home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

Loading...


Глава 14

«Я убил!»

Санкт-Петербург, 22 февраля 1879 года

Следующий день прошел не в пример удачнее, пустопорожние разговоры иссякли, уступив место действиям. С раннего утра меня у самого дома поджидал Лейба Махер.

— Нашел, ваше высокородие, нашел! — закричал он, не успев добежать до коляски.

Не откладывая дела в долгий ящик, поехал по указанному им адресу. По дороге выслушал захватывающую историю, у незнакомого с рассказами Лейбки человека могло сложиться впечатление, что он, самое меньшее, проник на тайное совещание синедриона.

— Именуют его Самсоном Михайловичем Левиным, в девичестве Самуил Мордехаевич, — доложил Лейба, — уж заодно бы фамилию, что ли, сменил, а то русскими Левины только у графа Толстого бывают.

— Ты ври, да знай меру, — оборвал его я, до той поры всю дорогу молчавший, — его высокопревосходительство в каждом Иванове выкреста подозревает.

— Так я ж не о графе Дмитрии Андреевиче говорю, я о писателе графе Льве Николаевиче, у них в последнем романе есть помещик по фамилии Левин.

— Ты бы поменьше пустых романчиков читал, а больше о службе думал! — строго сказал я.

— Так только о ней, о кормилице, и думаю, ваше высокородие, с самого позавчерашнего вечера, а до этого я вместе с вами в отставке пребывал, вот и читал-с на досуге!

Господин Левин принял меня в задней комнате своей лавки в Еврейском пассаже Александровского рынка с обычной для людей его племени угодливостью и суетливостью. Суетливость была, пожалуй, чрезмерной, причина сего не замедлила проясниться — обещанных перстня и креста у него не было.

— А что я мог сделать?! — воскликнул Левин. — Сначала приходит этот потс, этот лайдак, — разъяснил он, кивая в сторону Лейбки, — как бы от вас, и начинает расспрашивать о каком-то перстне и кресте, которые не может даже толком описать, и уходит, грозя мне всякими карами. Потом приходят люди…

— Какие люди?! — встрепенулся я.

— Серьезные солидные люди, как бы от владельца, которые начинают задавать те же вопросы, но при этом с точностью описывают и перстень, и крест.

— А перстень с крестом, как понимаю, уже у вас находились, — тихо сказал я.

— Я не сплю ночь, ворочаюсь в кровати, думаю, — продолжает между тем с обычными ужимками Левин, делая вид, что не расслышал моего вопроса, — и утром посылаю мальчика по указанным адресам. Они приезжают первые. Они были очень убедительны! — он всплеснул руками и добавил, видно, чтобы продемонстрировать эту самую убедительность: — Аз ох-н-вей! У них был даже документ, заверенный по всей форме, от владелицы, княгини Ш.! Как я мог не отдать вещь законному владельцу?!

— А почему вы решили, что она и есть владелица?

— Я, ваше превосходительство, человек старый, — враз посерьезнел Левин, — много разного повидал, в князьях и их драгоценностях понимаю, много их, и князей, и драгоценностей, в этой комнате побывало, но до вчерашнего дня я никогда не слышал ни о князе Ш., ни о таком перстне и кресте, и когда я услышал о первом и увидел второе, два моих незнания сложились и дали твердое убеждение.

Пожалуй, что и так, подумал я. Но ведь что-то же мешало ему спать всю ночь! А из-за чего еврей не сомкнет глаз? Только из-за денег! Но меня тогда больше интересовало не то, как и куда ушли драгоценности, а как они оказались у старого ювелира.

— И вы, господин Левин, зная все это, тем не менее приняли вещи, похищенные у убитого князя, и удерживали их у себя, не известив полицию! — грозно сказал я, евреи слабоваты на испуг и становятся много сговорчивее.

— Ваше превосходительство, вы меня не поняли, вы не хотите меня понимать! — всплеснул руками Левин. — Вещицы эти принесли мне позавчера, двадцатого, вечером, я их взял, ничего не подозревая и желая лишь немного заработать. Вчера за обедом я раскрываю газету и впервые узнаю об убийстве князя Ш., хотя мог бы и не заметить, кто мне этот князь? Ближе к вечеру приходит этот потс и начинает расспрашивать о перстне и кресте, нагоняя туману, сквозь который я ничего не мог видеть. Потом приходят люди и дают мне повод для размышлений. Я думаю всю ночь и утром посылаю к вам мальчика.

— И кто же принес вещицы? — задаю я главный вопрос.

— Я давно жду этот вопрос! В том-то и дело, что принес их человек серьезный, поручик Зуров, он, конечно, жулик и мошенник, может и убить под горячую руку, чем множество раз мне угрожал, но не вор, честь бережет. И вещицы разные ему часто в руки попадают, он их в карты берет, он известный фокусмахер. А как возьмет, так сразу ко мне, не в первый раз!

Я выяснил все, что мне было нужно. Но, не удержавшись, из чистого любопытства спросил:

— Кстати, о тех людях… Какова была цена убедительности?

— Ваше превосходительство! — Левин воздел руки к небу, что можно было понимать как угодно: как свидетельство чистоты помыслов, как мольбу о снисхождении, даже как легкий укор за неприличный вопрос.

— Не хотел я вновь встречаться с господином Головастым, да видно придется, — с нарочитой досадой в голосе сказал я.

— Ваше превосходительство, от вас ничто не скроется! Я скажу, но только вам, пусть этот потс заткнет слух, — и, приблизившись, Левин шепнул мне в ухо, — сто тысяч, — и уже в голос, — даром отдал, даже не за четверть цены, себе в убыток, я разорил всю свою семью! — и опять приблизившись ко мне, тихо: — Но скажу честно, отдал бы и дешевле, если бы те были чуть настойчивее. Ночью мне голос был, отдай чужое, сказал мне Бог, не торгуясь долго, не ищи неприятностей на старости лет.

Да, когда речь идет о таких суммах, неприятности обычно не заставляют себя долго ждать. Особенно, когда в дело вмешиваются «серьезные люди». Которые почему-то не желают иметь дело с полицией. И которые один раз уже опередили полицию, разыскав и уломав еврея-ювелира. Эдак они и убийцу вперед меня найдут! Надо будет по приезду в департамент просмотреть перечень происшествий за последние два дня.

Так размышляя, я сел в коляску и приказал отвезти меня к дому барона Фридерикса на Большую Садовую, где проживал гвардии поручик Зуров, Николай Андреевич, личность в Петербурге известная, шалопай, любимец дам и заядлый игрок. Иногда передергивал, из-за чего выходили раза три скандалы, послужившие поводом для нашего близкого знакомства. По окончании последней кампании он несколько неожиданно вышел в отставку и всецело отдался своей главной страсти, проводя все вечера и ночи в клубах. К петербургскому градоначальнику, несмотря на свои громогласные заверения, Зуров не имел никакого отношения, впрочем, у него и без того хватало покровителей и, особенно, покровительниц.

Отставной поручик в столь раннее время, как водится, почивал, но его камердинер, понукаемый мною, растолкал барина. Зуров вышел в халате и турецких шлепанцах на босу ногу, с опухшим лицом, свалявшимися волосами и бакенбардами и заплывшими глазами. На ощупь пошарил на столе, наткнулся на бутылку шампанского, сделал глоток, поморщился, знать, теплое, и вновь надолго припал к живительному источнику, розовея на глазах, казалось, что и волосы расправились, и бакенбарды задорно затопорщились. Глаза раскрылись, и он с радостным изумлением воззрился на меня.

— Ба, Иван Дмитриевич! — воскликнул он. — Чем обязан счастью?! Шампанского не желаете? Да вы в мундире! Никак на службу вернулись. Вот счастье-то! Житья не стало от воров и жуликов, честному человеку на улицу выйти страшно, да и в доме!.. Не поверите, Иван Дмитриевич, сплю с пистолетом под подушкой, пройдемте в спальню, нарочно покажу!

— Я к вам, Николай Андреевич, по делу, — строго сказал я, прерывая его излияния.

— Понимаю! Третьегодняшний случай! Так я ж ни в чем не виноват! Этот хам посмел не поверить слову благородного человека! Я и поучил его немножко, но извинение имею, ибо пребывал в расстроенных чувствах.

— Я о другом деле, — многозначительно сказал я.

Зуров наморщил лоб, напряженно размышляя, и вдруг ударил ладонью по столу, так что посуда зазвенела.

— Конечно же, старый еврей! — закричал он. — Как вы только сказали о нем, Иван Дмитриевич, я так сразу же и понял, что дело то было нечисто! Ах, подлец, в какую историю меня втравил!

— Кто подлец?

— Да Пахом, денщик мой бывший!

— Теперь попрошу поподробнее, — внушительно сказал я.

— Все как на духу расскажу, Иван Дмитриевич, с мельчайшими деталями, мне скрывать нечего, поручик Зуров чист, как младенец, в помыслах и деяниях! Случилось это позавчера…

— Начните лучше с вечера понедельника, — прервал я его.

— Вы как всегда зрите в самый корень, Иван Дмитриевич, именно вечером в понедельник вся эта история и началась! — радостно откликнулся Зуров. — Приехал я в клуб часам к восьми, как обычно. Сели для разгону по маленькой, но к полуночи игра разошлась, да так, что к трем я продулся в дым, так, что уж и на слово верить мне перестали. Вышел, в кармане пусто, тут-то и попался мне под горячую руку тот хам-извозчик. Но это детали, детали! Добрел кое-как до дому, завалился спать с надеждой, что вечер утра мудренее, ха-ха, может, все и образуется. А как встал, так только хуже стало, и денег как будто еще убавилось, с утра не хватало трешницы на извозчика, а вечером не хватает пятиалтынного на опохмел. Слава Богу, в «Париже» меня знают, поднесли выпить на крючок[5].

— Тут он ко мне и подошел, — продолжил Зуров, освежившись остатками шампанского, — в радости от нашей встречи не знал, что и делать, то ли честь мне отдавать, то ли в ноги валиться. Дозволил я ему взять мне пару пива, отчего же не доставить человеку приятное, тем более что он при деньгах был. Ну и что с того, что бывший денщик, я не то, что некоторые, я с простыми прост, зато с высокими высокомерен. Посидели, вспомнили прежнее время, потом он тряпицу достает, а в ней этот самый перстень и крест. Ну, скажу вам, и вещи, такие даже не в прадедовских сундуках обретаются, а веками под землей лежат в кладах заповедных. А Пахом-то просит их пристроить и, простая душа, хочет за них всего триста рублей. Историю какую-то начал мне плести, но я его оборвал, я лжи не терплю. А что врал, так это несомненно, я и сам, когда с вещицами разными к еврею-то приходил, всегда врать принимался, что-де в наследство от тетушки получил или кузина просила для нее продать, все мне как-то неудобным казалось сказать, что я их в карты взял, хотя куда уж честнее. Дал я ему, значит, три радужные, а сам к еврею побежал.

— Ты же говорил, что у тебя денег ни гроша не было, Христа ради на опохмел просил, — прервал я его.

— Христа ради не просил, не было такого! — обиделся было Зуров, но тут же продолжил с прежней живостью: — А насчет денег вы правы, Иван Дмитриевич, опять в корень зрите, денег не было, поэтому я тогда дал ему в морду, а сам к еврею побежал. А как вырвал у того пять тысяч, так сразу вернулся и отвалил Пахому эти самые три радужные.

— Не продешевил? — усмехнулся я.

— Конечно, продешевил! — сокрушенно ответил Зуров. — Да эти вещицы столько стоят!.. Я просто боюсь думать, сколько они стоят, ведь это же можно умом тронуться! Но вы и положение мое учитывайте, безвыходное! Вечером долг чести в клубе отдавать, а мне нечем, хоть стреляйся! А ведь для меня честь…

— Николай Андреевич, — протянул я, укоризненно качая головой.

— Иван Дмитриевич, для вас же стараюсь! Я вам предлагаю объяснение рациональное, что может быть рациональнее долга чести, ведь если я вам истинную причину скажу, вы же мне не поверите, и для нас обоих неудобство выйдет.

— А вы попробуйте, — подтолкнул я его, — неудобство я как-нибудь стерплю.

— Понимаете ли, Иван Дмитриевич, — неожиданно тихо сказал Зуров, — я как эти вещицы в руки взял, так они меня и обожгли, самым натуральным образом. В карман положил — через карман жгутся. Еле до квартиры добежал, схватил ташку, так в ней и понес их к еврею, а иначе никакой возможности не было.

— Чего ж тут не понять? — с некоторым удивлением сказал я. — Недаром краденые вещи горячими называют. И не надо делать вид, что вы не догадывались, что они краденые.

— Ни Боже мой! Вот вам крест! — Зуров действительно осенил себя крестным знамением. — Я себе об этом даже думать запретил! Да и почему мне так думать? Этот Пахом у меня пять лет в денщиках служил, не вор, не пьяница, не лентяй, не дурак, не болтун, да вы сами посудите, кабы он не таков был, стал бы я его держать? Живо обратно в роту бы прогнал. А даже если бы и догадывался, что я мог сделать? Скрутить злодея, который, возможно, совсем и не злодей, и свести его в часть? Или вы предлагаете мне пойти и донести в полицию на доверившегося мне человека? — голос Зурова невольно повысился и задрожал от негодования. — Нет, Иван Дмитриевич, не могу даже допустить в вас такой мысли, вы же благородный человек, вы это высокое звание заслужили всей вашей беспорочной службой.

Тут он был, конечно, прав. Я имею в виду, что требовать он него доноса было никак не возможно. Даже и говорить о таком было весьма рискованно, тут же нарвешься на вызов. Но и спускать просто так это дело Зурову было нельзя.

— Вы, Николай Андреевич, как мне кажется, все еще не осознаете, в какую серьезную историю вы попали, — строго сказал я ему.

— Как же не осознаю? Прекрасно осознаю! Да что там серьезную — чрезвычайную! Ведь не будь она чрезвычайной, вы бы не примчались ко мне лично ни свет ни заря. Я уже подозреваю убийство, много убийств… Кстати, надеюсь, мой еврей жив?

— Господин Левин жив, более того, он чистосердечно во всем признался и добровольно вернул похищенные драгоценности владельцам. Вам же, гвардии поручик Зуров, грозит обвинение в скупке и сбыте краденых драгоценностей и в укрывательстве преступников, — сказал я, взяв официальный тон.

— Помилосердствуйте, Иван Дмитриевич! — вскричал Зуров. — Какое обвинение, если и дела никакого нет! То есть дело-то было, но разрешилось само собой ко всеобщему удовольствию — похищенное возвращено законным владельцам, я получил пять тысяч, вы получили вора. Ведь как только вы спросили меня о личности подозреваемого, я вам немедленно без уверток его указал: Пахомий сукин сын Григорьев, бывший рядовой Измайловского лейб-гвардии полка, рост восемь вершков, волосы русые, лицо бритое, глаза лживые. Вы вот тут сидите, Иван Дмитриевич, безвинному человеку колодки каторжные примеряете, а вам бы следовало этого подлеца искать, пока не сбежал.

Он был, к сожалению, прав. Я поспешил в департамент.

Пахомия Григорьева я нашел быстро. В журнале происшествий, который я просмотрел немедленно по приезду в сыскную, значился труп неизвестного мужчины, восьми вершков росту, с русыми волосами и бритым лицом. Тело со следами удушения было обнаружено рано утром вблизи Нарвской заставы строительными рабочими, оно было сброшено в канаву и кое-как присыпано песком.

Я послал следователя и Акакия Осиповича Бокина в Съезжую, куда было доставлено тело, для освидетельствования, сам же принялся размышлять. Неужели «люди» опять опередили меня? В этом у меня были большие сомнения. Как я уже говорил, удавка выдавала людей подлого происхождения. (Кстати, именно поэтому я снял возникшее было подозрение с поручика Зурова, у которого тоже были основания расправиться со своим бывшим денщиком.) А эта неловкая попытка спрятать труп! Я бы менее удивился, увидев его прибитым к двери департамента как немой укор полиции за медлительность и нерасторопность. Нет, это, скорее всего, было делом рук неизвестного сообщника Григорьева, проникшего вместе с ним в дом князя Ш. и, вполне возможно, задушившего самого князя.

Мои размышления были прерваны появлением Ферапонта Алексеева, который поставил на стол передо мной объемистую серебряную чарку старинной работы.

— Вот, — сказал он с гордостью, — изъята у Настасьи Петровой, проживающей в доме Патрикеева на Забалканском близь Сенной. Скинули ей вещицу ночью во вторник — сразу скинули, ваше высокородие! — два типа. Один высокий, видный и вальяжный. По словам Петровой, он у нее бывал несколько раз в предыдущие годы, имени его она не вспомнила, заладила одно: красивый мужчина, красивый мужчина. Дура баба! Второй же был пониже ростом, попроще, чернявый, его товарищ Сычом называл, это почему-то она запомнила. Был у них еще товар в сидорах, Петрова слышала, как что-то там позвякивало, но они его даже не показали, видно, хотели только перехватиться по безденежью, взяли пятнадцать рублей, попросились на ночлег. Петрова, как дело сделала, сразу за занавеску ушла и в кровать легла, видно, с намеком, но, не дождавшись, уснула. А как встала поутру, так они сразу засобирались и ушли. Я что подумал, Иван Дмитриевич, они непременно должны были в кабак или трактир зайти, дело удачное обмыть и перекусить. Я уж тех наших, кто барыг тряс, направил порасспрашивать по окрестным кабакам, извиняйте, если что не так сделал, а сам к вам с докладом побежал.

— Что же это она такую приметную вещь так долго у себя держала? — раздумчиво протянул я.

— В том-то и дело, что дюже приметная, — ответил Алексеев, — опасались люди из-за него брать.

Он чуть повернул чарку другой стороной, и я увидел тисненный на боку герб. Что-то в нем было не то, вот только я не мог разобрать что. Я поделился своими сомнениями с Алексеевым.

— По мне так самый обыкновенный орел-с, двуглавый, как положено, — буркнул тот.

Обиделся. Похвалы за свои труды ожидал. Что ж, похвалил и красненькой[6] поощрил.

Расследование, наконец-то, вошло в привычную колею. Агенты частым гребнем прочесывали улицы и питейные заведения столицы, разыскивая следы приметной парочки, оставленные вторничным утром. Доклады поступали каждый час. Первую остановку грабители сделали, как совершенно верно предположил Алексеев, сразу после открытия кабаков, но не на Сенной площади и не на Забалканском проспекте, а на углу Большой Садовой и Вознесенского проспекта. Затем мы довели след до Покровской площади, свернули на Петергофский проспект. Я уже не сомневался, что грабители имели жительство возле Нарвской заставы, где произошло убийство, поэтому перебросил большую часть агентов именно туда для опроса по всем домам.

Из адресного стола сообщили, что Пахомий Григорьев проживанием в Петербурге не значится, но с третьего по двадцать пятое марта 1878 года некий Пахомий Яковлевич Григорьев действительно проживал на Балтийской, в доме мещанки Федосовой, после чего был выслан в административном порядке из столицы за какое-то правонарушение. Правонарушение — это по нашей части, я приказал уточнить.

Между тем вернулся врач Бокин и доложил, что убийство Григорьева произошло, скорее всего, вечером двадцатого, часа через три после еды в каком-то приличном трактире, где подают говяжью вырезку и сыр. Для полноты картины я лично отправился в трактир «Париж», где убедился в наличии этих блюд в меню, предпочтя, однако, по причине поста заказать для себя ботвинью, стерляжью уху, разварного судака и кулебяку. Наскоро перекусив, я обстоятельно допросил трактирщика и половых, которые в один голос подтвердили, что «их сиятельство (так они без всяких на то оснований именовали Зурова) в тот вечер дважды заходили-с, выпивали с неким высоким мужчиной, возможно, бывшим фельдфебелем или унтер-офицером, ушли первыми, а мужчина еще с полчаса посидел и ушел, оставив двугривенный на чай».


Санкт-Петербург, 23 февраля 1879 года

К утру розыск принес свои плоды. Одна женщина, проживавшая на Балтийской улице, рассказала, что видела их бывшего жильца, «видного мужчину», входившим в харчевню вблизи железнодорожной станции. У агентов хватило сообразительности не соваться в этот вертеп, чей хозяин был хорошо известен полиции как скупщик краденого. У него же имелись две комнатки, которые он сдавал разным подозрительным личностям. Я не сомневался, что мы нашли лежбище наших грабителей, и, прихватив с собой пристава и нескольких городовых, немедленно выехал к Нарвской заставе.

— Что, Федор Васильев, опять за старые делишки принялся? — строго спросил я содержателя харчевни.

— Напраслину наводите, господин начальник, — угрюмо ответил тот, глядя исподлобья, — а что люди говорят, то врут, покажите мне этих людей, я им в глаза плюну.

— Рассказывай все, что знаешь, о Пахоме Григорьеве, — еще более строго приказал я.

— Не знаю такого!

— А ты посмотри повнимательнее, — я показал ему фотографическое изображение, снятое с убитого Григорьева.

— Какой же это Пахом Григорьев, это Павел Гаврилов, олонецкий мещанин. Но он уже три ночи здесь не ночевал. Значит, убили…

— А товарищ его еще здесь?

— Здесь, — понуро признался Васильев, понимая, что своим неосторожным «ночевал» выдал себя с головой, — никуда не выходит. Только пьет.

— По-черному?

— Почему по-черному? Всего третий день.

— Проводи.

За время моего допроса городовые и агенты успели занять посты у всех окон и дверей харчевни. Но их помощь мне не понадобилась, удачливый вор и незадачливый убийца был мертвецки пьян и спал, обняв опорожненный полуштоф. Впрочем, нет, не мертвецки, это я по давности лет забыл классификацию пьяных, принятую у нас в полиции, — бесчувственный, растерзанный и дикий, буйно-пьяный, просто пьяный, веселый, почти трезвый и, наконец, жаждущий опохмелиться. Так что подозреваемый был бесчувственно пьян.

На приведение его в чувство даже опытным агентам и половым потребовалось некоторое время, которые мы потратили на тщательный обыск каморки. Были обнаружены похищенные из дома князя вещи, многие со знакомым мне уже гербом, 272 рубля денег, из них две радужные бумажки, и паспорт на имя Никодима Евлампиевича Сычева, крестьянина Псковской губернии, Порховского уезда, Бушковицкой волости, деревни Деревково. Наконец и сам он предстал передо мной, дрожащий, опухший, с торчащими в разные стороны мокрыми волосами.

— Вы обвиняетесь в убийстве Пахома Григорьева, его же Павла Гаврилова, — грозно сказал я.

Бытует мнение, что следователи на допросах всегда стараются усыпить бдительность подозреваемого малозначащими вопросами, чтобы тем вернее оглушить его вопросом решающим. Это не так, у полиции есть разные способы добиться признания от обвиняемого. Описанный трюк действительно оказывается иногда полезным, когда имеешь дело с преступником образованным и потому нервным и чувствительным. Человека же темного и забитого огорошить трудно, до него смысл вопроса доходит не сразу, иной раз приходится повторять, какая уж тут неожиданность и быстрая непроизвольная реакция.

Более того, с такими людьми долгие подходы только вредят. Тот же Сычев был оглушен и подавлен прерванным похмельным сном, нежданным арестом, стоявшими вокруг него городовыми с начищенными бляхами, наконец, видом самого Путилина, грозы всех петербургских преступников. Начни я задавать всякие мелкие вопросы, он бы постепенно пришел в себя, успокоился, начал бы помаленьку привирать и, видя, как мы проглатываем его маленькую ложь, уверился бы в своих силах и в ответе на главный вопрос уперся бы во лжи, сообразив, что у нас против него нет никаких бесспорных улик. Сейчас же он повалился мне в ноги и истерично вскрикнул:

— Убил! Моя вина!

Потом он чистосердечно, но с обычными утайками, рассказал, как дело было. О другом деле, гораздо более меня интересовавшем, я его пока не спрашивал.

— Мы с Пахомом все утро шатались по кабакам, а потом, устав, спать легли. А как встали, то Пахом в город отправился. Денег у нас в обрез оставалось, но была пара вещиц, которые Пахом хотел предложить своему бывшему командиру, офицеру. Он долго не возвращался, и я, волнуясь, вышел из дома, намереваясь подкараулить его на дороге. Он вскоре появился. Сказал, что сдал вещицы за три сотни и протянул мне радужную, как милостыню. Сказал, что эта моя доля. Тут меня зло взяло — дело вместе делали, а мне меньшая часть. И еще подозревал я, что Пахом меня обманул. Не могли те вещицы стоить трех сотен, никак не меньше четырех. Сотню, выходит, утаил, а товарища обманывать грех.

— Вот и решил я его убить, — без малейших эмоций, как о чем-то совершенно обыденном, сказал он. — Вынул веревочку из кармана, она у меня там завсегда лежит на всякий случай, и стал тот случай поджидать — Пахом-то выше и здоровее меня был, с ним так просто не сладишь. А как споткнулся он в темноте, то я его еще подтолкнул, он и упал на карачки, тут я петельку-то сзади и накинул. Он руками за веревочку хватается, встать пробует, меня откинуть, но я ему коленкой в спину уперся, а петельку все сильнее затягиваю. Он захрипел, руки раскинул и все тут! Я все карманы его обшарил, шапку и сапоги, нашел паспорт, деньги, оказалось и вправду три радужные, потом стал думать, что с телом делать. Тяжелый он был, мне не уволочь. Я его в канаву поблизости и скинул, присыпал песком немножко да снегом из нестаявшего сугроба. А песок-то мокрый, все одно что грязь, изгваздался весь, потом сказал целовальнику, что свалился в канаву.

— За сто рублей человека убил, — сказал я.

Просто отметил факт, не в осуждение, убивали часто за много меньшее. Но Сычев вдруг выказал нечто похожее на обиду.

— Не за сто, за двести.

— Как же за двести, если Григорьев по твоим словам утаил от тебя сто рублей, — ввязался я невольно в бессмысленную дискуссию.

— Не знаю, как вы считаете. Была у меня одна радужная, а стало три, в прибытке две сотни выходит, вот так-то!

Да, у каждого свой счет!

Я задал ему еще несколько вопросов. Оказалось, что коноводом у них был Григорьев, а Сычев, лишь недавно пришедший в столицу, был у него на подхвате. Григорьев же имел дело со скупщиками краденого. Убив его, Сычев воистину зарезал курицу, несшую золотые яйца. Он не мог сбыть последний богатейший улов и, привыкнув во всем подчиняться своему более опытному товарищу, не мог принять никакого решения. И чтобы заглушить всякие мысли, не о содеянном, а о будущем, запил. Весьма обычный исход, даже среди образованных преступников.

По мере ответов на последние вопросы голос Сычева звучал все тише. Я решил дать ему небольшую передышку и приказал отвезти его в сыскную, сам же отправился вперед.

Через два часа я продолжил допрос, начав сразу с интересующего меня предмета. Поначалу Сычев пробовал запираться, но под тяжестью предъявленных улик сник и выдал следующую историю.

— У дома того мы оказались случайно. Так бы и прошли мимо, да вдруг окошко с треском распахнулось. Мы остановились и стали смотреть. Из дома человек вышел, мы с Пахомом переглянулись и решили, что с него нечего взять. Тут к дому карета подъехала. Три человека вышли, вроде как офицеры, и к дверям. Им хозяин открыл, мы видели в светлом проеме. Мы тогда еще удивились — такой дом и без привратника. Они прошли в большую комнату на первом этаже, мы их не видели, там занавески плотные, но вскоре сквозь открытое окно стали доноситься голоса, все более громкие. Но слов не разобрать было. Потом раздался какой-то шум, вроде как драки, а как утихомирилось, то голоса стали совсем тихие. Тут двое выбежали, в карету запрыгнули и быстро уехали, а третий, значит, в доме остался.

— Чувствуем, что-то там случилось, а окно-то раскрытое так и манит, и такая тишина внутри, — продолжал Сычев. — А, думаем, была не была! Перемахнули через решетку у угла и к дому. Пахом меня подсадил, я заглянул внутрь — никого. Запрыгнул. За мной и Пахом. Хозяин на полу лежал. Пахом наклонился, потрогал, сказал, что мертвый, да я и так уж знал, по запаху. Пахом-то тогда крест нащупал, сорвал, знатная вещица! И перстень с пальца снял. А я тем временем шкафы отмычкой открыл. Там было богато, мы сидоры-то полные набили. Могли и больше взять, да куда. Опять же боязно, тот-то, третий, за дверью где-то околачивался. На крайнем столике бутылка стояла, початая, да три чарки. Этого мы не могли оставить. Разлили, выпили, мне не показалось, а Пахом сказал, что это коньяк, господское питье. Рассовали чарки по карманам да к окну. В самый раз успели, карета-то вернулась. Они в дом, мы из дома. Ладно вышло!

Ладно, да не складно! Я принялся выпытывать дальше. Но тут прибыл фельдъегерь с приказом немедленно явиться с докладом по делу к градоначальнику.

Высокие особы во всем этом деле не оставляли меня своим вниманием — это уж как водится! Я, помнится, рассказывал, что во время расследования убийства австрийского военного агента князя Аренсберга главный начальник Третьего отделения граф Шувалов каждый час должен был отправлять докладные записки государю императору. И писал, куда же деваться, препоручив все расследование мне. В этот раз мне не с кем было разделить обязанности, начальство это, кажется, поняло и ограничилось требованием двух ежедневных отчетов, утром и вечером. Я о них не упоминал как об обычной рутине, хотя отнимали они до трех часов времени. Пока составишь, да пока переписчики три копии сделают — для графа Адлерберга (то есть для государя императора), для градоначальника и для главного начальника Третьего отделения. Но до того момента на ковер не вызывали, а тут как почувствовали, что дело идет к развязке. Доклад затянулся. Прибывали все новые высокие особы, даже и те, которые отсутствовали у истоков расследования, и проявляли к следствию живейший интерес.

Я вернулся в департамент в шестом часу и сразу приказал привести Сычева. Тот с порога бухнулся на колени и возопил:

— Хочу снять грех с души! Я князя убил!

Озадаченный таким поворотом, я приступил к дотошному допросу. На этот раз Сычев рассказал такую байку. Когда он заглянул в окно, то увидел князя, сидевшего спиной к нему в кресле и пребывавшего в глубокой задумчивости или даже полудреме. Они бесшумно подкрались к нему сзади, Григорьев оглушил князя ударом по голове, повалил его на пол, а он, Сычев, навалился сверху и задушил князя подушкой. История была шита белыми нитками. Взять хотя бы то, что ни у Григорьева, ни у Сычева не было никаких нанесенных ногтями царапин, первого внимательно осмотрели в морге, второго еще в харчевне, когда приводили в чувство.

— И что же, князь не сопротивлялся? — спросил я.

— Почему не сопротивлялся? Каждый сопротивляется, да князь и сильный был мужчина, но Пахом держал его крепко.

— Что же ты веревочкой не воспользовался, которая у тебя всегда на всякий случай в кармане лежит?

— Так князь на спине лежал, веревочкой несподручно.

— Да там и подушки никакой не было! — закричал я.

— Как же не быть, была. Знать, вы не заметили или унес кто.

— Почему же ты раньше врал?

— Я не врал.

— Так ведь записано! — я приказал письмоводителю зачитать соответствующее место из показаний Сычева. — Вот и подпись твоя стоит, что записано с твоих слов верно, — я показал Сычеву его закорючку.

— Мы люди темные, читать не приучены, что начальство указывает, то и подписываем. А так все верно записано. Князь на полу лежал, на спине, Пахом наклонился, потрогал, сказал, что мертвый, крест нательный сорвал. А о том, что до этого было, я не врал, я об этом не говорил, а ваша милость не спрашивала. А коли вы мне не верите, так я вообще ничего говорить не буду.

Он замкнулся в упорном молчании, не отвечая на все мои приступы. Даже небольшое внушение, сделанное ему приставом Косоротовым, не возымело нужного действия. Я приказал отнести его в холодную, чтобы с утра продолжить допрос.

Весь вечер я продолжал размышлять о деле, о неожиданном признании Сычева, в котором я и изначально усомнился, и в которое чем дальше, тем меньше верил. В моей практике случалось и не раз, что преступник, даже из образованных, брал на себя чужую вину. Иногда по принуждению, а чаще по извечному русскому стремлению «пострадать». Но одно слово в показаниях Сычева насторожило меня. «Я князя убил!» — сказал он, но я точно помнил, что во время допроса не именовал убитого князем. Здесь чувствовалась чья-то злокозненная рука или, вернее, уста.


Санкт-Петербург, 24 февраля 1879 года

Утро я начал с расследования того, кто и каким образом проник в одиночную камеру Сычева. Все твердо отвечали, что никакой посторонний злоумышленник в камеру не входил, лишь потом вспомнили, что да, был, священник, но какой же он посторонний, тем более, злоумышленник.

— Отец Пафнутий? Но ведь вчера был не его день! — с удивлением воскликнул я, памятуя, что преподобный посещал с пастырским утешением наших немногих заключенных подследственных по вторникам и субботам.

— Нет, не отец Пафнутий, другой, — доложили мне, — убивец попросил священника для покаяния, мы и привели, кто поблизости случился.

— Кто разрешил?! — вскричал я в гневе.

— Я разрешил, — раздался тихий голос, — это законное требование подследственного.

Я с изумлением оглянулся. Позади меня стоял товарищ прокурора и смотрел на меня невинными голубыми глазами. Этот товарищ прокурора всюду как тень следовал за мной с первого дня расследования, куда я, туда и он, разве что в квартиру ко мне не входил, но неизменно провожал до дома по вечерам и встречал у подъезда по утрам. Я сажусь писать отчет, и он пишет, свой. Я уж его не замечал, боюсь, что в рассказе своем не упоминал ни разу. Потому что в расследование он никак не встревал и за все время не сказал ни слова, даже когда я, по чистой случайности, конечно, наступил ему на ногу и сильно отдавил. И вот вдруг заговорил, осел валаамовый! Сразу вспомнилось, что вчера во время моего доклада в высших сферах его рядом не было. Но что я мог ему сказать, требование заключенного было действительно вполне законным.

Я приказал немедленно доставить Сычева. Не прошло и пяти минут, как в части начался переполох — Сычева нашли повесившимся в камере. Вот те раз! Вчера вдруг решил снять грех с души, вероятно, вняв увещеваниям неизвестного священника, а ночью вдруг совершил еще больший грех, смертный. В добровольность ухода Сычева верилось еще меньше, чем в его внезапно пробудившуюся совесть. Я предпринял новое расследование. В разгар его доложили о прибытии их сиятельства графа Зурова и министра юстиции Набокова. Находясь в расстроенных чувствах, я решил, что они уже прослышали о чрезвычайном происшествии.

«Вот и страшный суд! — подумалось мне тогда. — Недолгим же было мое второе пришествие!»

К моему изумлению вечно надутый Набоков был самой любезностью.

— Позвольте поздравить вас, Иван Дмитриевич, — обратился он ко мне, — указ о вашем назначении вступил в законную силу, — он вручил мне высочайшую бумагу и добавил с широкой улыбкой: — Как я и предполагал, как раз к окончанию дела.

Градоначальник в свою очередь поздравил меня с успешным окончанием расследования и по всей форме представил меня чиновникам и всему личному составу департамента: четырем чиновникам для поручений, дюжине полицейских надзирателей, делопроизводителю, двум помощникам делопроизводителя, журналисту, в смысле архивариусу, и чиновнику стола приключений.

В том, что дело окончательно закрыто и предано архивному забвению, я бесповоротно убедился вечером, когда на вечерней аудиенции граф Адлерберг мягко, но настойчиво потребовал вернуть чистый лист, подписанный государем императором.


Санкт-Петербург, 1879 год — Новгородская губерния, Тихвинский уезд, деревня Пчельники, 1893 год

По прошествии некоторого времени мне была явлена монаршия милость. 5 марта я получил производство в следующий чин, став превосходительством и заслужив потомственное дворянство для сыновей. Я втайне рассчитывал на орден Святого Станислава 1-й степени, но государь император всемилостивейше мне его не пожаловал. Зато по ходатайству, как было подчеркнуто, наследника цесаревича мне было высочайше назначено арендное производство по 1500 рублей в год с 1 апреля 1879 года в продолжении 12 лет. Право, это стоило Станислава! Вот только 12 лет — как быстро они пролетели!

Но дело это еще долго не отпускало меня. Я продолжал размышлять над многими, так и не выясненными мною моментами.

Мелкими, как, например, странная надпись над распятым князем — IХЦВР. Похожа на ту, что мы видим на каждом изображении распятия, IНЦI, Иисус из Назарета, Царь Иудейский. Так же и эта надпись распадалась на две несомненные части. IХ — это, конечно, Иисус Христос, ЦВР — Царь Всея Руси, то и другое расшифрует любой гимназист второго класса. Две несомненные части, складываясь, давали нечто совершенно невозможное.

Были и более важные, не умственные, а практические вопросы. Зачем была устроена мистификация? И почему кто-то хотел, чтобы об этом стало широко известно?

Тут открывалось множество вариантов. Преступники хотели направить следствие по ложному следу. Некто хотел использовать убийство князя для своих целей, один из кандидатов на роль этого Некто, как вы, наверно, помните, даже сокрушался, что я с порога отмел сатанинскую версию. Конечно, у меня и в мыслях не было, что этот Некто имел какое-либо отношение к убийству или богохульной мистификации, он рассматривал их лишь как повод. Другой Некто мог хотеть привлечь внимание к убийству князя, резонно полагая, что власти захотят сохранить дело в тайне. Возможно, хотели привлечь внимание даже не к убийству, а к самой личности князя, к самим князьям Ш., о которых я с той поры ни разу не слышал. Потому, возможно, и не слышал, что они получили ясное и недвусмысленное предупреждение — я не упускал из рассмотрения даже такой дикий вариант.

Мой интерес к делу князя Ш. подогревался серией странных событий, последовавших за его убийством.

Чего стоит покушение на государя императора, вероятно, самое странное из шести, совершенных на него. Утром второго апреля, на сороковой день после убийства князя, государь император в сопровождении камердинера вышел на свою обычную прогулку. У Певческого моста к ним приблизился незнакомец, «с горящими как в горячке глазами и весь какой-то распахнутый», как рассказывал потом камердинер. Он что-то крикнул государю императору и выхватил пистолет. «А злодей-то целится, целится, а Его Императорское Величество всемилостивейше уклоняются», — продолжал свой рассказ камердинер. Было сделано четыре выстрела, все мимо, одна пуля, рикошетом от парапета, попала в сапог государя императора, не пробив его, еще одно сквозное отверстие обнаружилось в пальто государя императора, но и тут обошлось даже без царапины.

Что за террорист, промахнувшийся с пяти шагов?! Связанный подоспевшими прохожими, покушавшийся, некто Соловьев, упорно отказывался объяснить мотивы своего поступка, что также необычно для террористов, которые склонны бравировать своим подвигом и возглашать великие цели и идеалы. После его казни оказалось, конечно, что он принадлежал к партии революционеров. Но мне думается, что здесь просто совпали интересы революционеров и власти, первые склонны приписывать себе лишнего, чтобы преувеличить свое значение, власть же могла иметь свои основания для утаивания правды.

Не было ли это покушение посланием государю императору от неизвестных «людей», доказавших свое могущество во время моего расследования. В чем была суть послания, оставалось только гадать, это мог быть и укор, и наказание, нарочито не доведенное до кровавого финала, и предупреждение, и побуждение к каким-то действиям.

В те же дни произошло покушение, не менее странное, на генерала Дрентельна, главного начальника Третьего отделения и шефа жандармов. Некий злоумышленник верхом на лошади преследовал коляску генерала, пытаясь зарубить того саблей. Террористы в наше время на лошадях с саблями не скачут! Они степенно разгуливают по улицам с бомбами в узелках. Впрочем, и это покушение списали на революционеров.

Тогда же, тридцатого марта в Лондоне скончался граф Петр Андреевич Шувалов[7], многолетний глава тайной полиции. Вот уж был бездонный кладезь дворцовых и околодворцовых тайн, уж он-то наверняка знал если не все, то многое о князьях Ш. и об их необъяснимых смертях. Но графа Петра Андреевича следовало бы назвать не кладезем, а могилой, потому что своими сведениями он ни с кем не делился, токмо с государем императором. Одно такое сообщение, касавшееся, по слухам, княжны Долгорукой, вызвало гнев его императорского величества, за что, опять же по слухам, граф Шувалов был уволен со своего поста и направлен в почетную ссылку послом в Лондон. Теперь же и ту тайну, и все другие свои знания граф унес с собой в могилу. Вы скажете, что я это напридумывал, что просто умер старый и не очень здоровый человек, дело естественное. Не буду вас оспаривать, но как-то все ложится одно к одному, а в случайные совпадения я по профессии своей не верю.

А по прошествии трех с небольшим лет еще одна странная смерть случилась, в Москве, генерала Михаила Дмитриевича Скобелева, нашего претендента в Бонапарты. В конце концов объявили, что тридцатидевятилетний генерал скончался от сердечного приступа, но в гостиных громко говорили об убийстве, чуть тише о некоей «Священной дружине», совершившей это убийство во имя незыблемости престола, и уж совсем тихо о том, кто если не руководил, то покровительствовал самодержавным витязям. Потому что громко произносить имя аскетичного человека с фанатично горящими очами, занявшего кресло обер-прокурора Священного Синода, боялись уже тогда, как боятся по сию пору.

Со временем текучка дел заслонила и вытеснила из памяти убийство князя Ш. Только сейчас, в тиши отставки, в удаленности от столицы воспоминания вновь нахлынули на меня. И оглядываясь назад, обозревая весь свой сорокалетний служебный путь, я могу честно признаться: это было мое самое неудачное дело. Я ничего, по сути, не раскрыл, а то, что открыл, послужило лишь для лучшего сокрытия правды. Поэтому, наверно, и воспоминания мои об этом деле вышли такими длинными. Повесть о наших поражениях всегда длиннее рассказа о победах.


* * * | Древо жизни | Глава 15 Разбегающиеся трупы







Loading...