home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

Loading...


18

В час пополудни открылось просторное поле с деревенькой сбоку, — та самая, Лесная, — в глубине, у чащобы вились над сине-голубыми шеренгами клыкастые львы знамен. Вот он, генерал-губернатор Лифляндии! Стоит, уверенный в своем превосходстве, ждет, когда русские переступят незримую черту. Шпики несомненно потрудились и здесь… то-то спокоен!

Петр, волнуясь, водил трубой.

— Рясно, камрады, рясно. Пленный-то не соврал, чуете?

— Может, повременить? — заикнулся Голицын с оглядкой на кричевский тракт, которым где-то шел Боур.

— Будя, Мишенька, совет окончен! — отрезал Петр. — По местам!

Войско, построенное в три линии (восемь преображенских и семеновских батальонов, замыкаемых на флангах конницей, за ними — прослойкой — гренадеры, следом шесть кавалерийских полков, попарно, вперемежку с солдатами), двинулось вперед.

— Глубоконько идем, — посетовал светлейший. — Потерь не оберемся!

— Рассекут — гоже? Так, по-твоему?

— Алларт говорил: на западе…

— В нитку-другую вытягиваются? Знаю, Алексашка, знаю, да что-то не хочется.

— Но ведь устав гласит иное…

— А ты ему следовал, когда под Калишем часть конных наземь ссадил и тем верх одержал полный? (Светлейший радостно ухмыльнулся.) Коли откровенно, вся нонешняя затея оттуда проистекла, в несколько измененной конфигурации!

Гулко ударили пушки, укрытые в шведском обозе, ядра — пока с недолетом — взбороздили луговину. Русским ждать было недосуг, — подшагали чуть ли не вплотную, выдали ответные всплески ружейного и пушечного огня. Баталия началась…

— Уррр-рра-а-а! Сеегер![13] — взмыло вперехлест исторгнутое сотнями глоток.

Первый натиск преображенской и семеновской гвардии попятил шведов к лесу, но многоопытный Левенгаупт не растерялся, ввел в дело новые каре, остановил порыв темно-зеленой пехоты, кое-где потеснил ее. «Уррр-рра-а-аа-а!» Накат шел за откатом, в тыл вереницами понесли раненых, князь Михайла Голицын с непокрытой головой рысил туда-сюда, вновь и вновь устраивал плутонги. «Мать-богородица, сколько ж их?» — думалось Петру. Огрызаются, контратакуют остервенело, выкашивают капральства до единого бойца.

Как быть, чем унять Адамову прыть? Черкас и татар напустить с флангов? Ох, преждевременно. Да и тот едва ль не предусмотрел наезд боковой. Авангардия у него целехонькая, о том помни! Может, собрать стволы в центре, за «потешными», располосовать неприятельский вагенбург? Однако, как ни собирай, а двадцать жерл и есть двадцать, супротив сорока Левенгауптовых. А если… Петр выругался, до того дикой показалась ему собственная мысль.

Из едкого черного дыма, опоясавшего поле, вынесся молодой Гессен-Дермштадт, раскатисто чихнул.

— Будь здоров. Что у вас, по праву руку?

— Трудно, государь. Отбито пять контратак…

— Прут на чистое? Гнать, всеми силами гнать в дебрь! — крикнул Петр. — Ты понял? Сие… — и едва не сказал было: наш единственный шанс.

Репнин, Гессен и светлейший обалдело переглянулись. Опять восьмерка! Не многовато ли? Воевать на закрытой местности, вопреки всем тактическим канонам? Но если Аникита сидел, спаяв губы, то калишский триумфатор смолчать не мог.

— Средь сосен-то и мы вконец подзапутаемся!

— Там фуллблудс — кура моченая, бесстройное стадо, пойми! А русский солдат с пеленок в лесу, авось не оробеет… Съездим-ка до Брюса, беспокоит меня левый край.

— По-моему, правый куда важнее, — уперся Александр Данилович. — При большаке, от фур накоротке… Главный левенгауптов нерв, анатомически рассуждая.

— Думаешь, он дурак? А ну — от кричевской дороги отполоснет, вгонит в болота? Сил при нем ого-го!

— Да, теорема: одиннадцать супротив шестнадцати!

Ничего нового не поведал и Яков Брюс, выехав навстречу. К региментам Беренбурга, Нилендера, Сакена и прочих знай идет подкрепленье, — лагерь набит солдатьем как тугой мешок! — тверичи, смоленцы и ростовчане то и дело сходятся с неприятелем в рукопашной. Вятичи и кое-какие гренадерские роты пока в запасе, но надолго ли?

— Таем будто воск, Петр Алексеевич, — угрюмо присовокупил генерал Брюс.

— Сшибай с поля! С поля сшибай, и тем самым его перевес начисто накроется!

— Резонно! — просветлел тот.

Меншиков цепко присматривался к легкой батарее, установленной позади шеренг.

— А почему некомплект орудий? Где остальные?

Петр враз ощетинил усы. «Капита-а-а-ан!» Рысью подскочил командир артиллерийской роты, сдернул шляпу, вытянулся.

— Где еще два ствола? Проворонили? Адаму подарили? — гаркнул вне себя Петр, взмахивая нагайкой.

— Н-н-никак нет, — заикаясь, отрапортовал капитан. — В п-первой линии, с м-м-младшим офицером… господин бомбардир!

— Кто велел? За отдачу орудий — знаешь? Голова прочь! Ну-ка, фендрика сюда!

Через минуту подоспел прапорщик Иванов, запыханный, потный, густо подчерненный копотью.

— А-а, это ты… без году неделя! Своевольничаешь?! — снова взбеленился Петр Алексеевич. — Куда выбег, супротив диспозиции? Куда? Враг, он дремать будет? Раз — и в глаз!

Филатыч уловил немой укор батарейного командира: дескать, что же ты, друг любезный? — переступил с ноги на ногу, сказал:

— Так… отсюда мало что узришь… и по своим вкатишь запросто. Вот ребятенки и надумали…

— Ребятенки, м-мать! А ты на кой при них?

— Виноват. Прикажете… ретироваться?

— Погоди, не торопись… — Петр привстал на стременах, вытянул шею, но гарь плотной завесой окутала всю как есть округу, заслонила и своих, и чужих. — Ну-ка, наведаемся поближе, генералы.

Искать громобои долго не пришлось: адский рев, снопы огня, сажа полосами указали прямую дорогу. Расчеты старались. Алое кафтанье подвернуто у колен, треуголки вскинуты молодецки, под ними острый как бритва прищур глаз, а главное — никакой суеты, выверен каждый жест и шаг. «Те ль это «ребятенки», что позавчера орудие утопили? Ухватка-то, ухватка!» — думал Петр.

Звонкий голос командовал:

— Тихо, Павел, не горячись! Пройдут вон к тому кусту — шпарь! Эй, ездовые, уксус подноси!

— Тот, коего грех попутал? Можайский? — угадал Петр.

— Он… — Филатыч скрипнул зубами. — Один ствол палит, второй молчит… Разгар страшенный. Третий раз окатываем!

«Ну а гренадеры, что ж они?» — вспомнил Петр, оглядываясь. Эка, эка! Льнут к пушечкам, взбадриваемые их медными голосами, надо — в передвиге помогут, надо — закроют грудью… Вот и рассусоливай на европейский манир!

— Молодец, прапорщик. Затея-то на годы и годы, ей-ей.

— Не я… Ефрейтор Титов с Журавушкиным сообразили первые!

— Ай да «ребятенки»!

Петр покусал мокрый ус.

— В дураках-то я и ты, Виллимыч, больше никто. И артикулам нашим цена — копейка. Устарели, зады немецкие прополаскивая. А брат-солдат рассудил по-своему…

И сердце екнуло — с запада галопом скакал Иван Орлов. Подлетел в упор, взметывая грязь, шевельнул спекшимися губами. «Ну же, говори!» — подался к нему светлейший.

— Беда. Принц Гессен-Дармштадт…

Петр, Меншиков, Репнин опрометью сорвались в сторону коренной дороги, откуда накатывался учащенный грохот. Вот и правое крыло, вдрызг растрепанное последней шведской контратакой. Густо лежали убитые, и среди них кто-то с капитанским галуном, — все лицо перековеркано от близкого разрыва гранаты, — войска ломаными линиями отходили в поле, вслед им зло визжала картечь.

— Где принц? — крикнул Петр, обертываясь к Орлову.

— Ранен в обе ноги, унесен замертво…

— А Волконский, где Волконский?

Но бригадир был тут как тут, взмыленный, охрипший, с полуоборванной перевязью.

— Что стряслось тут у вас?

— Дак… уж и вагенбург проткнули, и вовнутрь вбегли, а сбоку авангардия, та самая, пропойская… — Григорий смолк, округлил глаза на опушку. — Во, рейтары… Только их и не хватало, сучьих детей!

Петр крепко выругался.

— Орлов, веди гвардейский резерв. За тобой, князь Григорий, третья линия. Быстрее, быстрее! Ну а ты, Репнин, крылом командуй… Учти: промедленье смерти подобно!

— Слушаюсь.

Петр пришпорил коня, врезался в перепутанные драгунские и гренадерские шеренги.

— Р-равняйсь! Барабаны и знамена вперед… — и видел: кое-кто жмется, опасливо поглядывая перед собой. — Ах, картечь напужала? Лети в дебрь со всех ног, и она поверх пройдет… С богом, русские, в атаку!

Роты, уставив штыки, прихлынули к рейтарской кавалерии, остановили, а когда подоспел резерв — обратили ее вспять.

— Славно, владимирцы, славно! — похвалил Петр. — Волконский, отчего жерла помалкивают?

— Пришлось отвесть подале. Напуск был велик…

— Э-э-эх, горе-воители! Светлейший, распорядись… Филатычеву полубатарею — живо сюда.


Титов, сменив Макарку у орудия, не заметил, как провалился в глубокий, черный, без единой искорки сон. Вздрогнул от стука фузеи, грянувшей к ногам, ахнул — все вокруг белым-бело! Снег осыпал хлопьями кусты вдоль опушки, одел точно в саваны строй владимирцев и троичан, переведенных затемно в первую линию, укрыл мертвые тела, и лишь кое-где проступали орчаки седел, кавалерийские сапоги, увязшие с вечера в густой глине, да так и брошенные, — видать подранком, — гребень кирасирского шишака, вздетое вверх конское копыто, растоптанный барабан…

Из-под зелейного палуба вылез продрогший Макар, попрыгал, согреваясь, уставился в лесную темень.

— Огней-то и у него нету, смекаешь? — надсадно прохрипел он. — Вроде нас, поди, под ружжом всю ночь… — И с тревогой: — Не высигнет, пока мы рогами в землю?

— Да-а-а, стоим-то в двустах саженях, а кавалерия и вовсе рукой подать… Проверь, фитиль не погас?

— Тлеет!

Журавушкин внезапно прыснул. У орудийных колес, на куске парусины, укрытые одной епанчой в кровавых пятнах, разлеглись двое, спина к спине, заливисто всхрапывали.

— С той стороны — Паша, его присвист. А вот чей рокоток, интересно! — Рязанец призадумался. — Обувка чтой-то знакомая. Где я ее… — и не договорил, подхватил фузею, вытянулся. Завьюженной поляной, мимо белых шеренг, торопливо подходили Меншиков с Репниным и бригадными командирами.

— Петра Алексеевича не встречали? Запропал…

— Не он ли, ваша светлость? — Макар стрельнул глазами в сторону спящих.

— Ну-ка, проверим. Смирно!

Крайний шевельнулся, выпростал голову, сел, и взорам явилось мятое, кирпично-красное государево лицо.

— Как… Адам? — первое, о чем спросил Петр.

— Думаю: ждет, когда развиднеется…

— То-то и оно! — Петр быстро поднялся на ноги. — Соперник наидостойный!

Меншиков едва не выругался. Бились допоздна, приход боуровых вспомочных сил только-только уравнял шансы, но прыти у Левенгаупта отнюдь не убавилось: атакировал, кидал в огонь все новые и новые батальоны, даже авангардию с переправ отозвал!

— Может… легкоконных послать? — присоветовал Репнин.

— Вот-вот, и поскорее. Шидловский, распорядись! — Петр кивнул Орлову и Румянцеву. — Сулеи походные при себе? Откупоривай, да канонирство мое не обдели… оно вчерась вкрутило кой-кому щетинки!

Изюмцы тем временем проехали кустарник, растворились в предутренней мгле. Петр поиграл желваками. Напрасная затея, погубим наездников ни за грош… Мгновенье, и все повторится: дятлами застучат выстрелы, ахнут в упор медноголосые, смельчакам, с их пиками-шашками, останется одно — уносить ноги.

Настороженно глядел в лес и шеф над конницей.

— Молчат! Не готовят ли каверзу какую? Так и есть, капкан!

Из полутьмы вынырнули двое-трое верховых, пригибаясь к лукам седел, выстелились в бешеном намете. Первым подскакал урядник-изюмец, плюхнулся с коня, заорал как пьяный:

— Уйшов! Уйшо-о-о-ов!

— Кто, говори толком! — потряс его за ворот чекменя светлейший.

— Та Левен, ваше… — малость опамятовался гонец. — Левен, и жолнеры, яки недобитые…

Генералитет, а следом «потешные», драгуны, гренадеры, пушкари, кои не на часах, — опрометью бросились в лес. Вбежали и оторопели. Кругом — не окинуть взглядом — фуры, фуры, фуры, доверху набитые провиантом, орудия, волы с оборванными постромками, бездна мертвых солдат и раненые, испуганно ползущие невесть куда.

— Невзлюбил медведь рогатину, — просипел Репнин, приглядываясь к полузанесенным следам. — Упорол-то в снегопад, совсем-совсем недавно…

Светлейший, запламенев скулами, подозвал Шидловского.

— Подымай черкас, татар, калмыков и — следом, через дебрь. Ты, князь Григорий, с боуровой силой, она посправнее, рванешь трактом!

— Есть! — отозвался Волконский.

— Главному воинству заняться кашею, — распорядился Меншиков. — Что там, в бочках? Сало ревельское, балтийская рыбешка? Отчиняй разносол к пшену в довес, а чтоб в горле не саднило — по две чарки водки. Всем!

— Третья от меня. Молодцы! — добавил Петр. Он посидел, жадно затягиваясь табачным дымом. — О Родионе Боуре узнавал? — встрепенулся он, вспомнив. — Как его рана?

— Лекарь клянется: будет на ногах, правда штопанный вдоль-поперек. А вот Гессен и Алларт молодой…

— Горе… Матерям-отцам горе вдвойне.

Петр настороженно повернул голову. Откуда-то издали донесся гик и визг — легкоконные прищучили-таки левенгауптову арьергардию. Левее, у сожских переправ, густела пальба: там подавали голос драгуны, отряженные еще в Лопатичах.

Вести следовали одна за другой. Отход фуллблудсов напоминает повальное бегство. Солдаты не слушают команд, мечутся яко зайцы туда и сюда, попав под сабли, сотнями сдаются в плен. Около Пропойска вроде бы очухались, приостановились, но дело-то швах: мосты разломаны, по ту сторону Фастман и Апостол, с северо-запада Волконский… Брошена вторая половина транспорта, — не до жиру, быть бы живу! — обозные коняги отданы господам офицерам, и те, в отрыве от пеших, сигают вдоль реки, топями да буреломом, ища хоть какой-то брод.

Подошел Брюс, разомкнул губы в сдержанной улыбке.

— Взято сорок два знамени, при них генеральс-адъютант, шестнадцать орудий. Остальные, слух есть, потоплены в Соже.

Светлейший яростно ударил кулаком в ладонь.

— А фуры?

— Счет к осьмой тыще. Проехал пропойской дорогой: стоят впритык, длиной в несколько верст.

— И на каждую… один убиенный неприятель, окромя пленных и поколотых по лесам! — добавил Репнин.

Петр присвистнул.


предыдущая глава | Только б жила Россия | cледующая глава







Loading...