home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

Loading...


Глава 20

Нечистая сила

Петербург, 19 февраля 1879 года, 9 часов пополудни

Вечер князь Шибанский провел за разбором бумаг и чтением многочисленных донесений его столичных агентов, которые, прослышав, наверно, о его приезде, вдруг развили необычайную активность, спеша напомнить о себе. Впрочем, в донесениях не было ничего существенного, достойного нашего упоминания, все сколько-нибудь важное сообщалось князю без промедления, где бы он ни находился. А вот что достойно отдельного подробного описания, так это кабинет князя…

(Северин быстро просмотрел три последующих листа. Совсем пропустить их он не мог, ведь это было описание места будущего преступления. Он и просматривал их как показания, автоматически отмечая расхождения с рассказом Путилина. Расхождения были. Например, Путилин особо отметил отсутствие картин и портретов на стенах, а в этой рукописи были упомянуты не только картины, но и имена художников — Поленов, Константин Маковский, Верещагин.

То же и о книгах. Нет, книги присутствовали и в большом количестве, но автор рукописи высказывался об этом собрании несколько пренебрежительно: это была лишь малая часть богатейшей библиотеки князя Шибанского, истинно редких и ценных книг в петербургском особняка князя не было, за исключением трех десятков фолиантов, которые князь привез с собой в отдельном сундуке, шкафы же были набиты преимущественно справочной, как ее называл сам князь, литературой, которую он всегда желал иметь под рукой на случай, если ему в его трудах потребуются какие-нибудь сведения. А так как круг интересов, забот и работ князя был чрезвычайно широк, то и справки ему требовались по самым разным предметам, отсюда обилие книг, так потрясшее неподготовленное воображение господина Путилина.

Была в рукописи еще одна важная деталь, отсутствовавшая у Путилина, впрочем, не по его вине. Речь идет о подушке, что лежала на большом глубоком кресле, в котором князь обычно располагался, когда читал что-нибудь «легкое», типа «Войны и мира» или «Идиота». Подушка была в меру мягкой, обтянутой плотным синим шелком, на котором были вышиты виды Московского Кремля.)

…Часы пробили три четверти. Князь Шибанский с некоторым удивлением воззрился на циферблат, как бы отказываясь верить слуху. Однако, действительно без четверти девять, заработался. Он стал поспешно убирать бумаги, одни в ящики стола, другие в стоящее рядом бюро. В глубине бюро сверкнул золотом старинный переплет нескольких тетрадей, князь убрал и их, в потайное место.

Раздался тихий стук в дверь и сразу же знакомая поступь старого верного стремянного Григория. В руках его был небольшой серебряный поднос, лежащий на нем трехвершковый прямоугольник почти сливался с ним цветом, так что черные буквы казались начертанными прямо на поверхности подноса. Князь взял визитную карточку, прочитал имя, досадливо поморщился, схватил перо, начертал на карточке два слова и положил ее обратно на поднос.

— Передай подателю и немедленно выпроводи, — приказал он, — сейчас прибудет посетитель, проводи ко мне и подай воду с постными хлебцами.

Прошло еще пять минут, и князь Шибанский, немного обеспокоенный возможностью встречи своих посетителей, жданного и нежданного, прошел в прихожую и даже выглянул на улицу в распахнутые перед ним Григорием двери. Пустынно и тихо, только слева доносится приближающийся топот копыт. Шестерня, привычно определил князь, вот и он! И тут же из мглы высунулись лошадиные головы, увенчанные пышными султанами. Так невольно получилось, что великий князь Иван Дмитриевич встретил на крыльце дворца своего подданного, пусть не самого ничтожного, сенатора и члена Государственного совета Константина Петровича Победоносцева.

Встреча вышла странной. Оба не сказали ни слова. Они прошли в кабинет, сели в уютные кресла возле небольшого столика, Григорий подал предписанное и удалился, тихо притворив за собой двери, а гость и хозяин так и продолжали молчать, внимательно разглядывая друг друга, как борцы, готовящиеся к схватке.

Победоносцев приехал из Зимнего дворца, вероятно, не дождавшись конца приема, и был посему обряжен в парадный мундир, покрытый золотым шитьем, из-под стоячего красного золототканого воротника как-то кокетливо выбивалась красная с желтой каймой лента, на которой висел красный крест ордена Святой Анны 2-й степени, огромная восьмиконечная звезда Станислава 1-й степени панцирем закрывала сердце. Все это парадное чиновное великолепие как-то плохо сочеталось с его носителем, не шло ему, не украшало его, вероятно, потому, что сам сенатор был к нему равнодушен.

Победоносцев был высок и против русской вельможной традиции худощав, его огромный череп не нуждался в волосах и не носил их, тонкое, казавшееся изможденным лицо было гладко выбрито, чахлые, едва заметные бакенбарды были единственной данью верноподданству, сухие губы плотно сжаты, густые брови нависали над пронзительными глазами, затеняя их, казалось, что небольшие очки редкой овальной формы в тонкой черепаховой оправе служили лишь дополнительным прикрытием всевидящему оку. Еще на этом гладком, туго обтянутом кожей черепе выделялись уши, неожиданно мясистые, крупные и заметно оттопыренные. При взгляде на эти уши князю Шибанскому невольно вспомнился Каренин, герой последнего романа графа Толстого, и, признаем, ассоциация была более чем уместной и обоснованной.

«Нет, какой же это Каренин? — поправил сам себя Шибанский. — У них только и общего, что немного оттопыренные уши. Каренин — чиновник до мозга костей. А этот больше похож на профессора, на немецкого профессора. Нет, не то! Он походит на … инквизитора, фанатично верующего инквизитора, который, впрочем, каждый день скрупулезно заносит в свой гроссбух число разоблаченных и сожженных еретиков. Не на простого инквизитора, на великого. Да, именно так!»

Еще одно немного удивило князя — румянец, горевший на щеках гостя. Победоносцев чахоткой не страдал, вина не пил, на свежем воздухе не прогуливался, в качестве единственного объяснения оставалось волнение, чрезвычайное волнение. Да и глаза горели лихорадочным огнем. И тут Победоносцев, наконец, заговорил, как бы в бреду, горячо, рвано, перескакивая с одного на другого и ежеминутно меняя настроение.

— Надеюсь, ты знаешь, кто я, — сказал он и, дождавшись легкого кивка князя, продолжил, — а я знаю, кто ты. Я имею в виду не только твое царское происхождение, но и то, другое, — он вновь замолчал, ожидая хоть какой-нибудь реакции и, возможно, втайне надеясь на удивление или отрицание, но на лице князя было написано лишь вежливое, немного безразличное внимание, — не хочешь отвечать, молчишь, — сказал со вздохом Победоносцев, — возможно, ты прав.

— Что ты можешь мне сказать? Что ты можешь мне сказать нового, того, что я не слышал? Ты и так уже сказал слишком много. И не для того я пришел к тебе, чтобы слушать тебя. Да ты, может быть, это знаешь. Я пришел, во-первых, для того, чтобы посмотреть на тебя. Надеюсь, ты простишь мне это любопытство, суетное, но отнюдь не досужее. Я слишком люблю Его, я каждый день читаю Его проповеди и беседы, которые Он вел с учениками, каждый раз находя что-то новое для себя, я беседую с Ним, я молюсь Ему, я прошу Его явиться мне и вразумить меня. Как мне кажется, Он приходит ко мне во сне, но образ Его туманен и расплывчат, я пробую представить Его себе и — не могу.

— Не мог, теперь могу. Как увидел тебя, так сразу понял — именно таким Он и был. Сильным, очень сильным… Так и должно было быть, проповедь смирения и милосердия, чтобы быть услышанной в то время, должна была исходить из уст очень сильного человека. Или Он этого не говорил? Или говорил мимоходом среди много другого? Что ж, я давно это подозревал. А увидев тебя, утвердился в этом. Ты гордый, очень гордый, вместе с каплей Его крови, ты несешь и каплю Его гордости, насколько же велика она была у Него!

— Гордыня, Его погубила гордыня! Он провозгласил цель — Царствие Небесное, он указал путь к нему, но не захотел повести людей за собой. Его не удовлетворяла роль пастыря, пастыря стада баранов. Он возжелал, чтобы люди сами, свободно и осознанно, выбрали возвещенный им путь, сами вступили на него и сами, без понуканий, превозмогая тернии, прошли его до конца. Могло ли такое быть? Нет, не могло, поэтому люди, к которым Он обращался со своей проповедью, не шли за Ним, а разбредались по домам своим, недоуменно качая головами. Но Он не хотел ничего видеть, Он в гордыне своей не хотел слушать ничьих советов, даже советов Отца Небесного, пославшего Его в мир.

— Он отверг хлеб, которым мог привязать к себе людей, Он отверг чудо, которым мог очаровать людей, Он отверг власть, которой мог заставить людей следовать за Ним. Он считал, что людям нужно только одно — свобода. «Хочу сделать вас свободными», — повторял Он раз за разом, и люди, собравшиеся, чтобы получить хлеб, узреть чудо или подчиниться приказу, снова разбредались по домам, недоуменно качая головами. Когда же им предоставили право выбора, они молчали в растерянности и, лишь расслышав понукающий подсказывающий шепот, закричали в восторге подчинения и единомыслия: «Распни его!»

— Потом пришли другие. Они были людьми, обыкновенными людьми, и они знали, что надо обыкновенным людям, они дали им иллюзию чуда, ибо сами не могли являть истинные чудеса, они дали их хлеб из рук своих, они, наконец, взяли власть. Умом я с ними, но сердцем я люблю Его, того, настоящего, сильного и гордого, потому что Ему были открыты пути Господни, Он знал путь к Царствию Небесному, потому что прав оказался Он, а не те, другие, ведающие лишь земные пути, не могущие привести на Небо, а рано или поздно приводящие к пропасти, — Победоносцев на время замолчал, а потом воскликнул с жаром: — Как же вы похожи на Него! Вы все, весь ваш род! Вы полагали, да и до сих пор полагаете, что только вам известен путь, вы вели державу и народ этим путем, полагаясь только на Его завет и на Его заступничество и говоря о какой-то свободе, которую никто не понимал. И так же, как Его, вас сгубила гордыня!

— Но поражение ничему вас не научило, вы упрямо идете своим путем. Да вы и не можете ничему научиться, учатся только люди, а вы… Вы просто правы, изначально и на веки веков, как и Он. Но в одном вы все же ошибаетесь. В гордыне своей вы и помыслить не можете, что людям тоже доступно прозрение путей Господа, что кто-то, после многих попыток, многих ошибок, может найти тот же путь, что дан вам как откровение. Я не буду оправдывать Романовых, они за два с половиной века много дров наломали, но признай, что тут есть и ваша вина, это вы своими беспрестанными угрозами и наскоками толкали их в объятия Европы, заставляли искать у Европы помощи и защиты.

— Но все же они нашли правильный путь, мы все его нашли. И вот уже двадцать лет, как курс корабля Империи Российской меняется! Согласен, что медленно, но — меняется! Да и как же быстро, это ведь не тройку в степи повернуть, такую махину великую надобно поперек ветра привычного поставить, ветер новый поймать и паруса им наполнить. Да и не можно быстро, так недолго и вовсе корабль опрокинуть. Но многое уже сделано, еще несколько лет и мы устремимся вперед так, что ничто нас не остановит, что никто нас не догонит.

— И тут опять появляешься ты! Зачем ты пришел?! Зачем же ты пришел мешать нам?! Что ты можешь сказать нового, того, что неизвестно нам, того, что еще не делается? Ничего! Я вернулся к тому, с чего начал. Так и должно было быть, потому что всего этого я тебе мог бы и не говорить, не должен был говорить. Я пришел к тебе только для того, чтобы сказать: уймись, не раскачивай корабль, не пытайся силой навязать нам нового капитана — видишь, и этот твой план мы знаем. Его мы не дадим тебе осуществить. У нас достаточно сил, чтобы остановить тебя. Все же остальное сделаем по слову твоему. Но сами сделаем, без тебя. Не мешай нам!

Во время этой долгой речи князю Шибанскому иногда казалось, что Победоносцев близок к помешательству, но последние фразы вроде бы опровергали это, угроза была конкретна и обоснована, это был не горячечный бред, а послание холодного расчетливого ума. После этого вельможе надлежало резко встать и, печатая шаг, покинуть кабинет. Но Победоносцев медлил, как будто чего-то ожидал от князя, знака или слова, когда же, наконец, встал, то принялся нерешительно топтаться на месте и вдруг сделал какое-то движение навстречу поднявшемуся вслед за ним князю.

Князь Шибанский в своей жизни много занимался и фехтованием, и разными видами рукопашного боя, так что, глядя на изготовившегося и тем более начавшего движение человека, он всегда знал, что тот собирается сделать. И лишь того движения Победоносцева ему не удалось разгадать, вероятно, потому, что тот сам не знал, что он собирается сделать: броситься князю в ноги, обнять его, прильнуть устами к устам или обрушить свои мощные кулаки на его голову. Это так и осталось тайной для них обоих, на полпути Победоносцев укротил свой порыв, резко повернулся и двинулся к дверям, вначале по-стариковски, не по возрасту, шаркая, а потом все более уверенно и четко ставя ногу.

Расслышав стук колес отъезжающей кареты, князь призвал Григория.

— Сейчас будет посетитель. Проводи, — коротко приказал он.

Не прошло и десяти минут, как раздался условный стук, дверь распахнулась, в проеме показался раздосадованный чем-то Григорий и открыл уже рот для доклада, тут из-за его спины выпорхнула миниатюрная женщина лет двадцати пяти и громко воскликнула:

— Я пришла, князь, чтобы вам сказать!..

«Сколько сил, чтобы так себя изуродовать, — подумал князь Шибанский, — эти кое-как стриженые волосы, эта деловая мина на лице, это нарочито бедное платье, да и не ходят так бедные девушки, всегда найдут, чем себя украсить. Ах, ее бы в хорошие руки, хотя бы моего цирюльника и портного, они бы вокруг этих лазоревых глаз, этой нежной кожи, этой точеной фигурки создали нечто поистине прекрасное и с гораздо меньшими усилиями».

— Добрый вечер, — сказал он и поднял глаза к Григорию, — подай барышне кофию и пирожных.

— Я не барышня! И пирожных я не желаю! — воскликнула женщина.

— Зачем же отказываться? — с улыбкой спросил князь Шибанский. — Не пирожные имею в виду, хотя они сказочно вкусны, вы не будете разочарованы. Но чем вам «барышня» не угодила? Такое милое трогательное слово, как нельзя лучше подходящее его носительницам, таким же милым и трогательным. Неужели вам больше нравится обращение «товарищ Софья» или «гражданка Перовская»? — и после короткой паузы: — Кстати, а что с вашим товарищем, с Николаем, с обладателем славной старорусской фамилии Морозовых? Надеюсь, у него все хорошо. Если не ошибаюсь, он намеревался посетить меня сегодня вечером…

— Вместо него пришла я!

— Вижу, — усмехнулся князь Шибанский, — что ж, отложим разговор с Морозовым до следующего раза. Очень интересный молодой человек! И интересующийся! Не только изготовлением бомб, революционной борьбой и тем, что вы называете текущим моментом, но и более важными вопросами, например, историей. Мы с ним об этом долго говорили. Николай обладает редким для современной молодежи свойством — умением слушать.

— В том-то и дело, что он вас только слушал, а я пришла сказать! — запальчиво крикнула Перовская.

Говорила она долго. О страданиях народа, о чаяниях народа, о борьбе революционеров за счастье народа. Князь Шибанский скучал, все это было ему хорошо известно, не то чтобы он слышал много подобных разглагольствований, но умному человеку и одного раза достаточно, чтобы понять порочность всех этих построений, базирующихся на ложной исходной посылке о сущности счастья народа. Вдруг он насторожился, в разделе «о трудностях, с которыми столкнулись революционеры в борьбе за счастье народа» прозвучала новая для революционеров мысль. Перовская заговорила о необходимости смены стратегии и тактики борьбы.

— Мы окончательно убедились в том, что старыми лозунгами и старыми методами невозможно поднять крестьян на революцию, — заявила она, — косная масса не доросла и не скоро дорастет до понимания наших высоких идеалов, она мыслит категориями доброго царя и высшей справедливости. Так дадим ей доброго царя! Мы знаем, кто вы, одно ваше имя всколыхнет Россию, мы поднимем восстание, и вы с нашей помощью в полгода овладеете страной, как ваш предок торжественно вступите в Москву на белом коне и займете место на троне предков. И за это вы осуществите нашу программу: дадите истинную свободу крестьянам, разделите между ними помещичьи земли, дадите народу правый суд, законодательное собрание, всеобщее избирательное право, гражданские свободы, свободу слова, совести и собраний, в общем, все-все-все. Я сказала! — выпалила она напоследок.

— У вас кофий остыл, — спокойно заметил князь Шибанский, — приказать подать горячий?

— Нет-нет, спасибо, — ответила в некотором замешательстве Перовская, но, видно, запал ее иссяк, она механически протянула руку, взяла чашку с кофе, потом пирожное и в одно мгновение его съела, — очень вкусное, — заметила она, — от Филиппова?

— Обижаете, Софья Львовна, — улыбнулся князь Шибанский, — цари Всея Руси не посылают в булочную за пирожными, у них для этого кухарки имеются. Что же касается вашего предложения, то, признаюсь, вы меня удивили. В первую очередь тем, что начали, наконец, осознавать, пусть и смутно, то, что нужно народу. Вы наговорили много лишнего, но несколько пунктов несомненно правильны: свобода, высшая справедливость и, конечно, добрый царь. Только в одном принципиальном моменте вы ошибаетесь и, боюсь, никогда не признаете своей ошибки — в том, что путь к этому лежит через революцию, а, вернее, через бунт. Вы не знаете русского народа, вы не знаете русской истории, вы даже русских писателей читаете невнимательно или не читаете вовсе, отдавая предпочтение европейским социалистам. Иначе бы вы знали, что страстно призываемый вами русский бунт ни к чему не может привести, он по верному замечанию великого провидца бессмыслен и беспощаден, следствием его может быть только разорение державы, обнищание народа и еще большее ограничение свободы.

— То, к чему вы стремитесь, вернее, то, что вы провозглашаете своей целью, будет даровано народу без всякого бунта и, уверяю вас, в самое ближайшее время, через десять-пятнадцать лет, хотя этот срок вам представляется, конечно, очень долгим, вы нетерпеливы, вы хотите все и сразу. А мы уже двадцать лет кропотливо работаем и проработаем еще пятнадцать, чтобы утвердить новые начала Российской империи, — князь воодушевился и говорил с все большим жаром, — и тут являетесь вы, с вашими смущающими народ речами, прокламациями, бомбами. Вы нам только мешаете! Уймитесь! Мы сделаем все, к чему вы призываете, но без вас! — тут князь осекся, хлопнул себя ладонью по лбу и рассмеялся.

Перовская недоуменно посмотрела на него, но князь все сильнее заходился в смехе, она встала в замешательстве, обиженно надулась, потом двинулась к дверям, приводя себя по дороге во все больше негодование, и в распахнутых дверях вдруг обернулась и закричала:

— Я еще вернусь! Не одна вернусь!

— Как вам будет угодно, голубушка, — ответил князь сквозь смех, — но сделайте милость, приходите с Николаем Александровичем, надеюсь, хоть он что-нибудь поймет!

Не прошло и двух минут после ухода Перовской, как на пороге кабинета возник Григорий и сумрачно доложил:

— Пожаловал господин Достоевский. Утверждает, что ему назначено.

— Проси, проси! — крикнул князь, все еще не отойдя от смеха.

Вошедший был удивительно похож на свои портреты, было что-то демоническое в его лице и особенно в глубоко запавших глазах, что сразу выделяло его из толпы, что привлекало многих художников и побуждало их рисовать портреты это безденежного, сварливого и капризного человека.

— Добрый вечер, князь, — сказал он глухим, подземельным голосом, — вы сегодня необычайно веселы, я и не предполагал, что вы можете так смеяться. Как ребенок, — добавил он, чуть улыбнувшись, отчего его лицо вдруг преобразилось, стало беззащитным, детским.

— Сейчас расскажу в лицах. Вам, как писателю, будет наверняка интересно. Присаживайтесь, дорогой Федор Михайлович. Григорий, чаю, крепчайшего!

— Если можно, пепельницу, — несколько смущенно попросил Достоевский и тут же, спохватившись: — Или у вас не курят?

— Григорий, пепельницу! — крикнул князь и тут же принялся пересказывать, почти не переиначивая, содержание двух состоявшихся перед этим бесед. — И вот вещаю велеречиво аки пастырь перед душой заблудшей, наставляю на путь истинный, но как дошел до этого «уймитесь», так сразу и понял, что повторяю дословно речь Великого Инквизитора, мною получасом раньше с пренебрежением отвергнутую, и такой меня смех разобрал, что не сдержался, — так закончил он свой рассказ, вновь смеясь, — нехорошо получилось, барышню обидел.

— Она не барышня, это она верно сказала, — хмуро проговорил Достоевский, не откликаясь на смех князя, — она чудище, из тех что зло, обло, озорно, огромно, стозевно и лаяй! Она хуже всех из них, потому что отреклась от своего пола, родителей, корней, культуры, Бога, добра. Я знаю, я сам чуть было не стал таким. Я вам, помнится, рассказывал, как и за что меня арестовали, за посиделки в кружке Петрашевского, по нынешним временам вполне невинные, а вот о том умолчал, что было тогда еще одно общество, тайное, оно в материалах дела проходило как кружок Дурова. «Когда распорядительный Комитет общества, сообразив силы общества, обстоятельства и представляющийся случай, решит, что настало время бунта, то я обязуюсь, не щадя себя, принять полное открытое участие в восстании и драке», такую мы давали обязательную подписку. А Николай Спешнев, был там такой один из вождей, короче, Ставрогин, так прямо требовал, что в одном из параграфов клятвы при приеме в члены общества была записана угроза наказания смертью за измену; угроза будет-де еще более скреплять тайну, равно как и приведение казни в исполнение несколькими членами общества. Вот так-то! За пятнадцать лет до Нечаева! А ведь я его, Николая, во всем поддерживал и клятву эту самую принес, добровольно и осознанно, и если бы тогда, в тогдашнем моем умонастроении, случился бы случай эту клятву исполнить, так и исполнил бы! Намерение было, и готовность была, так что казнь мне поделом вышла. Но это я уж после казни несвершившейся понял. А еще позже, уже на каторге, я понял, что то Господь уберег меня, и каторга мне не в наказание послана, а во спасение. Потому что если бы я клятву ту исполнил и через жизнь человеческую переступил, то тут же душу бы свою вечную навеки и погубил.

— Погубили бы, — согласно кивнул князь, — но если для святого дела? Для счастья всеобщего? Вот как эти мыслят, на помазанника Божьего руку подымая? Вот если бы вам дали нож в руку, указали бы на человека, на злодея и тирана, сказали бы: убей и расцветут на земле сады райские, подарили бы вы людям этот рай земной ценой своего собственного вечного спасения?

— Вы, князь, будто у иезуитов учились, — криво усмехнулся Достоевский, — как вы ловко-то выпустили действие между предложением и даром, вроде как нужно только под предложением расписаться и сразу приниматься народ счастьем одаривать, а то, что кровью подписываться нужно, и не своей, что невелика беда, а чужой, это-то и опустили. Да и примут ли такой дар люди, дар, на крови замешанный, — вот еще вопрос!

(«Ну, началось! — досадливо подумал Северин и быстро пролистал несколько листов. — Дело к развязке идет, а автору, вишь ли, приспичило порассуждать на морально-этические темы. Это он у Достоевского подхватил, тот тоже к своим убийствам, изначально запрограммированным, долго подбирается. У нынешних куда как вернее, сначала, не позднее третьей страницы, является труп, а уж потом все остальное. И у незабвенного Путилина так же. И в жизни. Стал бы я во все это вникать, кабы не труп! Не гипотетический, маячащий в далекой перспективе, а самый настоящий, распятый в домишке на окраине Москвы. Так что проводим Федора Михайловича и делом займемся. Вот, правильно, и дверь засовом заложим».)

Князь вернулся в кабинет. Разговор с Достоевским оставил тяжелый осадок, а тут еще эта вонь! Что заставляет людей добровольно глотать эту гадость?! Князь уже потянулся к сонетке, чтобы призвать Григория, но вспомнил, что сам же приказал ему идти спать, тогда он подошел к крайнему окну, попытался отворить его. То ли от неумения, то ли от качественной замазки, изготовленной по его заказу великим химиком, но окно упорно не желало открываться и уступило только удару могучего княжеского кулака по раме.

Князь сел в кресло и задумался. «Ох уж эти правдолюбцы, в поисках правды все кривые дорожки исходившие, ох уж эти поборники спасительной красоты, облазившие все самые грязные закоулки души и мира, ох уж эти прекраснодушные мечтатели, сомневающиеся в любом действии и трепещущие перед возможными последствиями любого шага на пути к их собственной мечте. Послушать их, так и делать ничего нельзя, кроме как проповедовать перед детьми да уповать на то, что эти дети, выросши, откроют формулу всеобщего счастья. Не откроют! Нет такой формулы! Царствие Небесное мечом берется, меч этот Иисус в мир принес и нам завещал. А где борьба, где меч, там и жертвы, и нечего тут рассусоливать, и довольно об этом!»

Князь недовольно повел носом — запах табачного дыма так и не выветрился, подошел к распахнутому окну и глубоко вдохнул морозный воздух. В этот момент раздался резкий скрежет полозьев по очищенной от снега мостовой и к дому подкатилась карета, запряженная парой сивых или заиндевевших лошадей. Из кареты вылез мужчина в шинели военного покроя с двухаршинным бобровым воротником, с фуражкой набекрень a la diable m’emporte[11], заметив князя, он приподнял фуражку, как бы нарочно для того, чтобы фонарь, горевший на углу кареты, высветил его лицо. Князь Шибанский призывно махнул рукой и отправился к входным дверям.


* * * | Древо жизни | * * *







Loading...