home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

Loading...


10

Меншиков ловко спешился, подал знак, и его усачи, подбегая вереницей, принялись кидать к царским ногам вражеские штандарты. «Ровнехонько десять!» Петр увидел радостную, от уха до уха, улыбку светлейшего.

— Что ж, с викторией тебя?

— С небольшенькой. Сию минуту приведут кое-кого… — Александр Данилович загадочно посмотрел на Шереметева. — Давний твой знакомый, фельдмаршал!

Тот быстро подался вперед, щеки вспыхнули сизым румянцем.

— Неужто Левенгаупт?..

— Нет, пока Шлиппенбах, и с ним тыщи полторы кирас. Кои пардон запросили.

— А остальные?

— Кто полег, в знатном числе, кто к Россу отскочил. А сей ирой в королевских шанцах укрылся! — Меншиков поиграл бровью. — Не уйдет и он. Ренцелю с Генскиным велено атакировать немедля… — Князь вспомнил о чем-то, хохотнул. — Возвращаюсь в лагерь: что такое? Сбоку еще каре ихнее, спиной к нам. Выясняю: корпус резервный… Я его тэрсь — он и лапки кверху!

На осунувшееся лицо Петра опустилась тень.

— А здесь дела… как сажа бела. Два укрепа отдали, не уступить бы всю линию, — прогудел он затрудненно и смолк: наискось горловины мчал Ушаков.

— Господин бомбардир… — адъютант замялся. — Пулей в бок ранен генерал-поручик Рен. Отнесен в беспамятстве… Команду принял Родион Христианович Боур!

Вокруг приглушенно ахнули.

— Тяжко там? — спросил Петр.

— Спасу нет. С кирасирами и рейтарами — куда ни шло. Фузилер одолевает…

Ближние в тревоге обступили Петра.

— Эва солнце-то поднялось — к семи, — а сеча не унимается. Потеряем лучшие бригады… Чего доброго. И пехота досель в ретраншементе, окромя нескольких полков. Напрет король всеми силами — угодим в западню!

— Их еще собери, силы-то. Раскидались веером… Но с конницей у редутов надо решать, вы правы. — Петр взглянул на гвардионцев. — Кто-нибудь лети к Боуру, пусть отходит к северным высотам, да чтоб они ему во фланг были, а не в хвост. Утеснится под них — беда!

— Есть!

Румянцев пришпорил коня, взяв с места в карьер, бесследно пропал в дымной кутерьме. «Оторвется ли Боур, кинется ли король вдогонку? — мелькнуло у Петра. — Кинется всенепременно. На том всю войну едет, черт прыткий!» Он посопел, оглядываясь. Шесть полков пехоты, по три с каждой стороны, укрыты за рогатками, вне укреплений. Если б швед, проткнув где-то редутную цепь, вознамерился атаковать главный лагерь, — те самые полки могли бы тотчас ответить ему… Западня? Спиной к реке стоим? А как иначе прыткого на штурм подвигнешь, особенно теперь, с утратой им двух его колонн?

Александр Румянцев, передав приказ, мчался обратно.

— Первая бригада пошла… Генерал Боур со второй и третьей. Четвертая в арьергарде! — отрапортовал он.

— А те? Те что делают?

— Наседают по всей горловине… — Румянцев поперхнулся. — Гвардия Карлуса движется в обтек, через Будищенскую дебрь!

— Ну ей до нас идти и идти. А без нее не та сила у шведа…

— Ясно-понятно, — согласился светлейший. — Только бы Родион Христианович не сплоховал…

Пыль, взбитая множеством копыт, перемешанная с пороховым дымом, катилась гигантскими волнами. Лишь по знаменам, которые изредка мелькали тут и там, да по обрывкам команд: «Равняй линию! Ступай быстрее!» — можно было угадать, где находится сейчас авангард русской кавалерии, а где — ее основные силы.

Плотная завеса поредела малость и снова начала густеть, взвиваясь высокими бурыми всплесками. Надвинулись иные шумы: беспорядочный треск фузей, звон палашей, сабель и шпаг, вскрики и стоны. Из круговерти выскакивали лошади без седоков, дико всхрапывая, уносились прочь.

— Видать, свей на хвосте висит! — взволнованно переговаривались на валах ретраншемента. — Вцепился мертвой хваткой!

— Передайте Боуру: пусть не мешкает! — велел Ментиков. — Остановить врага атакой, оторваться в единый миг!

И вот, наконец, долгожданное:

— Арьергард Боура минует укрепленный лагерь!

— И те следом идут, — сквозь зубы кинул Брюс.

— Ага, вслепую.

У Брюса, чье олимпийское спокойствие вошло в поговорку, вырвалось бранное слово. Петр удивленно посмотрел на него.

— Ты что? Ай напекло?

Тот сердитым жестом обвел выстроенные вдоль вала пехоту и артиллерию.

— Семьдесят пушек наготове с утра. Жаль трудов… коту под хвост!

— Ну-ну, поостынь. Главное действо впереди, — сказал Петр, чувствуя, как волнение сотрясает и его душу: конница у горы, свей — вот он, что ж дальше-то? По всем прикидкам явствовало — на немедленный штурм король не осмелится, больно крепко досталось ему, но чем черт не шутит… Не попасть бы впросак!

От реки набежал ветер, пыль с гарью отнесло в сторону, и перед юго-западным фасом ретраншемента — в каких-то ста саженях — возникло правое крыло шведского войска, разгоряченное погоней, перепутавшее конный и пеший строй. Впереди кто-то рослый, со шпагой в руке, раскатывался повелительным басом.

— Товсь! — Брюс выждал мгновение, отрубил: — Батареями и плутонгами… пали!

Громовито бабахнули медножерлые — едва ли не половина вновь созданного пушечного полка; зачастили мортирцы государевой бомбардирской роты, рассыпался бой мелкого ружья. Шведы, в упор обожженные картечью, ослепленные разрывами гранат, опешили, сгрудились, подпираемые задними рядами. И еще не умолкло эхо в перелесках, как ударил очередной залп, длиннее первого. Сотни тел в блекло-синем и голубом испятнали подступы к валу… Недавние преследователи, исторгнув дикий вопль, врассыпную покатились на тот край поля. Какое там атаковать недобитую русскую кавалерию, унести бы своя ноги, и подальше, куда не достает огонь петровского ретраншемента, который вдруг выплыл крутыми откосами в двухстах шагах… Скорее прочь, скорее в спасительный Будищенский лес, где темнеет квадратами королевская гвардия…

Вдогон, с вала, тоже несся рев — удивленно-радостный, торжествующий. Солдаты улюлюкали с присвистом, подкидывали вверх треуголки, тузили друг друга кулаками. Ай да мы, расейские, ай да врезали кой-кому — навек закается переть в нашенские пределы!

— Вот это фейерверк! — звучно рокотал голос Петра. — Два раза только и видывал такое: под Нарвой да при Лесной… Спасибо, Яков… Спасибо, чертушко!

Петр смахнул веселую слезу, навострился вслед бегущим.

— Кто это был, посередь бучи, осанистый?

— Воевода рижский, Левенгаупт… — У Шереметева быстро-быстро задергалось левое веко.

— А об чем надрывался, если не секрет?

— «Усилие, одно усилие!» — перевел всезнайка Алларт.

Петр глянул на солнце, вставшее над купами дальних деревьев, посерьезнел.

— Что ж, Борис Петрович, выводи кор-де-баталии, как диспозицией определено. Самое, понимаешь, время! Да вели рекрутам прибрать всполье. Мертвых покуда в ров и ветками прикрыть, раненых — в гошпиталь.

Шереметев перекрестился.


Нестерпимо, невесть отчего, саднило темя. Севастьян Титов притронулся — всклокоченные волосы до загривка в засохшей крови… Поискал глазами шляпу. Она валялась у ног, в блин растоптанная сапожищами, и по ней рваный росчерк. Поди, зацепило осколком бомбы, посланной шведами с дальнего взгорья. Но когда, когда?

Он оглядел черные, в подтеках, лица пушкарей, усмехнулся. Вот тебе и когда… Считай, в любую минуту из тех, что пролетели пестрой, немыслимо перекрученной чередой.

Горловину меж лесами сковала тишина. Враскид лежали вокруг редутов тела в серо-голубом, синем и темно-зеленом, и не верилось, что совсем недавно они бешено мчались друг на друга, резали, кололи, рубили… Многое переменилось и здесь, в квадрате, замкнутом бурой насыпью. На передней площадке скособочилось искореженное взрывом орудие, одно из двух, поодаль застыли убитые гренадеры и артиллеристы: крайний, с пушком на смуглых щеках, приник ухом к земле, будто прислушивался к чему-то… В северном углу слабо пристанывали раненые, и среди них поручик, изувеченный тесаком во время третьего приступа, — команду над ротой белгородцев принял корабельный «бас» Федосей Скляев.

Обок с Севастьяном, на куче ядер, сидел непривычно тихий Макар, встряхивал копной продымленных волос, вздыхал. И без конца, как бы удивляясь, повторял:

— А ведь устояли. Устояли, мать-твою-черт.

— Большой ноне день, — обронил Федосей Скляев, окутанный табачным дымом. — Для каждого.

— И для свея, что ль? — поддел рязанец.

— И для него, если угодно. В смысле: ах, зачем ты меня, матерь, на свет родила!

— Эка! — Макар зареготал весело, но, проследив Савоськин взгляд, прикованный к головным укрепам, враз погрустнел. — Господи, боже мой. Вот горе-то… Дозволь сбегать, а, сержант? Я по-быстрому.

— Некого там искать, — сдавленным голосом кинул Титов. — Гарь, да пепел, да…

— Сержант, разреши!

— К орудию! — велел Севастьян, наливаясь каленым огнем.

— Ты чего, с цепи сорвался?

— Не я — они! Мало им дали, опять идут…

На предполье, час тому назад занимаемое драгунами Рена и Боура, наезжали от западного леса крупные партии кавалеристов, одетых в синее, над ними плясал хвостатый бунчук, увенчанный серебряным копьем.

— Ей-ей, перевертыши-мазепинцы… — определил Скляев, глядя из-под руки. Он косолапо зашагал вдоль бруствера, созывая солдат, вернулся к пушке. — Командуй, Севастьян.

Тот напряженно следил за мазепинской конницей. По всему, одним-двумя выстрелами не обойтись, едут густо, уверенные, что приберут редуты голыми руками…

— Тащи заряды, какие в погребе, — приказал он Макару.

— А чем посля воевать? Пропадем ни за грош…

— Ну сперва пес — Мазепа сдохнет, с господами новоявленными… Тащи!

— Умри, а отбей, — поддержал сержанта Скляев. — А то и зелье сохранишь, и без головы останешься… — Он слегка потеснил заряжающего, ловко посовал прибойником в стволе, ухватил мешок с гремучей картечью. — Когда-то и я запузыривал… — дым стоял!

— То ж на воде…

— Море иль суша — принсип сходный… Как, сержант, не рассолодел меж строительных дел?

— Хоть сейчас в канониры… — Севастьян оторвался от прицела, встал, взмахнул рукой. — Пали!

Картечь с визгом окатила передний загон, подобравшийся чуть ли не вплотную. «Осели… Заряжай!» Одиночный выстрел как бы всколыхнул всю редутную цепь, — грохот орудий тяжело потряс поле.

— Белгородцы-ы! — крикнул Федосей.

Те не промедлили: фитилями, стиснутыми в зубах, подпаливали гранаты, отставив ногу, с силой швыряли поверх вала. Дым столбом, перекатный треск, отчаянная ругань… Когда сутолочь развеялась — мазепинцы были далеко, нахлестывая коней, неслись к логовине, где сквозь марево проступали королевские порядки.

— Называется: укусили пробой! Только в той ли стороне дом-то? Свои супротив своих… — Макар задумчиво пошмыгал носом.

— Ты прав: лупанули, а радости никакой, — заметил Севастьян.

Из перелеска — восточнее дороги — вытягивалась русская кавалерия, примыкая к пехоте, что под стук барабанов строилась перед лагерем. Близ редутов появился Меншиков, звучно спросил:

— Эй, на третьем… Кто командир?

— Вроде бы я, ваша светлость, и вот еще Севастьян Титов.

— Федосей, черт! А я все думаю: кто пуляет, аж небу жарко… Ну, молодцы! — Он весело подмигнул. — Кобылин, распорядись: по чарке вина каждому — и немедля!


предыдущая глава | Только б жила Россия | cледующая глава







Loading...