home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

Loading...


6

Тем же утром двадцать шестого июня подошли рекруты, вызванные к русской полевой армии. Маховые, с ночи засев над переправами, подали весть, и вскоре из-за пологой высотки выплелось длинное облако пыли. Первой — по трое в ряд — шла кавалерия, в просветах между ротами сверкали дула пушек, а потом показалась и серокафтанная пехота.

От головы колонны отделился всадник, размеренной рысью подскакал к Шереметеву, и все признали в нем седоусого полковника Мельницкого.

— Господин генерал-фельдмаршал! — надтреснутым тенорком отрапортовал он. — Четыре полка новоприборных, по вашему повеленью выступив из Курска, пришли без единого хворого аль отсталого!

— Спасибо, друг мой, спасибо! — Шереметев чинно повитался с ним за руку.

Вперед на гнедом жеребце выехал Петр, весело подмигнул.

— Мы-то с тобой, Семен Иваныч, по обычаю поздоровкаемся? И другие старые знакомцы — вот они. Апостол. Тезка твой, фастовский воитель, — кивнул он в сторону Палия. — Федосей Скляев, коему поднадоело корабельное дело. В сухопутные запросился!

Он обнял Мельницкого, расцеловал его троекратно. Тот всхлипнул, припав к государеву плечу.

— А ты помолодел вроде! — сказал Петр.

— Отсиживаться сейчас негоже, господин бомбардир!

— А лет семь тому, по слухам, вовсе умирать собирался?

— Было, государь. Было… Слава богу, пронесло. Да и ты, спасибо, не забыл старика…

Петр внимательно всмотрелся вдоль дороги, запруженной конными и пешими рекрутами.

— Инфантерия, гляжу, идет стройно. А вот обучена ль меткой пальбе?

— Артикул един, тобой начертанный.

— Ну-ну. Многое в нем надо перекромсать, устарел зело, — Петр туго подобрал поводья. — Показывай товар лицом, Семен Иваныч. Покупатели придирчивы: что фельдмаршал, что светлейший.

Заиграла труба, полки замерли посреди поля. Петр ехал мимо, кивая знакомцам-усачам, в свое время посланным из армии на московские и курские учебные дворы. Эва, сладили! Построенье строго по новому воинскому регламенту: капитан перед ротой, поручик справа, фендрик слева, плутонги солдат — на четкую глубину — с примкнутыми штыками. И пулять, и атаковать, и драться в рукопашной могут все, не то что раньше… Вдел багинет в дуло, о стрельбе начисто забудь… Спасибо штыку, вернее тем драгунам, кои под Гродней не промазали. А наипаче шведам за науку поклон поясной!

Петр привстал в стременах, крикнул басовито:

— Здорово, «племянники»!

— Вива-а-а-ат! — прокатилось от плутонга к плутонгу.

— Хвалю, поспели в срок. Обещаю вам бой в первой линии!

— Вива-а-а-а-а-ат!

Мельницкий слегка заерзал в седле.

— Ай чувствуешь неустойку, полковник? — незлобливо поддел его светлейший.

— Да нет, нет. Просто и не мечтал о таком.

— Не рано ли, сударь? — с опаской молвил осторожный Борис Петрович.

— Где и обгореть солдату, как не в пламени. Сами-то с чего начинали, вспомни… — и удивленно-весело: — Ба-а, калмыцкий малахай… Кто таков?

— Гонец от молодого тайши, — объяснил Мельницкий. — Дни через два будет здесь.

— И много при нем?

— Сабель тыщ около семи.

— Расстарался Аюка-хан, верен слову, — обрадованно проговорил светлейший.

— Ну, Семен Иваныч, — велел Петр, — устраивай бивак, рядом с ретраншементом, корми людей. Нам на редуты ехать пора. — И вслед. — А где чадо мое милое? Ведь было при полках, если не ошибаюсь?

— Его высочество? Малость приболел, остался в Курске. Скоро нагонит, — политично заметил Мельницкий.

Меншиков усмехнулся, выгнув бровь:

— Вот и свет-Куракин, командир семеновский, в коликах свалился. Причем, не в первый раз!

У Петра вырвалось гневное:

— Почему он, ты, я — и в хвори на ногах? Седой Келин до последнего бьется на валах полтавских, Семен Палий с коня не слезает, а ему за осьмой десяток… Почему, черт побери?!

Свита безмолвствовала, затаив дыхание. В такие минуты лучше не суйся под цареву руку, зашибет и правого, и виноватого, не разбираясь… Мало-помалу Петр успокоился, перестал дергать плечом.

— Ладно, едем к Алларту.

Вскачь понеслись туда, где оба леса — Будищенский и Яковецкий — близко подходили один к одному, образуя дефиле шириной версты в полторы.

Аникита Репнин показал вперед.

— Как на опаре выросли. Ни дать, ни взять — пробка!

— Ну в делах винных ты собаку съел… — усмехнулся Петр.

Поперек поля, в самом узком его месте, протянулась цепь черно-бурых квадратов. Взметывались последние броски земли, пионеры бегом несли сосновые бревна, ставили палисад. Петр на глаз прикинул ранжир укреплений. Вполне подходящ — триста шагов, расстояние доброго фузейного выстрела.

— Весьма плотненько, — заметил Федосей Скляев. — Что твои батареи в заливе!

— От леса до леса, в том и суть, — с довольным видом откликнулся Петр, едва не сказав: от горы до горы. Что ж, не век ворон ловить, в школярах бегать, пора и всерьез приниматься!

Навстречу медленно шел Алларт, возил платком по двойному загривку, громко, с надсадой чихал. Увидев царя со свитой, выпрямился, поправил съехавший галстук, скрипуче отрапортовал:

— Сир! Зекс редутен… — и тотчас по-русски: — Редуты, счетом шесть, готовы к немедленному действию.

— Вижу, Людвиг. Нет слов, до чего споро. А вот и Айгустов. Ну чем порадуешь, бригадир?

— Усиленные белгородские роты с пушками введены по всей линии! — коротко доложил тот, вскинув руку к треуголке. — Солдаты завтракают гречневой кашей.

— Тоже дело!

Шереметев подслеповато щурился то на восток, то на запад, старчески покряхтывал.

— А не обойдет, свей-то? — спросил он.

— Чащобами да оврагами? — Светлейший иронически присвистнул. — Там капральской палкой не больно размахаешься… Фуллблудсы, чистокровные, может, и не сбегут, ну а про-о-о-очие… веером!

Багроволицего, под хмельком, Рена занимал другой вопрос: будут ли шведы атаковать, узрев понастроенное?

— Почти весь хлебушко, что в округе водился, поприели, — возразил Репнин. — А голод не тетка.

— Еще как, попрут зверем! — Петр задумчиво покусал ноготь, кивнул Меншикову. — Сколько под командой Рена и Боура? Четыре бригады? Ставь за редутами, впритык. Вот тебе и вторая стена, в довес к первой. А сам надзирай «фарватер» из конца в конец, будь готов подкрепить любое стесненное место.

— Пехотинцев бы немного все-таки, — сказал Боур.

Меншиков с легкой укоризной покосился на него: дескать, откуда оторопь, любезный командир? — заносчиво тряхнул головой, осыпав пудру с завитого парика.

— Управимся. Думаю: час-полтора, и кавалерия все дело решит. Понятно, вкупе с гренадерами и пушкарями!

Петр не ответил, пристально глядя перед собой. Кажется, спроворено все как надо, но что-то знай беспокоило, обдавало сердце колким холодком.

— Преграда пористая, замечаете? — слетело с губ. — Тонковато, линейно.

Алларт, опешив, хлопал глазами. Ведь сам государь повелел за одну короткую ночь совершить неимоверное, почти невозможное и, если откровенно, до сих пор не очень-то усвоенное головой.

— Да нет, чудак, никакой твоей вины, — успокоил Петр, уловив замешательство инженера. — Тонковато, говорю, прошьют за милую душу.

Снова умолк, и надолго. Почему-то представился ему воочию Котлин-остров: укрепляли берег, подымали бастион за бастионом, а море надвигалось бурливой лавиной, дробя все на своем пути, и одно выручало всякий раз — бревенчатые, нашпигованные каменьем откосы, далеко вынесенные в залив…

Он шумно потянул уже нагретый солнцем воздух.

— Судя по всему, бог, а точнее мой брат Карлус дарует нам не только утро, но и полдень с вечером. Займем их сполна. Ты вот что, инженер-генерал, протяни-ка еще редута четыре. Не обок с теми, готовыми, а вразрез, повдоль полтавской дороги. Встречь шведу, разумеешь? Да пикеты отправь подалее, чтоб король загодя не раскусил!

За спиной прошелестел тихий говор. Алларт с видимым усилием соображал, что к чему.

— Это… это в корне противоречит законам военной науки, ваше величество! — Он испуганно распахнул белесые глаза. — Редуты в полевом сражении?! Ни у Вобана, ни у Кугорна, ни у Функа, величайших светил фортификации, нет на сей счет ни единого…

— Милый Людвиг! Многое в эфире вьется, неопознанное, но дорогое. Поймай за хвост, приручи!

Меншиков поморщился с досадой. Ну сделали, по приказу мин херца, шесть поперечных от леса до леса — куда ни шло, тем паче, их и военный совет утвердил, — а зачем редуты продольные? И не утерпел, бросил в сердцах:

— Главное слово за палашом, в чистом поле. На кой загородки лишние? Запутаемся, чуть враг наступит, своей собственной коннице ноги переломаем… А всего хужей ротам на большаке. Стиснут, и не пикнешь!

Он повернулся к Шереметеву — не его ль затея, из дедовских, напрочь позабытых?.. Однако тот и сам был явно огорошен приказом Петра. Перехватил взгляд Меншикова, слегка развел руками. Дескать, не нам грешным постигнуть ход его высокомудрой мысли, как всегда нежданной-негаданной, и спорить напрасно, поверь… Но вообще-то фельдмаршал вел себя куда спокойнее, чем полмесяца назад, в канун государева прибытия, — это Меншиков подметил сразу.

Петр молчал сердито, угадывая, какие сомнения одолевают ближних. Ничегошеньки не усекли, черти! Швед крепко по ровному ходит, он как стальная пружина, вековой дракой спрессованная. Взыграет — простыми средствами не остановить. Надобен к той силе, а особливо к ее страшенному первому рывку, особый ключ, удар за ударом в нарастающей череде… Ах, брудер, брудер, сообразительный ты малый, а тут недопер. Говоришь, стиснут? Знаю, придется туго, но ведь и король обломает свои острые клыки. Обойтись одной-единственной линией, как при Нарве, в семисотом? Покорно благодарю. Тогда-то мы и свяжем себя по рукам-ногам, а Карлус пройдет, где ему заблагорассудится.

— Ступай, Людвиг, — сказал он твердо. — Бери кого надо под свою дирекцию. Потом разберемся, кто прав.


После осмотра редутов Петр прилег было, — намотался, встав спозаранку, — но куда там! И лагерь шумел, звенел, рокотал, и наседала жарынь каленая, и в голове знай молоточками выстукивали неотвязные мысли. Думалось о многом враз: о далеком-далеком Парадизе, о грядущей битве, о Катеньке, вновь не порожней, и — странное дело — о себе…

Что ж он такое, к чему стремится? Прославить себя, обессмертить имя свое — только ль и забот? Конечно, и это подмывает, как ни скрывай, ни таись, а вникнешь — есть во сто крат более важное. Да, она — земля-матушка, что распростерлась из края в край на тыщи верст… Подчас казалось; все вокруг — до малой деревеньки, до последнего человечьего вздоха — направлено к исполненью его непререкаемой монаршей воли. Он, помазанник божий, превыше гор, и Россия — у его ног, ершистая, непокорно-послушная. Но вот — в крутеже дел, событий, схваток — блажь как бы стиралась начисто, и снова перед глазами, в помыслах и в сердце была она, Россия, звезда путеводная, ради которой стоило жить и если потребуется — умереть, отдать по капле собственную кровь. Да, одна она, и сам он в шеренге других, пусть первый, но не единственный, подвластный ее немому зову…

«Эка, разобрало. Спать, спать!» — решил Петр, но тут же привстал:

— Макаров, подь на минуту.

Кабинет-секретарь возник неслышной тенью, сел, достав из-за уха перо, склонился над бумагой.

Петр озорно усмехнулся.

— Готов? Давай-ка свадебкой князь-папы займемся. Перво-наперво реестр: кому в чем быть. Жених — в кардинальском, по чину, кесарь — в царь-давыдовском, при желтых звездах. Написал? В платье гамбургском бурмистерском — Меншиков, Апраксин, Брюс. В китайском — Головкин, Петр и Дмитрий Голицын. В венском, с черными гудами — Репнин, Мусин-Пушкин, Савва Рагузинский. Скороходское — Шафиров, Левольд, Григорий Долгорукий (балалайки). Арцибискупское — Салтыков, Стрешнев, Бутурлины (роги гнутые). Турское — Петр Толстой, Бестужев, кто-нито еще (тулумбасы). Рудокопное — барон Лос, Фалк, Ягужинский, Макаров (скрипицы). В пастушьем немецком, при флейтах — посланники и резиденты, кои посговорчивее. В терликах — Михаил Глебов, Лихарев, Львов, Петр да Никита Хитровы — без игр, поскольку от старости не могут ничего в руках несть! Теперь женские особы… Да, пока не забыл. Приглашенье поручить заикам отборным, пункт наиважнейший! — подчеркнул Петр. — Итак, дамы. Екатерина Васильевская — во фрисландском, обе царицы — в польском, царевны, а також княгиня Меншикова и госпожа Брюс — в гишпанском. Сам я — пометь — матросом, у Зотовых стремян. А вот невесту в какое обрядить? — задумался он.

Макаров повздыхал стесненно-грустно: дескать, время ли занимать голову столь мелкими предметами? Отложи их на потом, ничего не изменится… Петр встопорщил усы.

— Дубина по тебе сохнет, герр секретарь! — кинул сердито, но диктовка, видать, поприелась и ему, тем более у входа кто-то ждал, рассыпал шпорами нетерпеливый звон. — Спрячь, бог с тобой, только не плачь… Эй, кто там?

Кланяясь, вошли Борис Петрович и Меншиков, за ними — князь Куракин, перегнутый чуть ли не пополам.

— Что нового, камрады?

— Прости, государь, — отозвался Шереметев. — Не знаю, с чего и начать… Унтер семеновский, бранденбуржец, убег до Карлуса. Час-другой тому…

Петр привстал с походной кровати, глядя на Куракина страшноватым взором, — тот попятился.

— Спасибо, шеф полка, огромадное спасибо. Вот они, колики-то, куда выперли… Говори-рассказывай!

— Дак… сперва в лагере, средь новобранцев отирался, со спросами лез… А потом к аванпостам дальним, по своей воле. Побыл у казаков Палия, вперед выехал, вроде б на рекогносцировку, и… — Куракин пришибленно опустил голову.

Петр — в длинной, до пят рубахе, парусиновом колпаке — вскочил, сунул ноги в стоптанные шлепанцы, заходил туда-сюда, бросил вполоборота:

— Что за сим последует? Какая может быть слабина? Думайте, архистратиги, думайте!

— Разве о калмыках передаст? — предположил светлейший, сдувая с пламенного обшлага одинокий конский волос.

— И слава богу. Только ускорит королевский выход в поле. Что еще? Быстрее, быстрее!

— Редуты, ясное дело, вспомнит.

— Знает лишь о поперечных. Новые работы ему неведомы.

— А о рекрутских полках забыли? — встрепенулся фельдмаршал и тотчас, как всегда, отвел свою догадку: — Да нет, нет. Что шведу в них? Пыль, серая скотинка.

Светлейший согласно покивал, медленно пропустил завиток роскошного парика сквозь холеные, унизанные перстнями пальцы, замер, обеспокоенный.

— Ты сказал — серая? В том и гвоздь!

— Ну? — прекратил ходьбу Петр.

— Меж синих да зеленых строев отличка будет разительная!

— Верно! В тактике ему, лешему, равных нет… Ударит по серому сукну, всенепременно!

Шереметев в испуге поднялся и снова сел.

— Новобранцев-то назад бы отвесть, недолго и до греха… — пробормотал он.

— Отвесть — ума не надо, а вот шведа вокруг пальца обвесть… — Петр подмигнул светлейшему. — Помнишь машкерад нарвский? Твоя была затея!

— Думаешь учинить подобное и теперь? — заулыбался Меншиков.

— С несколько иным поворотом… Борис Петрович, назови мне полки покрепче.

— Лейб-гвардия, государь.

— Она приметлива слишком. А из напольных?

— Бутырский, Лефортов, Новгородский…

— Вот, в самый чок! Я их видел, новгородцев-то, в юрьевском деле. Хороши… Словом, так: под покровом темноты обрядить в сермягу и — обок с гвардией!

Он повеселел, впервые ровно посмотрел на затаившего дыханье семеновского командира.

— Эх, шеф, шеф… Ладно, готовься в путь, поедешь в Рим, оттель в Гаагу… Неспроста сказано — всякому свое!

Куракин растроганно шмыгнул носом.


предыдущая глава | Только б жила Россия | cледующая глава







Loading...