home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

Loading...


11

Мстиславское воеводство пылало из края в край, и трудно сказать, кто на сей раз жег больше: русские или шведы, — ярость нарастала с обеих сторон. Срывались ливни, прибивали огонь, бушевавший вдоль дорог, но чуть проглядывало солнце, и окоем снова чертили дымы пожарищ, сливаясь, густея, раскидываясь в полнеба. Нескончаемыми вереницами тянулись возы крестьян, стронутых — порой насильно, а чаще по своей воле — с насиженного места, детский писк, бабий стрекот, скупые слова бородачей то и дело перекрывал рев голодной скотины. Кто не успевал уйти с петровским войском, — скрывался в лесах, откуда подстерегал чужие продовольственные команды, а в таковых последнее время числилась едва ли не треть шведской армии.

Заметно поистрепался на ветру и потемнел от гари желто-красный царский шатер, сменив за месяц добрый десяток становий.

Петр ночи напролет кружил у походного стола, заваленного книгами и бумагами, думал несобранно, враскидку. Как-то сами собой прекратились развеселые вечерние пирушки, в тягость были остроты Кикина, — тот по обыкновению своему кусался, как цепная меделянская собака.

— Фельдмаршал-то, сказывают, продажей каширских деревенек озабочен. Тех, что ему летось пожалованы. Цену заломил кругленькую, в сорок тыщ, а заслышал о конце булавинском — взвинтил аж до осьмидесяти! Посольцам предлагал, да Головкин с Шафировым смурые оба: знать, пыточные дела не поделили…

— Брысь, пока ребра целы! — не вынес Петр, и Кикина вместе с напуганно-бледным царевичем Алексеем как ветром выдуло из шатра.

Снова думал, пристально глядя в карту. Неутомимый кабинет-секретарь Макаров отметил черными стрелами повороты, учиненные неприятелем в средине лета, — кандибобер получался на редкость вычурный, не подвластный уму.

«Что затеял, какой готовит капкан?» — лихорадочно билось в голове. Ринется южнее, к богатой хлебом и мясом Украине? Поперву именно так и рисовалось, когда Карл всеми силами направился к Пропойску, минуя бесчисленные приднепровские «пасы». И вдруг нежданно-негаданно переменил намеренье, замаршировал вдоль чистых струй Сожа на северо-восток, занял Чериков, потом Кричев, атакованный у переправ — раз, другой, третий — конной арьергардией, изломисто потянулся в сторону Мстиславля, от коего рукой подать до российской границы… Что же он задумал?!

Переход шведов через Днепр устраивал в одном-единственном: отдалились от града на Неве настолько, что раньше нового лета им туда не дойти, если бы даже и возмечтали. Осень решит все — как там Карлус ни ершись, ни дергай надменной ноздрей, ну а распутице поможет сестра-бесхлебица: зерно мстиславских крестьян частью перекочевало к Смоленской твердыне, частью превратилось в пепел или улеглось в потайных ямах…

Петр повернулся, чтобы кликнуть кого-нибудь, но тут же вспомнил: Орлов, Черкасов и другие денщики в разъезде — кто при арьергардии, кто при главном корпусе, кто в казачьей завесе с юга; замотанный Алексей Макаров отослан в палатку со строгим повелением не показываться раньше десяти… Взгляд царя упал на дремавшего перед выходом пса редчайшей датской породы: сам черно-бурый, морда и передние лапы снежно-белые.

— Эй, Тиран! Аллюр три креста за Алексашкой!

Отбросив шелковую полстину, он подождал, пока рассеется застойный табачный дух, привлеченный далеким курлыканьем, поднял голову. Журавель гуртуется мало-помалу, скоро в отлет… Выиграть бы несколько недель, господи, каким угодно способом, но выиграть. Они, шведы, хоть и северный народец, а такие хляби им не по нутру!

Вместе с вице-канцлером Головкиным вошел светлейший, посетовал:

— Ну твой кобелина! Вцепился мертвой хваткой… А вообще-то не спалось, чертовщина всякая одолела…

Петр ответил скупым кивком: да, припекло, камрады милые!

Через некоторое время подоспел на взмыленной кобыле Борис Петрович, отдуваясь, ввалился в шатер. Светлейший иронически присвистнул: припекло и мальтийского кавалера, склонного к старчески-долгому сну, к неторопкой, колесной езде!

Вчетвером склонились над картой. Бестрепетно явила она просторное междуречье Днепра и Сожа — в густо-зеленых лесных громадах, коричневых прожилках дорог, синих извивах проточин, вновь ошарашила разбегом черных неприятельских стрел.

— Не поспрошать ли кого из перебегов, мин херц? Есть свеженький, адъютантом Бартеневым приконвоирован… — Светлейший помотал роскошным, до плеч париком. — Вроде б капрал, а с виду серый мужичок, в лапотках и свитке!

— Почему в лаптях?

— Да, понимаешь, справу-то, вместе с лошадью, казачки реквизировали. Законный трофей!

Петр чертыхнулся.

— Как, на сие глядя, прочим перебегам к нам идти, — о том подумал? Веселишься? Возвратить все сполна! — Он судорожно дернул головой. — Зови сюда свеженького и с ним Канифера, за компанию. Авось что-нибудь вспомнит. А ты, Гаврила Иваныч, переведешь.

Первым ввели Канифера. Угодив на хлесткий татарский аркан, посидев какое-то время под караулом, генерал-адъютант его королевского величества оброс длинным сивым волосом, потускнел, изрядно приутих. Правда, порой в глазах мелькала колючая искра, губы поджимались надменно, с вызовом, но такое случалось с ним все реже.

Петр молча указал ему на сосновый чурбан, повернулся к молоденькому перебегу.

— Накормлен? — Тот залопотал утвердительно. — Регимент? А-а, немецкий, полковника Алфенделя… Что? Собирается всем гамузом восвояси? Ну-ка, ну-ка!

Новости и впрямь брали за живое… В главном шведском войске царит самый доподлинный голод: хлеб и мясо кой-когда еще водятся за столом в ставке и у гвардейцев, остальные — через день — получают по нескольку ложек пшенной или гороховой каши. Растет мародерство, никем не пресекаемое. Отощавшие солдаты самовольно покидают строй, бредут горелым полем, выискивая колосья. При удаче зерно тотчас отправляют в рот: молоть некогда и негде. Шаром покати в приднепровских чащобах, о которых иностранцы рассказывали чудеса: увы, там ни зверя, ни дичи. Пива нет, вкус вина забыт начисто. Последняя порция горячительного пришлась на Пропойск, потом как отрезало. Генерал, офицер, солдат — все в равной степени пьют одну воду, и пример тому подает его величество король…

Меншиков рассмеялся.

— Бартенев-то на обратном пути местных арендаторов поймал — везли королю пиво и мед. Не довезли. Бочки теперь в моем шатре, вечерком отведаем… Продолжай допрос, Гаврила.

Немец, испуганно тараща глаза, стрекотал без умолку… Армия падает с ног, марши срываются. В лагере свирепствует кровавый понос, нередки случаи помешательства: то ли от сладких болотных кореньев, то ли от непрестанных ночных тревог. Самое ужасное — попасть в лазарет. Больными заполнена вся округа, ухода никакого. Трупы, трупы, трупы на каждом шагу… Перебег вздрогнул и даже заслонился ладошкой. Шведы, скованные послушаньем, пока терпят, но какой смысл умирать ни за что ландскнехтам северо-германских земель? В одно утро подступили к ставке, громко требуя мяса и вина. Король выслушал, глядя в сторону, сказал несколько слов о скорой перемене дел, но ему уже не верят.

— А где Левенгаупт? — подался вперед Шереметев.

— Говорит: в июле наезжал сам-пят в королевский лагерь, а корпус на Двине оставался, доправляя там контрибуцию зерном и волами, — перевел Головкин.

— Ну, когда это было! — возразил Петр. — За месяц мог продвинуться ого-го! Лучше спроси: куда нацелился король?

— Последнее время его неизменным стремленьем был северо-восток, вдоль Сожа, но вместе с тем вел расспросы о дорогах на слободскую Украину…

— Ладно, отошлите капрала в обоз, — велел Петр Алексеевич. — Теперь потолкуем с вами, господин Канифер. Просто и внятно — каковы королевские планы?

Генерал-адъютант знай косил оком на выход, где исчез говорливый перебег.

— Не боись! — молвил светлейший, хлопая его по плечу. — Лапы королевские долгие, не спорю, но ведь Россия — не Швеция, простор во все края. При нужде ретируемся хоть в Сибирь! — А за словами угадывалось: на скорое вызволенье не рассчитывай, будь умницей, ответствуй без уверток…

— О планах не ведает, — перевел Головкин, — ибо король ни с генералами, ни с министрами не советуется и поступает по единой своей воле. А если воспримет намеренье к новому походу, то кратко велит генерал-квартирмейстеру разведать нужные ему пути. Войскам и обозу предписывает никуда партий не отсылать и рядовых безотлучно держать в строю. А иного-де знака не бывает, и никто не в силах предугадать возможный поворот… — Канифер потупился как бы в раздумий, проскрипел еще что-то.

— Ну-ну.

— Все же, дескать, слышал от первых генералов: король хочет пойти прямо к Москве. Но поскольку ныне все кругом предано беспощадному огню, то он, Канифер, начинает крепко в том сомневаться…

— Не густо! — Петр покусал отросший ус. — Что ж, кавалер, выпей наше здравие и ступай в палатку. Мы тут как-нито сами.

Четыре головы тесно, впритык сдвинулись над картой, лихорадочно соображая.

— Слыханное ли дело, воеводство чуть не дважды наскрозь пройти. Ни сна, ни отдыха, ни боя. Тут и лошади кусаться стали, от суетни такой! — пробормотал светлейший и вдруг вскинул золотистую бровь. — А голод-то на славу сработал, мин херц. Их — ртов у короля — под сорок тыщ, подобрал до зернышка все, что имел. Вот и мечется как угорелый!

— Без мало-мальской цели, хочешь сказать? — глухо прогудел Петр. — Не до жиру, быть бы живу? Допустим… А что б ты на его месте сотворил? Ты, архистратиг Меншиков!

— Я? — светлейший быстро-быстро повертел пальцами. — Ну с этим просто. Иль взадпятки к Днепру и далее, в места необъеденные…

— Карлусу — взадпятки? — усомнился Головкин.

— Верно. Тогда остается зюйд. Войной не тронут — раз, у Мазепы инфантерии кот наплакал — два, упованье на скорый турецкий приход — три.

— Почему ж он повернул на север? Почему ползет черепашьим шагом, версту-другую в день?

Вопрос остался без ответа.

Сбоку затрудненно пыхтел Борис Петрович, налегая на карту, подслеповато всматривался в многоцветное междуречье, шевелил дряблыми губами.

— Стол не свороти чревом своим, — заметил Петр. — Ну, чего выискал?

— Дак… топает взад-вперед, вправо-влево…

— Знаем, дальше!

— А паромы и мосты могилевские неизменно у него за спиной. И месяц тому, и в самый последний час…

— Во-о! — Петр даже привстал. — Наконец-то усекли, господа главные командиры. Думал — не допрете… Ждет, ждет куманька твоего, Адама Людвига Левенгаупта. Соединится с его магазейнами и крепкой подмогой людской — будет нам тогда укорот!

— Промедлим — как раз к тому и придем… — Светлейший сжал кулак.

— Твой Бартенев на ногах? — спросил Петр. — Наказ краткий: пронестись окольными дорогами, ни в какие мелкие стравки не ввязываясь, сжечь переправы. Да так, чтоб аж лифляндскому генерал-губернатору видно было! Авось, деньков десять — пятнадцать и выиграем, а там осень зубы оскалит! — Петр весело подмигнул.

Лицо светлейшего, напротив, омрачилось.

— Не маловато ли? «Обсечки» и есть «обсечки», с них спрос невелик… — И вспыхнул порохом, вскочил, пламенно заговорил: — А если… резануть напереймы Адаму, и не сотенной партией, а цельным корпусом, благо вся кавалерия ноне при нас? Ухватить за шерсть, покуда наиглавный с подведенным брюхом вышагивает, растрепать в клочья. Ей-богу, время!

— А Карлуса в тылу оставишь, в считанных верстах? — посуровел Петр.

— Не успеет опомниться, — мы уж за Днепром и губернаторишку рижского чихвостим!

— Там-то тебя и притиснут, голубка! Учти, рейтария свейская еще прыгуча, да и Карлус в тактике собаку съел: каждый твой промах в свою пользу оборачивает… Зажмет с двух сторон, и не пикнешь.

— С Левенгауптом тоже не шути, бодается… — подал голос фельдмаршал. — Под Мур-мызой всю мне обедню испортил. Правда, свои, не в меру горячие, помогли…

Меншиков задиристо посмотрел в его сторону.

— Конешно, мертвецов хаять удобнее всего, — процедил он. — А удайся тот бросок, а главное — ты не промешкай, — может Игнатьева-то сейчас на руках бы носили. За геройство да за находчивость!

— Кончайте раздоры свои, надоело, — помолчав, тихо сказал Петр. — Как быть, чем напор погасить?

— Мин херц, летучий корпус, корволант, и только он!

— Рано. Тебе бы все скоком.

— Ход наивернейший, ей-ей.

— Ждать! Поспешим — плоды стараний многолетних на распыл пустим. В одночасье! Тому герою хорошо — в трехстах милях от своей отчины ратует, а мы дрогни…

Но что с фельдмаршалом? Поддакивал, судил здраво, и вдруг понурился, горько, малым дитем, всхлипнул.

— Эй, воевода, очнись!

Шереметев поднял перекошенное лицо.

— Государь… Дозволь реваншироваться… Спозалетось точит! А сгину — туда и дорога…

Петр развел руками.

— Удивил, честное слово. Такие умнейшие догадки плел, и — на тебе… Ты это или не ты?

Старик плакал навзрыд, уткнувшись в ладони.

— Дозволь…

У Петра иссякло терпенье — уговаривать.

— Думаешь, меня не гложет? Лондонский да парижский трезвон плешь выел… С русскими-де каши не сваришь, препустой народ, годный только к битью. Нарва? Мелочь. Юрьев? Одно недоразуменье. — Петров голос помягчел. — Ха, сгину… Ты мне живой надобен, первый командир. Будь при главной армии, надзирай за королем, в большую драку не встревая, ну а мы с Данилычем покумекаем, как твоему другу Левенгаупту бока намять.

— Эх, государь…

— Кончено, господин фельдмаршал! Ты вот что: командируй-ка сюда гренадерские роты, при полках созданные, они тебе пока ни к чему, а нам сгодятся. И пушечек легких, с десяток. Что еще? Да, Черкасова с Ушаковым отпусти, я без них как без рук…

С Александром Даниловичем не единожды случалось: нагородит колкостей и пакостей, навешает собак, доведя человека до белого каленья, потом жалеть начинает, разумеется по-своему. Так было и на сей раз: «Одряхлел, прости господи, на себя не похож. Особливо женина смерть его подкосила, в третьем годе… Найти б какую молодицу тихонькую да присватать, что ль?» — думал он, глядя на Шереметева.


предыдущая глава | Только б жила Россия | cледующая глава







Loading...