четырнадцати.

— Кажись, где-то я ее… — туго соображал старик.

— Плыли на ней!

Уселись, мало-помалу потек разговор. Волновало одно: когда и в какое место ударит Карлус.

— Король прямыми дорогами ходит, без обозов, — подчеркнул князь-кесарь, затрудненно отдуваясь.

— Ну и что из этого? — отозвался Нарышкин.

— А едоков у него полсотни тыщ, смекаешь? По три куска в день — и то сотни фур. Нет, покамест новый хлебушко не поспеет — будет он колесить вокруг да около.

— Бог его знает…

— И мы изучили маненько, было время, — ввернул Тихон Стрешнев, подмигивая командиру над печатным двором Мусину-Пушкину.

— А фортеции пограничные на что? — вскинулся Лев Кириллович. — Воссел за смоленские да псковские стены, как в старую пору, никакая чума не возьмет!

— Война в поле вышагнула, о том помни! — Петр посмотрел на густо подсиненное подглазье Апраксина, крякнул. — Пугать, Федор, не хочу, но будь готов к любой каверзе.

— Или слух есть какой? — слегка вздрогнул тот.

— Карлуса знать надобно. Боюсь, попытается в клещи зажать… Интересно, как бы ты, Федор Матвеевич, повел себя на его месте?

— Я? — переспросил Апраксин и чуточку задумался. — Основной удар по Москве, ясное дело, вспомогательный — в Ливонии с Ингрией.

— А если наоборот?

Апраксин встревоженно моргал глазами.

— То-то и оно. Следует учесть обе вариации. Мы, еще весной, прибросили в уме с Шереметевым да Меншиковым… Послушайте, каков получается расклад. Армия фельдмаршала, около шестидесяти тыщ, стоит посередке, защищая переправы на Березине. Так? Боур, с двадцатью, стоит у Пскова. При тебе, генерал-адмирал, то есть на Неве, поболе двадцати пяти. Свалится швед главными силами сюда, Боур к тебе на подмогу идет, а следом и мы, в десяти-двенадцати переходах. Ринется враг накоротке, смоленским трактом — Боуру тотчас на юго-восток маршировать, но не ранее, чем рижский генерал-губернатор Левенгаупт за своим королем тронется.

— Да-а-а! — прогудел князь-кесарь. — План хорош!

— Перевес в любом случае! — обрадованно присказал Стрешнев.

— Осталось немногое — льва перебороть, — усмехнулся Петр. — Мощь, камрады, великая! Отдохнул у Эльбы, принаел загорбок, а лапы у него были долгие всегда, разят метко. Тренированность — раз. И второе — наступает он, а не мы: попробуй угадай его извороты.

В проеме двери возник адъютант Павел Ягужинский.

— С чем пожаловал? — повернулся к нему Петр.

— Вести с Дону, герр бомбардир-капитан, от князя Василия Долгорукого.

— А почему не от его брата Юрия, воеводы первого? — спросил князь-кесарь.

— Показнен… вором Кондрашкой Булавиным.

— Да ведь атаман-то в Сечи?! — вырвалось у Петра.

— Перезимовал, явился вдругорядь, с тьмой запорожцев, одолел. Вот манифест возмутительный. — Ягужинский вынул из-за обшлага мятую бумагу, подал царю.

— Ну-ка, ну-ка. «Всем старшинам и казакам за дом пресвятой богородицы и за истинную христианскую веру, и за все великое войско Донское, також сыну за отца, брату за брата и другу за друга стать и умереть заодно, ибо зло на нас помышляют, жгут и казнят бояре и немцы злые, вводят нас в еллинскую веру и от истинной отвратили, а ведаете вы, атаманы молодцы, как наши деды на сем поле жили и прежде старое наше поле крепко стояло, а те злые наши супостаты то наше поле все перевели…»

Петр судорожно скомкал манифест.

— Жечь гнезда бунтарские, а ворье… в палаши… до единого! — крикнул, беснуясь. — Чтоб там, на весте, нам без оглядки идти!


предыдущая глава | Только б жила Россия | cледующая глава







Loading...