home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

Loading...


Мужчины и псы

Племя

Америка всегда боролась с коренным населением. Общество, которое принято называть цивилизованным, с самого начала противостояло жизненному укладу индейцев и пыталось их ассимилировать. За минувшие столетия США стали процветающей индустриальной страной, раздираемой классовыми и расовыми противоречиями, но ее связывал воедино свод законов. Законов, которые хотя бы в теории уравнивают всех людей.

Индейцы жили общинами, где царило равноправие, а решения чаще всего принимались методом коллективного согласия. Личную власть нужно было заслужить, а не захватить, и доставалась она лишь тем, кто был готов ее принять. Несогласные могли сменить место жительства.


Племя

Многолетнее соседство этих двух культур позволяло представителям обеих сторон решать, как им жить. К концу XIX века в Чикаго строились фабрики, в Нью-Йорке росли трущобы, а в тысяче миль от них индейцы сражались с помощью копий и томагавков. Но поразительное число американцев – по большей части мужчин – уходило жить к индейцам.

Белые присоединялись к индейским общинам, вступали в брак с их женщинами и даже порой воевали бок о бок наравне с ними. А вот индейцы крайне редко примыкали к белым. Миграция всегда шла от цивилизации к племенному укладу. И это кое-что говорит нам о человеческой природе.

Западным мудрецам оставалось только гадать, почему их общество так явно отвергают.

Бенджамин Франклин писал в письме к другу: «Когда ребенок индейцев воспитывается среди нас, то он изучает наш язык, приучается к нашим обычаям. Но если ему доведется отправиться навестить свою родню и пообщаться с ними, то его будет уже невозможно убедить вернуться назад». При этом Франклин замечал, что белых пленников, освобожденных индейцами, было почти невозможно удержать дома. «Несмотря на то что друзья платили за них выкуп и обращались со всей мыслимой заботой, пытаясь убедить остаться среди англичан, вскоре бывшие пленники начинали питать отвращение к нашему образу жизни… и при первой же возможности бежали обратно в леса».

Вопрос белых перебежчиков в индейские племена особенно остро встал во время войны в Пенсильвании. Весной 1763 года Понтиак, вождь индейцев оттава, созвал совет племен у небольшой речки на территории нынешнего штата Мичиган. Угроза растущих белых поселений сплотила индейские племена сильнее, чем любой мир и благополучие. Понтиак считал, что с достаточным числом союзников он сможет выгнать белых обратно на старые территории. Среди индейцев были сотни поселенцев, которых взяли в плен и приняли в племена. Некоторые были довольны своими новыми семьями, некоторые – нет, но вместе они представляли огромную политическую проблему для колониальных властей.

Собрание племен координировалось посыльными, которые в день проходили десятки миль и несли дары – вампумы из перламутровых бус и табак – вместе с сообщением о срочном собрании. Узор из бус был таков, что даже отдаленные племена понимали: встреча назначена на пятнадцатый день месяца варения смолы. Группы индейцев стекались к реке и располагались вдоль берегов. Наконец утром дня, который английские поселенцы считали двадцать седьмым апреля, старики пошли через весь лагерь, созывая воинов на совет.

«Они выходили из своих хижин. Высокие обнаженные фигуры с колчанами на спинах и легкими боевыми дубинками в руках, – спустя столетие написал историк Френсис Паркман. – Оттавы, плотно завернутые в свои яркие попоны, гуроны в раскрашенных рубашках, замшевых штанах и с головными уборами из перьев. Вскоре все сели кругом на траве в несколько рядов, являя собой серьезное и безмолвное собрание».

Понтиак был известен своим красноречием, и к концу дня он убедил собравшихся воинов, что на кону стоит будущее их народов. Три сотни индейцев пошли в атаку на английский форт, а еще две тысячи воинов в лесах ждали команды к наступлению. Вначале они попытались захватить форт хитростью, но неудачно. Тогда отступили и вскоре напали открыто, с боевым кличем, неся во рту пули, чтобы было проще перезаряжать оружие.

Эта попытка также провалилась, но вскоре после нее все окрестности стали зоной военных действий. Фактически каждый сторожевой форт подвергся одновременной атаке. Многие из укреплений были захвачены, а их защитники жестоко убиты. Отряды снимателей скальпов прятались в лесах и совершали налеты на уединенные фермы и поселения. Их жертвами стали около двух тысяч поселенцев. Выжившие спасались бегством на восток, пока граница Пенсильвании не отодвинулась.

Англичане отреагировали на это не сразу, но потом были неумолимы. Остатки 42-го и 77-го пехотного полка шотландцев, которые недавно вернулись с войны на Кубе, собрали в бараках и подготовили к маршу на две сотни миль в форт Питт. К ним присоединилось семьсот местных ополченцев, а также тридцать охотников и следопытов из окрестных лесов. Шотландцы должны были защищать фланги колонны, но их почти сразу освободили от этой задачи, потому что горцы постоянно терялись в лесу.

Кампанией командовал молодой швейцарский полковник по имени Анри Буке. В Европе он участвовал в большом количестве сражений и присоединился к англичанам ради карьерного продвижения. Его приказы были просты. Пройти маршем через Пенсильванию, где лесорубы будут расчищать путь для повозок. Укрепить форт Питт и другие осажденные гарнизоны. Пленных не брать. Женщин и детей из коренного населения схватить и продать в рабство. За любой скальп, мужской или женский, срезанный белыми поселенцами с индейских голов, полагалось вознаграждение.

За несколько месяцев армия Буке одолела сопротивление краснокожих. А следующим летом англичане провели кампанию уже в самом сердце индейской территории. Проходя иногда по десять миль в день, армия Буке продвигалась по богатой равнинной местности. Они шли через громадные лиственные леса, открытые саванны, питаемые бесчисленными ручьями и реками. Некоторые из рек имели галечные пляжи, раскинувшиеся на много миль. По ним спокойно могли пройти повозки с провизией для колонны. В лесу практически не было подлеска, и его легко преодолевали и пешие, и конные. Их путь лежал через райские места, и Буке расписывал эти природные красоты чуть ли не на каждой странице своего дневника.

К середине октября Буке достиг реки Маскингам, протекающей по территории индейцев шауни и делаваров. Там он принял у себя делегацию, явившуюся просить о перемирии. Надеясь вселить в них страх, Буке развернул свое войско на прилегающем лугу. Там выстроились солдаты со штыками наперевес, шотландцы в килтах под полковыми флагами, а также жители лесной глуши, одетые почти как индейцы.

Первым делом Буке потребовал немедленно выдать англичанам всех белых пленников. Любая проволочка приравнивалась к объявлению войны. За следующие несколько недель к нему привели около двухсот пленных, больше половины которых составляли женщины и дети. Многие дети были так малы, что и не помнили другой жизни. Некоторые забыли имена, которыми их крестили, поэтому в гроссбухи малышей и подростков записывали как Красная Куртка, Большая Голова, Кривой Рот и Кислая Слива.

Войско Буке сопровождали десятки родственников белых пленников. Но радость европейцев по поводу воссоединения с потерянными родными была омрачена тем, что освобожденные пленники совсем не были этому рады.

Молодые жены индейцев с неохотой представали перед прежними семьями. Дети кричали, когда их отнимали у индейской родни и отдавали людям, которых они считали врагами.

Индейцы, очевидно, очень страдали от разлуки с членами своих семей. Когда армия Буке выступила в форт Питт в начале ноября, многие последовали за колонной. Они приносили родне пойманную дичь, пытаясь как можно дольше оттянуть расставание. Один храбрец из племени минго отказался оставить молодую женщину из Виргинии, несмотря на угрозы ее семьи прикончить его на месте. «Вне всяких сомнений, многие взрослые не желали возвращаться домой, – писал Уильям Смит, современник Буке. – Шауни связали себя узами брака с некоторыми из пленников… и несколько освобожденных женщин впоследствии смогли сбежать обратно в индейские поселения».

Тот факт, что спасенные Буке белые с неохотой покидали приемное племя, поставил под сомнение предполагаемое превосходство западного общества. Было понятно, почему маленькие дети не желали возвращаться в прежние семьи. Однако и взрослые вроде печально известного «белого дикаря» Саймона Герти сами искали убежища у индейцев и даже сражались вместе ними наравне. Как подметил Франклин, множество поселенцев были похищены во взрослом возрасте, но все же отдали предпочтение именно индейцам. А что сказать о мужчинах, которые добровольно ушли в леса и не вернулись домой? Зона поселений белых была полна людей, примкнувших к индейским племенам, взявших в жены индейских женщин и проживших всю свою жизнь вдали от цивилизации.

«Тысячи европейцев стали индейцами, но ни один из аборигенов не стал европейцем по своей воле. Что-то в их общественном строе привлекает и намного превосходит то, чем можем похвастаться мы».

Об этом с горечью писал французский эмигрант Гектор де Кревекур в 1782 году. Эта проблема возникла почти сразу, как европейцы достигли американских берегов. Еще в 1612 году испанские власти с удивлением наблюдали, как около пятидесяти тысяч виргинцев женились на индианках и ушли в их племена. Даже английские женщины открыто и охотно общались с аборигенами. К тому моменту белые пробыли в Виргинии всего несколько лет. Многие из примкнувших к индейцам не были суровыми жителями английских поселений, то были сыновья и дочери Европы, сбежавшие к дикарям.

«Индейские женщины добывают топливо, пекут хлеб и готовят еду. Но, несмотря на это, им живется не труднее, чем белым женщинам», – писала пленница сенеков Мэри Джеймисон на исходе своей долгой жизни. В возрасте пятнадцати лет ее похитили с семейной фермы. И она так полюбила жизнь с сенеками, что однажды даже спряталась от группы искавших ее белых. «Нами никто не помыкал. Мы были свободны и могли работать без всякой спешки. Жизнь индейцев в мирные времена состояла из бесконечных удовольствий», – объясняла она.

В попытке остановить отток молодых людей в леса власти начали строго наказывать всех, кто общался с индейцами. Пуританским лидерам Новой Англии особенно досаждало то, что кто-то из поселенцев мог отвернуться от христианского сообщества. «Если их не остановить, люди будут готовы одичать, бежать в леса и вновь удариться в язычество», – сетовал один из ранних пуритан Инкриз Мэзер в трактате под названием «Рассуждение об опасности отступничества». Мэзер был одним из первых распорядителей Гарвардского университета и всю жизнь пытался объявить вне закона любое пренебрежение пуританской моралью. Но эта битва оказалась бесплодной. Поселения не подчинялись власти церкви и государства, а вне этих рамок люди были склонны делать все, что им захочется.

Очевидно, на природе вести индейский образ жизни было удобнее. Вскоре белые поселенцы начали сбрасывать европейские одежды и открыто подражать людям, которых часто звали «дикарями». Они одевались в оленью кожу и штаны, открывающие зад, а на бедра повязывали миткаль – суровую ткань. Некоторые даже приходили на воскресные службы в таком виде. Девушки в одной церкви однажды так сильно увлеклись этим зрелищем, что священник отругал их за невнимание к проповеди. Мужчины курили табак, носили на поясе томагавки, перенимали индейские языки и обычаи. Они учились выслеживать добычу, тихо и стремительно передвигаться по лесу. Пуритане называли их новые повадки «искусством тайной войны», потому что те нападали исподтишка и поодиночке, вместо того чтобы выстраиваться шеренгами, как оловянные солдатики.

«Мужчины и псы радуются, а бедным женщинам приходится страдать», – написала жена одного первопоселенца в письме своей сестре. Она жаловалась, что ее муж Джордж отказался делать их новорожденному сыну деревянную люльку из досок и велел укладывать его в выдолбленное полено. Единственная рубашка мальчика была соткана из крапивы, а подушка вырезана из дерева. Когда мать сказала, что кожа ребенка покрывается сыпью и язвами от такого обращения, Джордж отрезал, что тяготы лишь сделают его впоследствии хорошим охотником. «Джордж раздобыл себе рубашку и штаны из оленьей кожи, – добавила женщина. – Он дни и ночи проводит на охоте».

Наши современники легко романтизируют жизнь индейцев. Наверное, так же к ней относились и люди вроде вышеупомянутого Джорджа. Но не стоит поддаваться заблуждению. Практически все индейские племена вели войны с соседями и прибегали к совершенно отвратительным формам пыток. Если пленника не зарубили томагавком на месте, ему могли вспороть живот и привязать к дереву собственными кишками, или до смерти зажарить на медленном огне, или живьем скормить собакам.

Впрочем, в те времена испанская инквизиция не покладая рук чинила такое же варварство, прикрываясь именем католической церкви. Еретиков регулярно сжигали заживо, пытали на дыбе, распиливали пополам вдоль или сажали на кол. Протестантская Реформация многое изменила в христианстве, но эти перемены не коснулись его садистских наклонностей. Лидеры ранних пуритан в Новой Англии также славились жестокостью правосудия. Другими словами, жестокость во многом была нормой для той эпохи, и коренные племена Северной Америки не являлись исключением.

Однако что касается всего остального, то с очарованием индейцев ничто не могло тягаться. Охота явно была интереснее, чем возделывание полей, а сексуальные нравы – куда свободнее, чем в ранних колониях. Так, в 1600-е годы мальчики подвергались публичной порке, если их заставали беседующими с девушками, которые не приходились им родней. Индейская одежда была удобнее, индейская религия – менее суровой, индейское общество не имело классов и строилось на равноправии.

Зона поселений в Северной Америке неуклонно разрасталась, и новые поколения первопроходцев постоянно присоединялись к индейским племенам.

Самым заманчивым в жизни коренного народа было равноправие, лежащее в основе всего их уклада. Частную собственность ограничивало только количество вещей, которое можно перевезти на лошади или перенести на себе. Поэтому у них не возникало существенного имущественного неравенства. Успешные охотники и воины могли содержать несколько жен, но, в отличие от современного общества, привилегии редко передавались потомкам. Все мужчины могли заниматься охотой и войной, чтобы повышать свой статус, а женщины ощущали себя свободнее европейских, в том числе в сексуальном плане. Они рожали меньше детей, чем было принято в белом обществе.

Вот что говорила одна белая жительница колоний, попавшая к индейцам: «Здесь у меня нет хозяина. Я равна всем женщинам в племени, делаю, что захочу, и никто меня этим не попрекает. Работаю только для себя, выхожу замуж по желанию и могу по желанию вновь стать незамужней. Есть ли в ваших городах хоть одна женщина столь же независимая, как я?»

Имея эти базовые свободы, члены племен были склонны к исключительной преданности. Белый пленник народа кикапу, известный как Охотник, писал, что ни разу не слышал ни об одном случае предательства, следовательно, наказания за такой проступок просто не существовало. Но трусость каралась смертью, как и убийство соплеменника или любая связь с врагом. Эта простая нравственная черта ставила преданность и храбрость выше других благодетелей и делала сохранность племени практически святым долгом.

Это и был святой долг.

Западное общество весьма озадачено. Его не сильно волнует вопрос, почему жизнь в племени привлекает людей. Тут ответ очевиден. Но почему само это общество так непривлекательно? Ведь нет сомнений, что с материальной точки зрения оно удобнее тяжелой жизни в первобытной общине, не говоря уж о безопасности. Однако чем богаче общество, тем больше времени и сил оно требует от человека.

Возможно, в такой ситуации многим кажется, что свобода – слишком высокая плата за богатство и безопасность.

Одно исследование в 1960-е годы выявило, что представителям народа кунг в пустыне Калахари для выживания требуется работать не больше двенадцати часов в неделю, грубо говоря, они работают на три четверти меньше времени, чем средний городской житель. «Это открытая совокупность сотрудничающих людей, размер и состав которой меняется день ото дня, – восторженно писал антрополог Ричард Ли. – Ее члены каждый день охотятся, добывают пищу, а вечером складывают всю добычу вместе, чтобы каждый из присутствующих получил равную долю… Из-за обязательного дележа и постоянных переездов накопить лишнее имущество… практически невозможно».

Климат в Калахари – один из самых суровых в мире, и кунги до самых 1970-х годов продолжали жить на уровне каменного века именно потому, что никому больше там жить не хотелось. Кунги же так хорошо приспособились к своей среде, что во время засухи жившие поблизости фермеры бросали свое хозяйство, чтобы примкнуть к ним. Потому что собирательство и охота были более надежным источником пищи.

Сравнительно спокойный темп жизни кунгов, даже во времена распрей, ставил под сомнение идею о том, что современное общество подарило людям избыток свободного времени. Увы, оно принесло абсолютно противоположное, а именно бесконечный круговорот: работа, выплата долгов, работа… У кунгов было гораздо меньше имущества, чем у жителей Запада, поэтому они намного лучше управлялись со своей жизнью.

Антропологи считают, что жизнь кунгов практически идентична существованию наших обезьяноподобных предков более миллиона лет назад. Древние люди – это кочевые группы где-то по пятьдесят человек, подобно кунгам. Уровни травм и смертности среди них были высоки. Они не давали доминировать старшим мужчинам, не допускали накопления имущества, проявлений эгоизма. Конечно, временами они терпели голод, насилие и бедствия, но крайне серьезно относились к воспитанию потомства. Очень редко кто-то из них оставался один, каждого из них постоянно окружала компания соплеменников.

Вначале земледелие, а потом и промышленность изменили две основополагающие вещи в человеческой жизни. Накопление личного имущества позволило людям все чаще принимать решения только за себя, и это неизбежно мешало группе прийти к единой цели. С модернизацией общества люди всё больше утрачивали зависимость от каких-либо групп.

Впервые в человеческой истории житель современного города может весь день, а то и всю жизнь провести, сталкиваясь в основном с незнакомцами. Он может быть окружен людьми, но при этом испытывать глубокое одиночество.

Многое указывает на то, что нам тяжело так жить. Да, понятие счастья крайне субъективно, это состояние с трудом поддается измерению, но зато мы можем изучать умственные расстройства. Множество исследований показало, что современное общество, несмотря на почти фантастические прорывы в медицине, науке и технологиях, в высочайшей степени поражено депрессией, шизофренией, отличается плохим здоровьем, тревожностью и хроническим одиночеством. Когда общество разбогатело и переселилось в города, число людей, пораженных хандрой и склонностью к самоубийству, стало расти, а не падать. Богатство не спасает людей от клинической депрессии, а как будто даже подкрепляет ее.

В племенах, чья культура не подвергалась внешним изменениям, трудно изучить уровень самоубийств, потому что исследователи, впервые обнаружившие их, редко занимались этим вопросом. Мы практически ничего не знаем о самоубийствах на почве депрессии в племенах. Например, американских индейцев подталкивали к самоубийству совершенно конкретные обстоятельства. Это, например, нежелание обременять племя в старости, горе из-за кончины супруга, героическая, но безнадежная борьба с врагом или желание избежать мучений при пытках. Племена, сильно пострадавшие от эпидемии оспы, также допускали самоубийство человека, которого страшно обезобразила болезнь. В ранней хронике американских индейцев «Этика суицида: исторические источники» не зафиксировано других примеров самоубийства на психологической почве. Более того, среди индейцев многих и многих племен вообще не случалось самоубийств.

Это разительно отличается от статистики современных обществ, где уровень самоубийств достигает 25 случаев на 100 тыс. человек. В США белые мужчины средних лет в настоящее время кончают с собой примерно в 30 случаях на 100 тыс.

Согласно глобальному опросу Всемирной организации здравоохранения, люди в богатых странах страдают от депрессии в восемь раз чаще, чем в бедных.

У жителей стран с сильной разницей в доходах населения повышен риск развития серьезных расстройств. В исследовании 2006 года сравнили уровень депрессии в Нигерии и Северной Америке. В ходе его было обнаружено, что женщины, выросшие в сельской местности, реже впадают в нее, чем жительницы города. Североамериканские горожанки – самая богатая прослойка – более всего страдают от депрессии.

Механизм кажется простым. Бедным людям приходится тратить больше времени и ресурсов, в результате они селятся тесными коммунами. Взаимозависимая бедность связана с характерными стрессами, и, конечно, для американцев это не идеал жизни, но она куда ближе нам с точки зрения эволюции, чем достаток. Богатый человек, который никогда не полагается на помощь и ресурсы своей коммуны, живет привилегированной жизнью. Но финансовая независимость может привести к изоляции, а изоляция сильно повышает риск депрессии и суицида.

Может быть, жизнь в благополучном обществе и стоит того, но все же за такую жизнь приходится платить.

То, как сильно мы концентрируемся на богатстве, хорошо видно через призму профессии юриста. В 2015 году были опубликованы результаты обследования более 6 тыс. юристов. Оказалось, что карьерный успех, например высокая почасовая оплата или должность в адвокатском бюро, никак не сопоставим с уровнем счастья. В то время как публичные адвокаты, которые имеют куда более низкий статус, чем корпоративные юристы, похоже, живут счастливее. Это согласуется с так называемой теорией самоопределения, которая гласит, что для удовлетворения человеку требуются три базовые вещи: компетентность, самостоятельность и связь с окружающими. Эти ценности считаются «внутренними», и они намного перевешивают «внешние» ценности, такие как красота, деньги и статус.

Говоря прямо, в наши дни в обществе делается больший акцент на внешние, а не на внутренние ценности. Богатство растет, но растут и проблемы с психическим здоровьем. Чем глубже человек погружается в американское общество, тем выше вероятность, что он столкнется с депрессией независимо от его этнической принадлежности. Мексиканцы, родившиеся в Соединенных Штатах, богаче жителей самой Мексики, но они чаще страдают от меланхолии. Им, как и богатым юристам, труднее достичь трех столпов самоопределения: самостоятельности, компетентности и общности, – а следовательно, справиться с повышенной угрозой хандры. Напротив, в религиозной общине амишей уровень депрессии чрезвычайно низок, поскольку многие амиши не соприкасаются с современным обществом, вплоть до того, что даже не водят машины.

В «Журнале эмоциональных расстройств» в 2012 году отмечалось: «Силы экономики и маркетинга создали в современном обществе среду, которая возносит на пьедестал потребление в ущерб благосостоянию. Бывший примат, а ныне человек теперь ужасно страдает от обжорства, гиподинамии, недостатка солнечного света, плохого сна, конкуренции, неравенства и изоляции от общества».

Люди всё сильнее чувствуют, что современное общество и достаток отчуждают их буквально с рождения, и это отчуждение с годами нарастает.

В обществе охотников-собирателей матери почти все время носят ребенка с собой, что характерно и для других приматов. Тактильный контакт необходим, это следует из эксперимента 1950 года, проведенного приматологом Гарри Харлоу. Детенышей макак отняли у матерей и подсадили к двум куклам: уютной «маме» из махровой ткани и «злой мачехе» из проволочной сетки. Но у колючей «злой мачехи» был сосок, выделяющий теплое молоко. Детеныши старались наесться как можно быстрее, а затем бежали обратно к махровой маме, которая была мягкой и казалась заботливой. Очевидно, детенышам приматов жизненно важны прикосновения, близость. Люди – не исключение.

В Америке в 1970-е годы матери поддерживали тактильный контакт с младенцами не больше 15 процентов всего времени. В более раннем, традиционном обществе это расценили бы как издевательство над детьми. Такой же немыслимой показалась бы практика укладывать маленьких детей спать отдельно. Но в 1980-е годы уже две трети маленьких детей спали одни в своей комнате. А в «интеллигентных» семьях – девять из десяти. Мексика, США, Канада – единственные страны в истории человечества, где такое количество маленьких детей спит в одиночестве. Не поэтому ли многие дети сильно привязываются к плюшевым игрушкам и ищут у них общения и утешения. В других странах детей успокаивают взрослые, которые спят рядом.

Многие западные психологи считают, что детей нужно заставлять спать одних, чтобы они научились «самостоятельно успокаиваться». Но люди – это приматы, а они никогда не оставляют детенышей без присмотра, ведь те очень уязвимы перед хищниками. Дети и сами инстинктивно понимают это, поэтому им страшно быть одним в темной комнате.

А вот в Гватемале, в коммуне майя все иначе. Дети засыпают когда хотят и где хотят, у них нет никакой специальной одежды для сна или специальных предметов. В одной комнате с ними живут и спят родители, братья и сестры, а ночью их кормят по требованию. Другое исследование описывает Бали: «Детей учат засыпать как можно быстрее в любой обстановке, в том числе во время музыкальных представлений или при другом шуме, что полноценнее интегрирует их во взрослые общественные занятия».

Современное общество уменьшило роль коммуны и в то же время подчеркнуло роль властных лиц.

Эти две сущности плохо сочетаются между собой, и с ростом одной вторая обычно деградирует. В 2007 году антрополог Кристофер Боэм проанализировал 154 коммуны добытчиков, которые жили как наши предки. У всех был приблизительно равный уровень достатка. А еще было полное отсутствие диктаторской власти. «Группы взрослых мужчин не терпят тех, кто доминирует, унижает или очерняет других. Охота на крупную дичь требовала совместной, групповой дележки мяса», – отметил Боэм.

Поскольку первобытные добытчики крайне мобильны и могут легко перемещаться между разными коммунами, власть практически невозможно навязать тем, кто не желает ее. Но даже без этого мужчины, которые пытаются захватить контроль над группой, часто сталкиваются с сопротивлением других мужчин. Очевидно, это древний механизм адаптации, который объединяет группы и помогает одинаково заботиться обо всех их членах. В своем обзоре первобытных обществ Боэм резюмирует, что помимо убийств и краж особого наказания в них заслуживало «нежелание делиться». Жизнь за чужой счет и угрозы также сурово карались. Наказания включали в себя публичное унижение, бойкот и, наконец, «убийство преступника всей группой».

В Испании есть пещерный рисунок, который изображает десять человек с луками в руках и одинокую фигуру на земле, утыканную десятью стрелами. Вся композиция больше походит на казнь, чем на гибель в бою. Боэм подчеркивает, что среди современных добытчиков групповые казни – один из самых распространенных способов наказания мужчин, которые пытаются ухватить себе слишком большой куш от ресурсов группы.

Исследование убедило Боэма, что моральное поведение базируется на давлении группы. Людей не только наказывают за дурные поступки, но и вознаграждают за хорошие. Когда человек делает что-то для другого – он получает не только одобрение группы, в его крови повышается уровень гормонов радости. Например, групповое сотрудничество способствует повышению уровня такого гормона, как окситоцин, который создает атмосферу доверия и сплоченности. Окситоцин поднимает настроение, стимулирует чувство благополучия и пробуждает в людях преданность группе. В конце концов это может привести к «самопожертвованию во благо группы».

Множество открытий можно сделать, наблюдая за современным обществом через призму сотрудничества и дележа ресурсов между людьми на протяжении миллиона лет. Вряд ли у охотников-добытчиков моральные устои выше, чем у других людей, им просто не прощают эгоистичное поведение, потому что они живут в маленьких группах, где почти всё открыто пытливому взгляду. А современное общество – это хаос, где людям безнаказанно сходят с рук непорядочность и подлость. То, что у первобытных людей считалось тяжелейшим проступком, предательством, современное общество просто воспринимает как мелкое мошенничество.

Например, около 3 процентов людей на бирже труда намеренно обманывают систему, что стоит США больше 2 млрд. долларов в год. Такой проступок в первобытном обществе подлежал бы немедленному наказанию. Мошенничество в сфере социального обеспечения находится примерно на том же уровне и приносит стране еще 1,5 млрд. долларов убытков ежегодно. Однако эти цифры меркнут перед аферами в сфере медицинских льгот и помощи престарелым, которые, по самым скромным подсчетам, составляют около 100 млрд. долларов в год. Реальная цифра скорее всего больше раза в три.

Убытки от махинаций в сфере страхования насчитывают от 100 до 300 млрд. долларов в год, эта сумма напрямую взимается с потребителей в форме растущих надбавок. В общей сложности мошенничество в частном и государственном секторах стоит каждой семье в США приблизительно около 5 тыс. долларов в год, грубо говоря, она эквивалентна четырехмесячной зарплате по минимальной ставке.

Если коммуна охотников и собирателей лишится запасов еды на четыре месяца, ее выживание окажется под серьезной угрозой, и виновные в подобном бедствии будут очень жестоко наказаны.

Жители Запада живут в сложном обществе и имеют почти безграничные возможности добывать обманом относительно небольшие суммы денег. Поймать кого-то на мелком жульничестве очень трудно. Но откровенное мошенничество с крупными суммами, похоже, выследить еще труднее. Подрядчики американского Министерства обороны зарабатывают махинациями около 100 млрд. долларов в год. И они еще прилично выглядят по сравнению с финансовой индустрией.

ФБР докладывает, что со времен экономического спада 2008 года мошенничество с ценными бумагами в США возросли более чем на 50 процентов. Установлено, что за последние десять лет в аферах корпораций (инсайдерская торговля, откаты, взятки, подделки документов) участвовали генеральные или главные финансовые директора компаний. Кризис, который произошел из-за нелегальных банковских процедур, стоил американским акционерам нескольких триллионов долларов, выраженных в падении цен на акции. Считается, что он отбросил американскую экономику на пятнадцать лет назад. Общие убытки вследствие кризиса достигли 14 трлн. долларов, то есть почти 45 тыс. долларов на душу населения. Большинство племен и коммун добытчиков сурово наказало бы любого, кто стал причиной таких потерь.

Трусость – еще одна форма предательства, в большинстве индейских племен за него полагалась немедленная смертная казнь. Можно предположить, что мошенника в племенах наказывали бы не менее сурово, чем труса. Ему могли сохранить жизнь, но точно выгнали бы из коммуны.

Из-за сравнительно небольшой группки людей американское общество потеряло триллионы долларов, почти четверть годового ВВП, и при этом не осудило их за особо тяжкое преступление. Видимо, это говорит о том, что страна стала абсолютно непервобытной.

Нечестные банкиры, прохиндеи в сфере социального обеспечения и страхования – это современный эквивалент членов племени, которые потихоньку крали больше мяса и ресурсов, чем им полагалось по справедливости. Они совсем не то же, что альфа-самцы, которые запугивают соплеменников и открыто отбирают у них еду. Среди охотников-собирателей агрессивные самцы часто сталкиваются с сопротивлением других старших мужчин, но в современном обществе это происходит редко.

Многие годы Комиссия США по ценным бумагам пыталась заставить топ-менеджеров корпораций раскрыть соотношение их зарплат к зарплатам сотрудников среднего звена.

В 1960-е годы главы компаний в Америке обыкновенно зарабатывали порядка двадцати долларов на каждый доллар, заработанный рядовым сотрудником. С тех пор эта цифра возросла до трехсот и выше.

Торговая палата США блокировала все попытки силой разоблачить коэффициенты заработка в корпорациях, и только в 2015 году Комиссия по ценным бумагам наконец одобрила ослабленную версию этого правила.

С точки зрения охотников-собирателей, эти генеральные директоры требуют себе непропорционально больше еды просто потому, что обладают достаточной властью. Племя вроде кунгов не допустило бы такого, потому что это представляло бы серьезную угрозу сплоченности и выживанию группы. Но в богатых странах вроде США дела обстоят по-другому. Время от времени в ней проходят акции против экономического неравенства (например, «Захвати Уолл-стрит»), но они по большей части мирные и неэффективные. Бунты и демонстрации против расовой дискриминации, которые позже прошли в Фергюсоне и Балтиморе, отчасти смогли что-то изменить благодаря своей ожесточенности, которая угрожала мирному порядку.

Изменить фундаментальную экономическую несправедливость в Америке может серьезный, затяжной экономический кризис типа Великой депрессии. Или же природная катастрофа, которая унесет десятки тысяч жизней. До тех пор американская общественность, вероятно, не станет спорить с руководителями компаний, которые платят себе гораздо больше, чем приносят пользы обществу.

В этом заключается определенная ирония, поскольку США начались с борьбы именно с таким захватом ресурсов власть имущими. Английский король Георг III заставил колонии в Америке взбунтоваться, когда попытался обложить их налогами, а голоса в правительстве им не предоставил…

В этом смысле демократические революции – это просто версия групповых действий людей в племенах для борьбы с жадностью и превышением полномочий. Томас Пэйн, один из первых строителей американской демократии, официально порицал цивилизацию. Он писал: «Пошла ли на пользу или навредила цивилизация людскому счастью – это вопрос, над которым нужно сильно задуматься. И самые богатые, и самые бедствующие представители человечества обитают в странах, которые зовутся цивилизованными».

Когда Пэйн писал этот трактат, индейцы все еще нападали на поселения всего в нескольких сотнях миль от деловой части Филадельфии. Они брали в плен белых, но многие из них не желали возвращаться в колониальное общество. Мы не можем узнать, как повлияла на ход мыслей Пэйна жизнь по соседству с общинами каменного века, но, возможно, это влияние было критически важным. Пэйн признавал, что племена не превосходили белых в искусстве, науке и производстве, но все же в их обществе не было неимущих, а естественные права человека активно оберегались.

В этом смысле, утверждал Пэйн, у американских индейцев нужно поучиться тому, как устранить нищету и вернуть естественные права обратно в цивилизованную жизнь.


Предисловие | Племя | Война превращает тебя в зверя







Loading...