home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

Loading...


Глава 17

Щекотливое задание

Москва — Ясная Поляна — Санкт-Петербург, август-сентябрь 1878 года

В Москве Тургенева ждал пренеприятный сюрприз — на перроне маячила представительная фигура Михаила Никифоровича Каткова, редактора «Московских ведомостей» и «Русского вестника», махрового реакционера, националиста, мракобеса, перечень эпитетов выходил длинным, потому что Тургенев ненавидел Каткова так, как можно ненавидеть только ровесника и старинного близкого друга.

Он нарочно задержался в вагоне, ожидая, что Катков уйдет прочь, и вглядывался сквозь стекло в этот ненавистный высокий лоб, аккуратную седую бородку, тонкий нос, близко посаженные глаза, в весь этот облик либерального профессора, за которым скрывался махровый … — определения сделали второй круг, дополнившись и расширившись. Катков не уходил. Кондуктор без стука заглянул в купе. «Ай, вы еще здесь, извините!» Пришлось выходить. Катков устремился навстречу с распростертыми объятиями.

— А я уж, Ваня, заждался! — радостно возвестил он. — Думаю, не случилось ли чего. Или чиновники Константина Петровича дату неправильно указали. Это ведь Константин Петрович просил тебя встретить и все устроить. Но я и сам с радостью. Давно не виделись, Ваня!

— Здравствуй, Миша, — с тяжелым вздохом сказал Тургенев и похлопал рукой по спине прильнувшего к нему Каткова.

Ах, как удачно вышло, что в свое время он растиражировал в нескольких письмах свое предупреждение: «Я искренне ненавижу Каткова, но очень может быть, завтра вы меня увидите на Невском или на Арбате под руку с ним. Бога ради, не подумайте, что я подлец. Своих убеждений я не меняю, но я не могу избавиться от неотразимого влияния на меня этого человека. Я просто перед ним пасую, я сам не знаю отчего. Как посмотрит на меня своими оловянными глазами, я решительно уничтожаюсь, и он может делать из меня что хочет». Во все три дня пребывания Тургенева в Москве Катков не отходил от него ни на шаг, сопровождая его всюду, и сочувственно-понимающие взгляды нескольких встреченных им давних знакомых из демократического лагеря были наградой за его предусмотрительность.

Впрочем, один раз Катков освободил все же Тургенева от своей навязчивой опеки. Это было во время устроенной им встречи с Иваном Егоровичем Забелиным. Представив их друг другу, Катков поспешил откланяться, отговорившись какими-то неотложными делами.

Знакомство с Забелиным Тургенева разочаровало. Возможно, тот обладал энциклопедическими знаниями, но знания эти относились к предмету недостойному, к истории великокняжеской, царской, доимператорской Руси, к прошлому грубому, варварскому, бескультурному. Это прошлое нисколько не занимало Тургенева, все его помыслы были связаны с будущим, все интересы лежали в настоящем. Поэтому он, в обычной своей любезной манере выслушивая разъяснения малообразованного, то есть не имевшего европейского университетского образования историка, думал более о том, как исполнить просьбу Победоносцева.

Для этого он в первой, учтивой части беседы, отвечая на дежурный вопрос о своих ближайших планах, мимоходом упомянул о приглашении князя Шибанского посетить его имение Князевку в Калужской губернии. Забелин с излишней, на взгляд Тургенева, восторженностью и горячностью посоветовал обязательно принять приглашение. Затем, в содержательной части беседы, Тургенев завел разговор об исторических документах, о том, являются ли документы, относящие к истории какого-нибудь конкретного рода, общечеловеческой ценностью или их следует рассматривать как частную собственность этого рода? Должен ли историк, обнаруживший документ, относящийся к какому-либо историческому деятелю, ставить об этом в известность его пусть очень отдаленных потомков и испрашивать у них разрешения на публикацию? Зашел Тургенев и с другой стороны: должен ли ученый-историк при публикации исторических документов учитывать текущую политическую ситуацию и возможные последствия публикации или он должен служить одной беспристрастной истине?

Тут он кстати вспомнил о князе Петре Владимировиче Долгоруком. Сей князь, будучи еще молодым двадцатипятилетним человеком, опубликовал в 1842 году в Париже «Заметки о главных фамилиях России», где предал гласности многие факты, скрывавшиеся официальной историей, — существование в прошлом Земских соборов, истинных инициаторов прикрепления крестьян к земле, условия вхождения первого из Романовых — Михаила на царский престол и подписанную им хартию, убийства императоров Петра III и Павла I. От князя же изумленная европейская публика узнала о восстании в Петербурге в декабре 1825 года.

Это было последней каплей, по возвращении в Россию князь Долгорукий был арестован и сослан в Вятку. Там он принялся работать над многотомной «Российской родословной книгой», базируясь исключительно на частных архивах. Материалы ему представляли многие знатнейшие русские фамилии, не имевшие оснований бояться правды об их родословной. Неожиданно, по неизвестной причине, в самый разгар работы князь Долгорукий навсегда покинул Россию. В Париже он опубликовал скандальную «Правду о России», принялся издавать газету «Будущность».

После его смерти в 1868 году вокруг его богатейшего архива развернулась жестокая схватка, о которой Тургенев при желании мог бы рассказать много интересного, как ее опосредованный участник. Впрочем, в тот день такого желания у него не возникло. Он лишь коротко сообщил Забелину, что значительная часть архива попала в руки агента Третьего отделения, была доставлена им из Франции в Россию и передана его непосредственному начальнику графу Шувалову.

Так постепенно, к исходу третьего часа Тургенев подвел разговор к пресловутым тетрадкам.

— О, да, это мое, наверно, самое крупное открытие, — охотно поначалу подхватил Забелин, — взять хотя бы то, что эта рукопись начала семнадцатого века написана рукой человека, которого Карамзин с обычной для него безапелляционностью записал в давно умершие, а другие не удосужились проверить. Это живое свидетельство человека, который… — тут Забелин вдруг осекся. — Извините, дорогой Иван Сергеевич, при всем уважении к вам, к вашей высочайшей порядочности и к вашему таланту далее продолжать не могу. Дело даже не в том, что это великая тайна, это — не моя тайна. Возможно, князь Шибанский сочтет возможным посвятить вас в нее, вы у него спросите.

Тургенев не стал настаивать, лишь заметил, что по его глубокому убеждению никакие тайны прошлого не могут повлиять на настоящее и тем более будущее, что все так называемые «великие тайны» имеют значение лишь для узкого круга посвященных в них, и их разоблачение может потрясти общество много меньше, чем, к примеру, известие о рождении у государя императора очередного внебрачного ребенка — тут пришел черед Тургенева прикусить язык.

— Полностью согласен с вами, дорогой Иван Сергеевич, — сказал Забелин, — но все же… Вы совершенно справедливо указали на то, что генеалогические изыскания князя Долгорукого беспокоили верховную власть много больше, чем звон герценовского «Колокола». Уверяю вас, что вышеозначенная тайна представляет для существующей власти угрозу много большую, чем весь динамит всех нигилистов.


* * * | Древо жизни | * * *







Loading...