home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

Loading...


7

Краснощекий плотный человек развалисто шагал по замкнутому валами квадрату, сипел трубкой, стиснутой в крепких зубах. На шее вместо галстука болталась продымленная узорная косынка, гвардейский кафтан торчал коробом, застегнутый кое-как. Молоденький командир гренадерской роты, будто привязанный, вился вокруг незнакомца, сыпал почтительной скороговоркой:

ных площадок. Всего их будет несколько, ибо неизвестно, с какой стороны последует атака. Для фузейной стрельбы через бруствер, осмелюсь обратить ваше внимание, устроен банкет!

— Ну а вся штуковина, значит…

— Редут! — подхватил поручик. — Временный сторожевой укреп!

— Ага, сторожевой… Теперь его, стало быть, к батальному действу приладили? — усмехнулся незнакомец и с силой потопал, словно проверил квадрат на прочность. — Не качнет? Шторм сбирается презнатный, на все девять баллов. Чую потрохами!

— Сам вал — две сажени, ров — полторы, итого — три с половиной! — частил молодой офицер. — Можете представить себе свейскую озабоченность при виде хоть одного редута, а их — десять, считая недостроенные, кои призваны анфилировать большак!

Выплясывая посреди барбета, пушкари с интересом прислушивались к разговору.

— Чего ж он стелется? Перед кем? — недоуменно спросил Макарка, останавливая круглые глаза на артиллерном капитане. Филатыч помалкивал, затаив улыбку под сивыми усами.

— Гранодир передавал: дескать, бас, — ввернул Пашка.

— Никак певчий?

— Корабельный мастер, балда осиновая! — не утерпел Иван Филатыч. — И какой! На что иноземцы в тех делах насобачились, а рядом с Федосеем Скляевым — щенки!

— Поди, высокого роду-племени?

— Ага, батюшка тремя дворы владел.

— Теперьча, небось, нос от прежних друзей отвернет. Эвон где летает!

Но мастер сам подошел к Ивану Филатычу, сгреб в охапку, легко оторвал от земли.

— Ах ты, старый громобой! Ищу, ищу, а он под боком, и ни звука… Ниеншанц не позабыл? А Ключ-город? — Он оглянулся: командир усиленной белгородской роты стоял как на параде, с треуголкой у локтя. — Спасибо, дружок. Внес полную ясность! — И артиллерному капитану: — Офицерство-то новое, доморощенное, а? Не в пример кое-кому… На соседнем укрепе, недавно, встречает майор фон Фок, дубина дубиной, по-нашенски ни бельмеса. Я с ним по-голландски — хлопает ушьми, по-аглицки — та же картина. Мы, дурачье русское, тумкаем и так, и сяк, а он будто полено проглотил. Нихт ферштеен, и баста! — Скляев посмотрел вокруг. — Хожу и диву даюсь, ей-пра. Экое отгрохано!

— По чертежам господина бомбардира, собственноручным!

— Он умеет! — подтвердил Федосей. — Иной раз, понимаешь, и меня припирает к стене!

— Какими судьбами сюда?

— На коленях упросил Петра Алексеича захватить с собой. Этак и война промчит, говорю, без дымка порохового!

— Ноне испробуешь, поверь слову.

— Ну-ну… — Федосей оперся о палуб, скосил глаза на солнце. — Матушки-светы, адмиральский час! Ничего крепенького не найдется? У-у, ром… богато живете, краснокафтанные!

«Бас» одним махом опрокинул полсулеи и даже не поморщился. Артиллеры заулыбались: ай да глотка!

Чей-то вскрик оборвал беседу. Толпой высыпали на вал, — к редутам всей шириной поля подходила в колоннах кавалерия, строилась невдалеке. По расцветке знамен, по гербам, — то крест с лавровой ветвью, то сабля под короной, то двуглавый орел, то архангел, поражающий змия, — узнавали вологодцев, астраханцев, москвичей, архангелогородцев… Только вот питерцев отправили неведомо куда. Как Савоська ни высматривал памятного белого знамени с разлапистыми якорями, — его не было.

— Поди, в резерве, — предположил Пашка. — Ингерманландцев и киевцев, глянь, тоже нету.

С левого фланга конницы наплывал приветственный рев, — ехал кто-то из высокого начальства.

— Государь со светлейшим, — безошибочно угадал Филатыч. — А ну, расчеты, в ружье!

Точно такую же команду подал юный белгородский командир. Звякнул штык о штык, вполголоса выбранился капрал, грозя кому-то кулаком, и все утихло.

На узкое пространство меж редутами и кавалерией вырвался длинный генеральский поезд, в очах зарябило от золотого шитья.

— Здорово, архангелогородцы! Здорово, гранодиры и пушкари! — долетел звучный государев басок.

— Вива-а-а-а-а-а-ат! — раскатилось оглушительное.

Петр уткнулся в исписанную вкривь и вкось бумажку, с досадой скомкал ее, затолкал в карман.

— Воины, товарищи мои! Вот и наступил час, который решит судьбу России… Ни на миг не должны вы помышлять, что сражаетесь за Петра, — но за государство, Петру врученное, за род свой, за отечество, за православную нашу веру. Не должна вас также смущать слава неприятеля, якобы неодолимого, коей ложь вы сами, победами над ним, неоднократно доказали. А о Петре ведайте, что жизнь ему не дорога, только б жила Россия во славе и благоденствии!

— Вива-а-а-а-а-а-ат!

— Подтверждаю указ, данный полгода тому, пред левенгауптовой баталией. Если кто с места сойдет — почтется за нечестивого, а кто хребет покажет — уравняется с врагом!

Далеко окрест разносились Петровы слова, и каждое тугим ядром било в сердце. На что пушкари — народ бывалый, огнем пропеченный, в сорока водах купанный, — и те застыли в сдержанно-суровом восторге.

У Савоськи Титова, спокойного с виду, пресекалось дыхание. «Только б жила Россия!» — сказано-то как. Будь рядом Ганька — не преминул бы вставить поганое, вроде: аль сгоряча ляпнул, кат всесветный, аль со страху, аль тонкая сатанинская игра… Севастьян тряхнул головой. Нет, изнутри вырвалось, выношенное годами, болевое, первозданно-человечье, — ни прибавить, ни убрать.

Радость вспыхнула и угасла. «Кланяйся своим на Можае!» — помнится, велел бомбардир. А кому — своим? Лапотным, подъяремным, безысходной тоской придавленным? И он словно посмотрел на себя их строгими глазами. Смирился, мать-твою-черт, или нос под хвост? Не то, совсем не то. Постиг многое, прежде укрытое за семью замками, принял как свое — верней будет…

— Равняйсь! — подал команду Филатыч.

— Тихо, капитан, тихо.

На укрепление взошел генерал Брюс, приотстав от государевой свиты, зорким взглядом окинул пробаненные пушки, пирамиды ядер, вместе с Иваном Филатычем заторопился к недостроенной линии, что легла вдоль полтавской дороги.

Павел Еремеев сокрушенно вздохнул.

— А ведь не поспеют пионеры-то. Уйма дел!

От реки, заслоненной густыми гривами зелени, потянуло вязкой сыростью, кое-где в лесных водороинах забелел туман. Понемногу смеркалось.

Иван Филатыч вернулся на редут в темноте, извлек походную суму, помедлив, сказал Титову:

— Ну, сержант молодой, командуй тут один. Мне с Павлом Еремеевым и бомбардирами — вперед, Брюс повелел.

— Там же… голое место! — вырвалось у Титова.

— Указ есть указ. — Капитан обнял Севастьяна и Макара, потупился. — Надеюсь, не подведете старого — «потешного», не вгоните в краску… Будьте здравы!

Можаец неотрывно глядел ему вслед. Все походы вместе, с подмосковных полей начиная, сколько испытано, переговорено… Вот появись вдруг батя родной, а отсель позови преображенец, ей-ей, не знал бы, к кому первому кинуться… Он смахнул непрошеную слезу. Никогда еще не было так тоскливо: даже в астраханскую кромешную ночь, даже летом семьсот пятого, когда проходили Можайск, и до дому оставались считанные версты!

Он пересилил тревогу, в который раз нынче обошел орудия. Пушкари — в сапогах, наглухо застегнутом кафтанье, при портупеях, — разлеглись у колес, храпели взапуски.

Что-то перелетело через вал, заставило вздрогнуть. Савоська приподнялся над бруствером, свесил голову вниз — на краю рва темнела маленькая фигурка, подавала нетерпеливые знаки. «Эй, есть кто живой?» — донесся негромкий девичий голос.

Титов оторопел.

— Дуняшка, ты? Это… ты?

— Подал бы лесенку, чем приставать со спросами!

Он быстро спустился в ров, сказал сердито:

— Ну и всполошная. Тут пульки запоют вот-вот, бой грянет… — и помягчал самую малость. — Ладно, будь гостьей, входи.

— А я не одна. Со мной, ха-ха, мешок.

Веселая! А что ей, под крылом седача-майора? Будто за каменной стеной. Да и тот не в проигрыше: экая благодать посетила в преклонные лета… У Савоськи неудержимо задергало бровь.

Она юрко взобралась наверх, одернула подол, присев, с улыбкой пригляделась к Титову.

— В сержанты вышел — правда ай нет? А галун доселе в кармане? Давай, примечу.

— Потом, после… Что в мешке-то?

— Хлебом разжилась, тутошние молодицы напекли.

— Стоило ноги трудить…

— Беда с вами, солдатами. Точно рехнулись, ей-богу. — Дуняшка вздохнула, подперлась рукой. — Вот и государь за день маковой росинки в рот не взял… Мыслимое ли дело!

Невдалеке поднял вскосмаченную голову Макар.

— Стрекоток будто знакомый, — прохрипел спросонья. — Погодь, погодь… И впрямь ты, ведьмочка милая. С чем до нас?

— Угадай!

Макар чутко повел носом, обрадованно подскочил, выдернул широкий, в обхват каравай.

— Ай да вологодочка, ай да гвоздь.

— Тесаком, бестолочь, не ломай.

— Слушаюсь, господин провиантмейстер! — шутейно изогнулся Макарка. — Прикажете разнесть?

— Не торопись, — удержал его Титов. — Нам довольно и двух, остальные передай гранодирам.

— Надо ли? Как-никак сто двадцать пастей. Умнут, не поймут!

— Я тебе что велел?

— Есть… караваи съесть! — вытянулся рязанец.

Пушкари и гренадеры вскидывались ошалело, пластовали хлеб, жевали взапуски, запивая водой. Дуняшка медлила, не уходила, знай смотрела сквозь мрак огромными глазами.

— И ты б закусил… Шкелет-шкелетом! — Она провела горячей ладонью по Савоськиной щеке, он отклонился. — Тебе… не страшно?

— А-а, наплевать, — глухо сказал он. — Ты дуй-ка в ретраншемент, не то майор осерчает… Иди, ради Христа, не мотай душу!

Она вдруг припала к нему, затряслась в горьком плаче.

— Обижает, что ль?

— На переправе… позавчера…

— Ну? — недобрым голосом справился он.

— Застрелен пулей… А ведь за отца… второй год, как батяня помер…

Лишь несколько слов и было, но за ними такая глубь, такая прозрачная светлина, что Севастьян оцепенел… Чего-чего не нагородил в мыслях, копя по крупице злость, а другие добавили, и вот все повернулось неожиданной стороной.


предыдущая глава | Только б жила Россия | cледующая глава







Loading...