home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

Loading...


15

Гнали почти без останову день, вечер и ночь, — закат сомкнулся с рассветом. Дорога то бороздила пустое, в черных пожогах поле, то вела на гулкий, прокаленный солнцем косогор, то падала вниз, чтобы тонкой гатью скользнуть над сизо-ржавой трясиной и втянуться в просторное, медностволое, купами под самое небо, краснолесье.

Легкая артиллерия шла в середине корволанта, вслед за конно-гренадерской пехотой.

Павел Еремеев, оседлав тряский передок пушки, озабоченно рассуждал:

— Король-то… ужель так-таки взял и смылся?

— Ага, в одночасье, тебя не спросив, — иронически ввернул Филатыч.

— Но ведь… висел-то на хвосте все лето?

— Хитрил, не иначе. А трудные «пасы» миновал, и дай бог ноги — в украинские пределы.

— Пошто? Убей, не пойму…

— «Некусай» — парень грозный.

— Может, и нам бы вдогон пойти? — озадаченно шевелил пальцами Павел.

— У нас — другой зверь, Адамом Левенгауптом именуется. Что позалетось дал прикурить.

— А сам Карлус? Ужель без надзирки оставлен?

— При нем фельдмаршал Шереметев. Денно и нощно бережет крыло левое. Чай, не упустит.

— А мы, стал-быть, промеж… клином? — зрела догадка на широком Павловой лице.

— Попал в точку, стратег доморощенный!

— Во-о-она, во-о-на… Ты понимаешь? — Павел покивал Савоське и не дождался ответа. Друг-приятель сидел, опустив плечи, подавленно смотрел куда-то вбок.

— Филатыч, а… не оконфузимся? — продолжал расспросы Павел. — Войско-то при нем какое?

— Тыщ семь-восемь, по двое на провиантский воз.

— Сомнем, и возы наши будут! — Павел задиристо помотал пудовым кулаком. — Давненько я к нему примериваюсь…

— К кому? — полюбопытствовал Макар Журавушкин.

— Да к рижскому воеводе! Я только-только из Белокаменной, он Мур-мызу сотворил. Я скорее сюда, он у моря схоронился, драный зад латая… Теперь не уйдет!

Сержант скупо улыбнулся. Вот, свалились на его голову — дети, ну просто дети! Правда, не советовал бы кой-кому на испуг их брать, медвежат его. А начинали практикум воинский чуть ли не с пареных реп!..

Пушкари мало-помалу выговорились, утихли, завороженные трепетно-звонкой немотой бабьего лета. Мягонько пригревало солнце, завершая плавный полукруг, желто-багряный лист кружась падал под копыта и колеса, устилал землю неохватным пестрым покрывалом, сосны вдалеке словно загляделись в зеркало длинной старицы.

Кабы знал, что тут

Милой ладе спать… —

вполголоса пропел Пашка.

— И нам бы вздремнуть не грех, а то и с головой окунуться, — вставил Макар. — Экая сухмень!

— Ой, не сглазь, — предостерег старик ездовой. — Огнёву на закате видишь?

— Ну?

— Тпру. Быть непогоде, и скорой.

— Рассмешил, дяденька!

…Старик будто в воду смотрел. Ополночь невесть откуда наползли косматые тучи, окреп ветер, явственно повертывая с севера, заморосил редкий дождь.

— Чуть прикорнул, и пожалуйста! — сонным тенорком ругался Павел.

Неуныва Макар, запрокинув лицо, жадно ловил губами капли.

— Зато пей, с места не сходя! Помнишь, в астраханских степях, той весной? Все в поту, а вокруг ни ручейка… Ай да Илья-пророк, услышал молитвы солдатские. Почаще, родненький, почаще!

И — как бы в ответ — полоснул дикий ливень, гулко вспарывая верх зелейного палуба.

— Зашнуровать потуже! — донесся Филатычев голос — Где парусина запасная? Паня облюбовал? Перетерпит, не сахарный… Главное — заряды уберечь, остальное — пыль.

Чем дальше в ночь, тем непролазнее становилась дорога, тем сильнее наддавал косохлест, ветер на взлобках дул так свирепо, что едва не сшибал с ног… Вольготной езде пришел конец: взмыленные лошади выбивались из сил, артиллеры, скользя и падая, топали обок со снастью, подпирая ее вагами, вырубленными в лесу, или просто плечом.

Наступило утро, не суля никаких перемен. Виток за витком подсовывало тракт, залитый водой, в наплывах тягучей, невпроворот жижи, колонна теперь шла рывками, то растягиваясь на многие версты (драгуны — отдельно, пушки и гренадерская пехота — сами по себе), то сдвигаясь тесно; впереди, так и знай, встретился новый подъем. Ко всему, круто похолодало. Солдаты ежились, выстукивали зубами, пропитанное насквозь влагой кафтанье сселось как чулок, отдавало терпкой кислятиной.

— Ну и дух… Точь-в-точь бараны! — с усилием хохотнул Макарка.

— Смеешься? — неприязненно справился Павел.

— По-твоему, плакать?

— Гогочи, гогочи… А он уйдет!

— Кто?

— Да свей, кто ж еще!

— Бабушка надвое… — молвил сержант, утирая брызги с усатого лица. — Мы налегке, а ему каково, подумал? Тыщи фур тянет — с огнеприпасом, с провиантом. Говорят, всю Литву зачистил до зерна…

— Ой, уйдет, ой, уйдет! — пристанывал Павел.

Солдаты качали головой, обеспокоенно всматривались вдоль тракта, запруженного конницей. И впрямь, не дал бы стрекача, пока мы тут колупаемся. Будет веселья!

Во лузях,

Во зеленых лузях… —

долетело стоголосое, бравое. Мимо, в обгон, рысили невцы и тверичи, по всему, вызванные вперед.

— Поют! — удивился кто-то, с трудом передвигая облепленные глиной сапоги.

— Им, в седле, что: о выпивке думай, рулады выводи!

— Да-а-а, стопка водки для сугреву сейчас не помешала бы, и под какой-нито навес.

— А шляпа на ча? — сострил Макар.

— Ты прав, можно и под шляпой…

…К вечеру застряли основательно. Головное орудие по ствол ухнуло в промоину, присосалось крепко, и сколько расчеты ни рвали пупы, ни понукали задерганных лошадей, — топь не отпускала. Дозорные татары, едущие сбочь, залопотали гортанными голосами, кинулись помогать, — какое там… Орудие оседало все глубже.

— Легкое-то оно легкое, а не выдернешь и свежей шестерней! — Иван Филатыч отплюнулся, пустил негромкое ругательство.

— Отдохнем, примемся опять… — успокаивающе сказал Макарка.

— Чем? Голыми руками? Эй, повозочные, топоры целы? Севастьян, Павел, айда в лес!

Гурьбой подскакали всадники (в сумерках не понять — кто), передний, огромного роста, гневно пробасил:

— Отчего затор? — и не стал слушать, спрыгнул наземь, втиснулся в гущу растерянных пушкарей, перехватил у кого-то суковатую вагу. — Носы повесили? Не рано ли? Эх, горе-команда! — Он резко оглянулся. — Ты, Иванка, зайди оттель, с Кобылиным, я попробую отсель… Навали-и-ись!

Гул ветра в оголенных ветвях, пересверк зарниц, треск дерева и сукна. «Своей смертью не помрем, нет, — хрипел Макарка, выкатив глаза. — Ой, ноженьки мои!» — «Что, что такое?» — «Супади утопли…» — «Хрен с ними: пойдем босые, только б не зазимовать… Крепче, крепче!» — вторил незнакомец.

Один ахнул сорванно, другой поскользнулся, въехал рожей в грязь, — первый подступ иссяк, пропал впустую. Но долговязый не утихомирился: подхватил упавшего, поставил на ноги, хлестко выругал остальных, врастопырку замерших над промоиной, налег снова и — о, господи! — топь вдруг всхлипнула протяжно, вспузырилась, правое колесо пушки чуть подалось вверх.

— Подначивай, родненькие, подначивай! — взывал незнакомец. — Головы сыму!

— Не ори! — был Макаркин ответ. — Много вас тут шляется…

— Ого, влепил!

В бок рязанца уперлось что-то твердое, заостренное: пощупал — еловое бревно.

— Паня, ты? А где сержант?

— Следом топает…

— Ну так-то будет веселей! — вскинулся долговязый. — Берись по двое, суй под колесо, и лапнику, лапнику побольше… Эй, Иван, припрягай моего в корень, чего там… Скомандую — все вперед!

— Стой, сми-и-ирно! — раздался голос подоспевшего сержанта.

— Вольно, Филатыч. У нас еще дел-дел… А питомцы твои ничего, хваткие!

Макарку прошиб горячий пот — в детине саженного роста он узнал царя Петра.


Артиллеры малость пришли в себя на коротком привале, у костерка, разведенного под елью. Оглядывали друг друга, посмеивались. Село Романово покинули в синих тугих треуголках, пламенно-алом кафтанье с васильковыми обшлагами, вычищенных до блеска сапогах, — теперь все побурело, слиплось от грязи, начисто потеряло прежний вид.

— Ох, и устряпались, братцы милые…

— Зато колеса подзамокли — краше не надо! — сострил Макар, косясь в сторону Петра. Тот смешливо дернул мокрыми усами.

— Твоя правда, канонир. Всегда блюди пользу воинскую, даже в гроб ложась, — и последнее слово за тобой останется!

Невдалеке, средь поля, сбились кучкой дозорные татары, подняв на копьях попону.

— С наездниками ладите? — посуровел Петр. — Не обижаете?

— Никак нет. Бесермены, а… свои. Городьбой сплошь и рядом суседствуем, под Касимовым тем же! — зачастил разговорчивый Макарка. — Кликнуть, что ли-ка? Эй, Абдула, Мустафа, килегез к нам!

Татары подошли с поклонами, хором сказали: «Салам!» — присев, запалили длинные трубки.

— Ну, Малай, свейского хана еще не пымал?

— Юк. — Татарин сожалеюще почмокал губами.

— Аркан-то волосяной бар?

— Бар, бар.

— Имей при себе, сгодится!

— Якши!

Макарка подперся кулаком, сказал, явно адресуясь к царю:

— Забижать ни-ни. С пеленок вместе, да и регламент про них ясно-понятно втолковывает.

— Регламент? Ну-ка, ну-ка, интересно!

— «Всем вообче, к нашему войску принадлежащим, несмотря на то, каковой ни есть веры или народа они суть, между собой христианскую любовь иметь и друг другу ни словами, ни делом бесчестия не чинить и во всех воинских прилучиях верно способствовать и стоять, яко истинным, честным товарищам пристойно!» — отбарабанил канонир.

— Ай да память!

— Рязанец у нас такой! — сдержанно похвалил Филатыч.

— Небось, Макар?

— Точно… так! — в замешательстве гаркнул тот.

— Макары за Окой через одного! — Петр оглядел пушкарский круг, остановился на Савоське. — А ты, ефрейтор, чего пасмурный?

— Грех попутал, — строго молвил сержант.

— По сердечной склонности, ай мимолетом?

— Скорее в отместку.

— Сердитый парень. Чей?

— Можайский… — Савоська сидел ни жив, ни мертв.

Петр поиграл глазами.

— Кто не греховодничал, окромя сивого мерина, кто своей бабке не внук? Женский род, одно слово. Губит, под корень рубит, человеком делает… — И озабоченно: — У тебя, Иван Филатыч, иглы с нитью не найдется? Локоть наружу вылез!

Он скинул гвардейский мундир, натянув на плечи поданную кем-то епанчу, принялся мелкими ровными стежками штопать разодранный рукав.

— Платье-то пора б сменить, Петр Алексеич, — вполголоса прогудел сержант. — Кому-кому…

— Но-но, Филатыч, не шибко. Живем по чинам, а они покуда невысокие: полковник и бомбардир-капитан. Этак все голос-то подымут, и будут правы! — Петр откусил нитку, подмигнул молоденьким пушкарям. — Это, слышь, байка есть. «Кафтан распоролся!» — «Ну так зашей». — «Невозможно». — «Почему?» — «Да левой полы чего-то не найду!»

Солдаты отозвались почтительным гоготком.

— К генеральной баталии приоденемся, обещаю. Все так все!

Павел, привстав, сторожко пялился в темень, испестренную кипучими факелами.

— Кто-то едет, и голосистый… По витку золотому — енерал!

— Прынц, тот самый, — определил Макарка. — «Шифей, шифей!»

— Не нагорит… расселись-то?

— И впрямь, тикать надо, — фыркнул Петр. — Начальство ноне сверхтребовательное!

Он отошел к оседланной лошади, вдел ногу в стремя, помедлил, кивая Филатычу.

— В бомбардирскую роту — когда пожелаешь. Но, богом прошу, доведи выпуск до полной кондиции… По всему, прошлые баталии — только цветики, ягодки — впереди, господин прапор!

— Сержант…

— Не спорь! — Петр Алексеевич повернулся к солдатам, выстроенным у орудий. «Почитай, на своих двоих третий день: каждый взгорок штурмом взят, — кольнуло в сердце. — Именно штурмом!»

— Знаю, дети, зело притомились. А как быть? Выйдем с одними палашами, хлебнем горя… Ну, бывайте!

Всадники взяли с места в карьер и окунулись в густую темень. Следом, пропустив какой-то конный полк, тронулась легкая артиллерия. Секла капель, медленно проворачивались колеса, намотав многопудье свинцово-плотной глины, редкие вспархивали слова:

— Был, и нету. Чай, в авангардию сорвался…

— Когда ж он спит?

— Когда и ты, орясина дворовая.

— Супади-то, супади! Глянул — что такое? Заплатка там, заплатка сям, — слышался удивленный Макаркин голос.

— Собственноручные!

— Мог бы… сотню пар иметь, на любой вкус, тыщу раскафтанцев заморских, а он…

— А он в то сукно уйму рекрут приодел!

Савоська шел, меся дорожную хлябь, думал с натугой… Мы и он, бомбардир. Он и мы. Сцепились просто так, в игре мальцовской, где ничегошеньки всерьез? Допустим, наше дело десятое, холопское, батогами подпертое: умри, а сотвори! — но его-то какая сила вперед гонит? Ведь вместе с нами надрывался, по уши в грязи… Ему-то чей указ, господи?

Что-то исподволь, неприметно сдвинулось в Савоськиной душе, а что — и сам не знал… На миг-другой в памяти вставала — смехотворно маленькая — деревенька посередь низины, ископытенной прыткими господскими сыновьями; как горох мельтешило злобно-пьяное стрелецкое застолье, сменяясь провалом жуткой понизовской ночи. Был дикий страх, рев ребячий, скупая сержантова отповедь: «Верно, с краю… смоленского большака!» Возникал дядя Ермоха в то далекое лето перед солдатчиной, рисовалась его странноватая усмешка, словно опрокинутая вовнутрь, и тут же устрашающе дыбился лесной хутор: темные остовы печей, сизый пепел, мертвецы вповалку…

Титов скрипнул зубами, потряс головой. Такое ль оно десятое, наше дело? Эх, скудоум, скудоум!


предыдущая глава | Только б жила Россия | cледующая глава







Loading...