home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

Loading...


Глава 23

Дорога к храму

Подмосковье, Одинцовский район, 8 мая 2005 года, десять часов утра

Чем отличается следователь от женщины? Женщины задают вопросы беспрерывно с известной только им целью, следователи же задают вопросы только тогда, когда им надо что-то выяснить. Из этого отнюдь не следует, что женщин-следователей не бывает. Как уверяют нас литература и телевидение, бывают, и даже очень успешные. Им главное — заполучить в свои руки подозреваемого, это нетрудно, подозреваемых обычно больше, чем улик, а уж дальше подозреваемый сам во всем признается, в чем угодно признается, не вынеся пытки бесконечного допроса. Мужчины-следователи тоже используют этот прием, но с гораздо меньшим успехом, они, обессиленные, передают подозреваемого с рук на руки, как эстафетную палочку, тем самым показывая ему, что они слабее его. Женщина же всегда бьется в одиночку, так утверждая свое превосходство.

Это лирическое отступление нам понадобилось только для того, чтобы скоротать время в пути. Как уже было сказано, следователи задают вопросы только тогда, когда им надо что-то выяснить, если же им все ясно или они имеют веские основания полагать, что ответы на их вопросы могут быть им неприятны, они предпочитают молчать. У Северина была в запасе пара-тройка вопросов, благосклонные ответы на которые весьма бы скрасили его жизнь, например: «Не соблаговолите ли, мадемуазель, отужинать со мной в уютном тихом месте?» Но время для подобных вопросов, тем более для благосклонных ответов еще не пришло. Тем больше оснований молчать. Северин покорно следовал указаниям Наташи, повинуясь жестам и не вслушиваясь в слова, не стараясь запомнить дорогу, более полагаясь на свой автопилот водителя с двадцатилетним стажем.

Впрочем, скучать за рулем ему не пришлось. Появление на Рублево-Успенском шоссе подержанной девятки с затемненными стеклами, сквозь которые смутно виднелись силуэты двух молодых людей в кожаных куртках, вызвало понятную нервозность госавтоинспекторов. В связи с великим праздником и прибытием в Москву глав государств крупнейших стран мира, милицию и ГАИ перевели на усиленный режим патрулирования, изрядно застращав угрозой терактов, так что их на двадцатикилометровом участке останавливали десять раз, ровно по числу мест, где густые кусты подступали к дороге, как бы нарочно для скрытной засады автоинспекторов. Служебное удостоверение Северина не вызывало ни малейшего пиетета, на этой трассе в ходу были более весомые документы, но не вызывало и настороженности с желанием более детально проверить личность подозрительного водителя — настоящие террористы документами «уголовки» брезгают, предпочитая удостоверения сотрудников контртеррористических служб или помощников депутатов Государственной думы. Так что Северина быстро отпускали.

— Предупредили бы по линии, чтобы попусту не останавливали, — говорил он каждый раз напоследок.

— Не положено, — отвечали ему, — усиленный режим. Должны бы знать!

— Сколько можно?! Мы безобразно опаздываем! — возмущалась Наташа, так она пыталась скрыть свое все усиливающееся волнение.

— Ну вот, приехали, — сказала она наконец.

Северин и сам догадался, что они прибыли к месту назначения — новая асфальтовая дорога вильнула в сторону от изрытого старческими морщинами шоссе, прошила полосу тополей, пересекла по-весеннему ярко зеленеющий луг и уперлась в глухие ворота из вороненой стали с замысловатым узором, в котором, зная имя хозяина, можно было вычленить вензель БК.

— Что делаем? — спросил Северин.

— Ждем, — коротко ответила Наташа, — сейчас откроют, — она показала на камеру наблюдения на столбе у ворот.

Они прождали несколько минут, вот и птицы, потревоженные их приездом, уже вновь запели, а из поместья не доносилось ни звука, ни шороха.

— Похоже, нас тут не ждут, — заметил Северин.

— Ждут, ждут, — с непонятной досадой сказала Наташа и, опустив стекло и высунувшись в окно, показала поместью язык.

Северину показалось, что видеокамера укоризненно покачала головой. Тут же ворота вздрогнули и медленно поплыли в сторону. Сразу за воротами, справа, находилась сторожка охранников, своим огромным окном, обращенным к подъездной аллее, напоминавшая пост ГАИ. Ни в сторожке, ни возле нее никого не было.

— Странно, а где охранник? — пробормотала Наташа.

«Действительно странно», — подумал Северин. За спиной раздалось тихое поскрипывание. Он посмотрел в зеркало заднего вида — сзади была сплошная чернота, ворота закрылись. «Назвался груздем, полезай в кузов», — он тряхнул головой и медленно двинулся по дороге, внимательно оглядываясь.

Дом, находившийся метрах в семидесяти от ворот, производил ужасающее впечатление. Вероятно, именно такое впечатление на окружающих и должен был производить образец, с которого он был срисован, потому что в средневековой Англии в тюдоровские времена царил беспредел почище нашего нынешнего, новорусского. Так же было понятно, откуда взялся на нашей земле этот монстр, — крепко, видно, запала в душу урюпинского мальчика Бори Каменецкого картинка, увиденная в романе какого-нибудь Вальтера Скотта, так что, возмужав и оперившись, он воплотил в жизнь свою мечту.

Мечта была темно-красного кирпича, квадратной, с круглыми башнями по углам, с крышами над каждой башней, напоминавшими шляпы вьетнамских крестьян, и непременными коваными флюгерами. Парадный вход, судя по всему, располагался с левой стороны квадрата, потому что там раскинулся французский парк. По голубой глади прямоугольного пруда плавали непременные же лебеди. Вот только требуемой высоким французским парковым каноном перспективы не получалось, потому что взгляд упирался в высоченный глухой забор, над которым вздымался расположенный в неопределимой дали еще один замок, на этот раз белый. «Для симметрии замок должен быть во французском стиле с английским парком вокруг», — подумал Северин и, оторвавшись от лицезрения местных достопримечательностей, повернул голову вправо. На широких ступенях, поднимающихся к монументальным дверям дома, стоял Борис Яковлевич Каменецкий, собственной персоной.

Северин вылез из машины, двинулся в обход, к правой дверце, разглядывая по дороге своего противника. Если бы кто попросил Северина назвать навскидку три самых ненавистных ему детали мужского туалета, он бы ответил: черные лакированные штиблеты, черные брюки в обтяжку и перстни на руках. Каменецкий как нарочно подгадал, даже руки на груди сложил так, чтобы бросался в глаза перстень с черным камнем на мизинце левой руки. Тьфу, фат!

— Ба, майор Северин! — воскликнул Каменецкий. — Никак решили принять мое предложение! Вынужден вас разочаровать, Евгений Николаевич, опоздали, набор служащих временно прекращен. Вы упустили свой шанс стать человеком, — добавил он ехидно.

— Я здесь по просьбе Натальи Ивановны, — сказал Северин, давший твердый зарок не реагировать ни на какие выпады Каменецкого, — она любезно попросила меня сопровождать ее.

Он распахнул дверь машины. Наташа, решительно выдохнув, выбралась наружу и гордо выпрямилась, смотря в глаза Каменецкому.

— Ну, здравствуй, Наташа, — сказал тот, — эх, надо было послать за тобой лимузин! Зря я тебя послушал. А в этом формате, боюсь, разговора у нас не получится.

— Его ни в каком бы случае не получилось, — сказала Наташа.

— Как знать, как знать, — усмехнулся Каменецкий.

— Я приехала только для того, чтобы последний раз сказать, что все кончено! — воскликнула Наташа.

— Ты, наверно, имела в виду: показать, что все кончено.

— И потребовать, чтобы вы оставили меня в покое!

— Цо-цо-цо, требовать мы умеем! Ха-ха, мы все умеем требовать, — лицо Каменецкого исказила нервная судорога, он замолчал, посмотрел ненавидящим взглядом на Наташу, на Северина и вдруг расплылся в улыбке, — вот и поговорили. Здравомыслящие, культурные люди всегда договорятся. Не говорю — современные, современные как раз договариваться и не умеют. Тут уж вы мне поверьте, я к моему глубокому сожалению только с ними, с современными, и общаюсь. Да-с, совершенно не умеют договариваться, с порога наезжать начинают. Вот как я сейчас. Вы уж меня извините, с кем поведешься, от того и наберешься. Плюс эффект неожиданности, никак я не ожидал, что мой скромный дом посетит столь блестящее, а главное, многочисленное общество. Но я всегда рад гостям. Прошу в дом!

— Мне кажется это излишним, — сказала Наташа.

— Ну, зачем ты так, Наташа? Даже с врагом обсуждают условия капитуляции, а ведь мы друзья, не так ли? Милые бранятся — только тешатся. Посидим рядком, поговорим ладком. Да и спутнику твоему интересно будет. У Евгения Николаевича, как мне кажется, ко мне много вопросов имеется. Он хоть и завершил победоносно свое последнее расследование, получил медаль на грудь, звезду на погоны, но дело в архив сдавать не собирается, потому что не удовлетворен, такое вот у него беспокойное сердце и длинный нос. Хочется ему сунуть этот нос в мой дом, ох, как хочется! И правильно хочется! О, сколько нам открытий чудных!.. Не нам, конечно, а ему… Но сулит, это уж я обещаю. Да и для тебя, Наташа, у меня есть сюрприз. Тебе понравится, хотя теперь он тебе и ни к чему. Ну так глянешь одним глазком. Да вы проходите, проходите, не стесняйтесь, будьте как дома, гости дорогие.

Впоследствии Северин уверял, что им двигало только любопытство и служебное рвение, вот только он никак не мог вспомнить, как очутился в громадном холле замка. Только увидев бело-золотую отделку холла, столь контрастирующую с кирпично-красной суровостью наружных стен, он пришел в себя. «Картинка из другой детской книжки!» — подумал он и, весело подмигнув стоявшим с двух сторон рыцарям в полном рыцарском облачении, перестал сдерживать рвущийся наружу хохот, разгоняя смехом наваждение. «Ой, спасибо, — шепнула ему на ухо Наташа, на мгновенье прижавшись к нему, — а то я была сама не своя, шла, как ребенок за звуками дудочки».

— Ну вот, мы уже смеемся, нам уже весело, — воскликнул Каменецкий, — и Наташа вышла из ступора, так много лучше. А дальше будет еще лучше, еще веселее, это я вам обещаю. Пойдемте, я покажу вам дом. Только прошу заранее извинить меня, слуг нет. Никого не будет в доме… — запел он.

— Что так? — прервал его пение Северин.

— Разбежались, все разбежались, забыв о выходном пособии. Бегут крысы с корабля! У меня, знаете ли, проблемы, я вам, помнится, говорил. Но — забыли о проблемах! Они нисколько не могут уменьшить радость от вашего приезда. Вот, пожалуйте в малую гостиную, располагайтесь, я сейчас приготовлю напитки. Вы что желаете, Евгений Николаевич?

— Воды, простой воды, — ответил Северин.

— Лучшей! — воскликнул Каменецкий. — Так, Наташины вкусы мы знаем… Да вы присаживайтесь, присаживайтесь. Я мигом, одна нога здесь, другая там.

Тем не менее он дождался, пока Северин с Наташей уселись в кресла, и только после этого покинул комнату, плотно прикрыв за собой дверь, но почти сразу вновь распахнул ее.

— Совсем забыл! Закуски? — спросил он, заглядывая в гостиную.

— Не обременяйте себя, — снисходительно ответил Северин, еще вольготнее раскидываясь в кресле.

«А вот теперь пора!» — подумал он, когда дверь за Каменецким закрылась. Наташа порывалась что-то сказать ему, но он приложил палец к губам, на цыпочках подбежал к двери, чуть приоткрыл ее, проследил в щелку, куда скрылся Каменецкий, осторожно высунул голову в коридор, потом быстро двинулся вслед за олигархом, приложил ухо к дверям нужной комнаты. Изнутри доносились тихие голоса. Отдельные различимые слова не складывались в осмысленные фразы, да и слова были самые обыкновенные, не из тех, что вмиг озаряют все вокруг светом гениальной догадки. Но Северин все равно был доволен результатом своей экспедиции — говоривших было трое, да и голоса были легко узнаваемы, легко узнавать ожидаемое. Тихо звякнули стаканы о поднос. Он поспешил обратно в гостиную.

— Здесь есть… — начала Наташа, когда Северин возник на пороге, но он вновь приложил палец к губам и в прежней позе раскинулся в кресле.

— Прошу меня извинить, но без обслуги как без рук, — сказал Каменецкий, входя в комнату минутой позже, — к хорошему быстро привыкаешь! Пока найдешь, что выпить, от жажды помрешь! Ваш ерш, мадемуазель! Ваша вода, суперинтендант! Моя водка, уф, наконец-то! Ваше здоровье! — он влил в себя содержимое большого бокала и опустился в кресло.

Наташа попробовала свой коктейль и капризно надула губы.

— Опять водки перелил, что за плебейские вкусы! — сказала она и, поднявшись, подошла к изящному буфету в стиле Людовика Пятнадцатого, открыла дверцы, явив разноцветное изобилие бара, придирчиво выбрала вермут, добавила немного в свой бокал, многозначительно глядя на Северина.

«Молодец, умная девочка», — Северин послал ей в ответ ободряющую улыбку. Он всегда придерживался правила, что подчиненных надо поощрять за разумные тактико-технические действия, даже бесполезные. А то он не догадывался, что здесь бар есть! Он бы скорее удивился, если бы его здесь не было.

— Вот что значит порода, Евгений Николаевич! — воскликнул Каменецкий, нисколько не смущенный. — Одним словом меня на место поставила, одним движением вам сигнал послала. Только того не учла, что воды-то в этом баре и нету! Не держим-с! Можете проверить! Так что ради гостя дорогого пришлось мне в лакейскую сбегать, они у меня воду пьют, у меня с этим строго. Только они и пьют. Но мы не о том с вами говорим. Вы только оглянитесь. Мы с вами сидим в историческом месте. Точная реконструкция малой гостиной из замка Фонтенбло, именно в этой гостиной, вот на этом самом столике, — Каменецкий постучал по лакированному восьмиугольному наборному столику, — Наполеон подписал свое отречение.

— Ладно, пусть не на этом самом, тот мне не продали, но это точная копия, даже вот эта маленькая трещинка, давшая впоследствии основание историкам утверждать, что у Наполеона в тот момент дрожала рука, и та заботливо воссоздана. Но это мелочь, важно другое. Последний акт драмы жизни двух великих людей разыгрывается в одинаковой обстановке — как это символично! Я всегда ощущал невероятное сходство наших судеб, не удивлюсь, если впоследствии докажут, что я есть реинкарнация Наполеона. Как и у него, у меня за этим крахом последует феерический взлет, и те, кто сохранят мне верность, вознесутся вместе со мной к вершинам…

Северину надоело слушать хвастливую болтовню Каменецкого и он принялся разглядывать гостиную, с этого станется точно воссоздать обстановку Фонтенбло, а мы когда еще туда попадем, если вообще сподобимся. Но что-то тут было не то, даже на его не шибко искушенный взгляд. Императорские пчелы стремились к королевским лилиям, срывались с обивки кресел и летели к гобеленам. Северин так увлекся их полетом, что даже расслышал мерное гудение. Оказалось, что это гудел самолет, где-то очень далеко, в комнате же стояла гробовая тишина. Северин посмотрел на Наташу, та понимающе улыбнулась ему. Каменецкий же молча переводил взгляд от кресла к гобелену и обратно.

— За что купил, за то продаю, — сказал он наконец с некоторым раздражением.

— А мне кажется, в убыток себе продаете, — ответил ему Северин.

— Если вы такой умный, так пойдемте в спальню, там Наташа целых семнадцать несоответствий нашла, может быть, вы ее переплюнете.

Северин бросил быстрый взгляд на Наташу, та отрицательно покачала головой, но тут же отвела глаза. Потупила из стыдливости, так охарактеризовал Северин это движение, удерживая себя в образе верного рыцаря прекрасной дамы.

— Не смею состязаться с Натальей Ивановной, — сказал он.

— И правильно, все равно проиграете. Кто может сравниться с Натальей… — запел Каменецкий и тут же оборвал себя. — Чьей? До недавнего времени, а если быть совсем точным, то два часа назад я питал надежду, что моей.

— Разве я давала вам основания для такой надежды? — с царственным величием спросила Наташа.

— Эх, Наташа, Наташа, ты задумывалась когда-нибудь над тем, что объединяет Веру, Надежду и Любовь? Их объединяет то, что для них не нужны основания, никакие разумные основания. Весь разум остался у матери их Софьи. У мужчин как? Три сына, два умных, третий дурак. А тут три дочери и все дуры! — Каменецкий одним махом перешел от задушевности к крику.

Господи, как же тяжело было с ним разговаривать! Но вот маятник качнулся в обратную сторону, и Каменецкий вновь заговорил нежно и ласково, обращаясь к Наташе и не замечая Северина.

— О, Наташа, задумывалась ли ты когда-нибудь над тем, что объединяет веру, надежду и любовь, три чувства, живущие в моем сердце? Их объединяешь ты. Я люблю тебя, Наташа, я надеюсь, что ты поедешь со мной, я верю, что мы будем счастливы, всю нашу долгую будущую жизнь, — казалось, что в комнате зазвучали флейты, но Северину сквозь прекрасную мелодию чудился незамысловатый мотив дудочки. Но вот вступили трубы.

— Наташа, оставим все это, устремимся вместе вперед, к сверкающему будущему. Мы созданы друг для друга, мы предназначены Творцом друг для друга, наш союз записан на скрижалях судьбы. Мы не можем противиться воле Творца, потому что мы не просто люди, мы два начала, два великих начала, кровь и плоть, красота и сила, русская душа и еврейский ум, Богоносица и Богоизбранный, переменчивая женственность и твердая мужественность, Эликсир бессмертия и Философский камень, которые, слившись, завершат Великое Творение. Я сделаю тебя царицей мира, Наташа, ты займешь место, предназначенное тебе от века, в тебе сойдутся все чаянья человечества, и люди склонятся перед тобой, царицей мира, они склонятся перед нами!

Фанфары гремели вовсю, но и они не могли заглушить звуков дудочки. Северин с беспокойством посмотрел на Наташу, она сидела как зачарованная, как будто в этом бессвязном и бессмысленном бреде содержалось нечто понятное ей и даже привлекательное. Северин вдруг ощутил себя Адамом, подслушивающим разговор Змия с Евой. Но в отличие от наивного Адама он уже съел свое яблоко с древа познания и представлял, что может произойти дальше, если вовремя не вмешаться.

— Правильно ли я вас понял, Борис Яковлевич, что вы собираетесь покинуть пределы нашей многострадальной державы? — громко спросил он. — Вернее, что некие злобные силы вынуждают вас сделать это? И куда же вы направите свои стопы, пардон, шасси своего самолета? Будете как ваш великий предшественник копить силы для феерического возвращения, сидя между исторической родиной и бывшей империей? Вашей Эльбой станет Ницца, последнее прибежище богатых русских изгнанников? Или вы все же постараетесь преодолеть довлеющую наполеоновскую карму и русскому царю.

Наконец и Наташа пришла в себя.

— Тяжела шапка Наполеона! — рассмеялась она. — От судьбы не уйдешь! Хочется простого человеческого счастья, да она, великая, обязывает. Реконструкция так реконструкция, вплоть до трещинки. Придется вам отправляться в изгнание в одиночестве.

— Значит — нет? — зло прохрипел Каменецкий.

Наташа только развела руками в ответ.

— Нет, значит, нет, — сказал Каменецкий, как-то на удивление быстро успокаиваясь, — честно говоря, я сразу, как вас увидел, понял, что все кончится этим «нет». Но попытаться стоило, не так ли, Евгений Николаевич? Вы-то меня понимаете! Ради такой красы!.. Вот и Наташа не в обиде, она скорее бы обиделась, если бы я не попытался, ведь так, Наташа, признайся, я ведь тебя насквозь вижу, что уж говорить о товарище следователе. Вот, улыбнулась, так и надо, мы же друзья, мы все добрые друзья. Но что же мы тут сидим, я же собирался вам дом показать!

— Да что вы все дом да дом, у вас, я слышал, зверинец имеется, — заметил Северин.

— Промашка вышла, товарищ следователь, не могли вы такого слышать, потому что зверинца у меня нет, не было и никогда не будет. Не люблю я зверье в клетках, сам свободу превыше всего люблю и других ее не лишаю. Посидели бы годик в клетке, тогда бы поняли. Только и была у меня одна птичка, но и ту выпустил, да вы знаете.

Последняя фраза Северину очень не понравилась. О годе в заключении Каменецкий случайно проговорился, как бы невольно компенсируя северинскую промашку. Но орла он помянул вполне осознанно. Что это, вызов, демонстрация силы, желание поставить назойливого следователя на место, пренебрежение всякой осторожностью в связи с отъездом? Вряд ли.

Единственное, что может испортить ему комфортное существование на Западе, это обвинение в банальном уголовном преступлении, все остальное будет трактоваться как преследование по политическим мотивам, это мы уже проходили и не раз. Остается предположить, что у него от неприятностей последнего времени крыша поехала, немного, но достаточно, чтобы потерять адекватность восприятия действительности. Вся эта дерганость, быстрые смены настроения, смешки, песенки — клиника, чистейшей воды клиника! Додумать эту мысль до конца Северин не успел, потому что Каменецкий любезно и в то же время настойчиво пригласил их с Наташей следовать за ним.

В глаза била вызывающая роскошь, но роскошь, созданная руками опытных дизайнеров по лучшим образцам. Это, кстати, наводило на мысль о том, что самое ценное из дома вывезено. Пустые пространства стен требовали, чтобы их заполнили картинами, сиротливо стояли подставки для ваз, сервская пастушка безнадежно взывала к отсутствующему дрезденскому принцу, тоскливо трубили нефритовые слонята, призывая родителей. Вдруг в открытой двери одной из комнат мелькнула знакомая картина.

— Точная реконструкция из Бондианы? — спросил Северин, без спроса вторгаясь в комнату.

Всю дальнюю стену занимали мониторы, под ними тянулась сборка видеомагнитофонов, посередине комнаты стоял громадный футуристический агрегат с множеством тумблеров и разноцветных лампочек, перед ним крутящееся кресло с высокой спинкой, рядом — вскрытая коробка с видеокассетами, у стены справа — столик второго дежурного, стул, стеллаж, уставленный подписанными кассетами, огромная схема поместья, испещренная какими-то значками.

Впрочем, в комнате никого не было, а из множества мониторов светились только четыре, являя стоп-кадры: вид из камеры над воротами на дорогу до самой лесозащитной полосы у шоссе; подъездная аллея, упирающаяся в закрытые черные ворота; внутренность гаража с угловатым «хаммером» и известным всей Москве серебристым бронированным «мерседесом» Каменецкого; и почему-то какой-то ничем не примечательный холл, который Северин с Наташей точно не посещали, вероятно, из-за его непримечательности.

— Обычная комната слежения, — сказал Каменецкий, — вот только следить некому. Пришлось самому поутру сидеть, все глаза проглядел, Наташу ожидаючи, — он подошел к коробке с видеокассетами, достал четыре штуки, прошел к дальней стене, посмотрел на таймеры видеомагнитофонов, — спасибо, что напомнили, менять пора.

Северин поднял голову, по дороге от шоссе к поместью неспешно трусила большая собака со свалявшейся шерстью. «Надо же, не стоп-кадр», — отметил Северин.

— Теперь ваш приезд навсегда останется в истории, как раньше писали: хранить вечно, — Каменецкий уже сидел за маленьким столиком и надписывал наклейку на видеокассете, — мог бы, конечно, вам подарить, но порядок есть порядок. Да и зачем вам? А мне какая-никакая память.

— А сейчас-то зачем все это работает, коли следить некому, — подначивая, спросил Северин, — или вы хотите запечатлеть на память наш отъезд.

— Нет, я хочу запечатлеть для истории свой собственный отъезд, — абсолютно серьезно ответил Каменецкий, — все этапы, поэтому включены именно эти четыре камеры, вас ведь это интересовало, Евгений Николаевич? Так я ответил со всеми присущими мне открытостью, искренностью и чистосердечием. А теперь давно обещанный сюрприз! — вдруг закричал он. — Прошу следовать за мной!

Они быстро миновали несколько коридоров, поворачивая то налево, то направо, один раз поднялись по лестнице, два раза спустились, прошли темным коридором и, наконец, через узкий и невысокий дверной проем вступили в странное помещение. Оно было круглым, метров семи в диаметре, на мозаичном полу расходились от центра вложенные одна в другую разноцветные пятиконечные звезды, посередине стал большой черный параллелепипед, около метра в длину и по полметра в высоту и ширину, плоскости его были отшлифованы до зеркального блеска, нет, не зеркального, как блестит только черный мрамор. Вот и блеск двух позолоченных, возможно даже золотых курильниц, стоявших по обе стороны от алтаря, безнадежно соперничал с ним в яркости и благородстве.

Стены, поднимавшиеся на несколько метров, были облицованы большими керамическими плитами, покрытыми таинственными письменами и знаками, впрочем, таинственными они были для Северина, Наташа разглядывала их с большим вниманием и, судя по мерному движению головы, даже читала. Северин же устремил взгляд вверх, где шел ярус высоких стрельчатых окон. Венчал конструкцию круглый купол, расписанный под древнюю карту звездного неба с символическими изображениями планет и зодиакальных созвездий. Но Северина и тут заинтересовал сугубо практический вопрос: где они находятся, вернее, где находится это странное помещение. Точно не в угловой башне, в них, как успел заметить Северин, никаких стрельчатых окон не было.

— Вы не представляете, каких трудов стоило мне встроить этот храм в замок, — ответил на его немой вопрос Каменецкий, — но результат, как вы можете убедиться, стоил этих трудов. Без хвастовства скажу: выдающийся, уникальный сплав древней традиции и самых современных технологий. Здесь должны были совершаться сложнейшие магические ритуалы, здесь должны были открыться врата в высшие сферы духа, здесь великая жрица должны была сорвать последнюю печать, здесь я надеялся постичь Душу Мира, — в голосе его прозвучала искренняя грусть, — надеялся… Теперь все придется начинать с начала.

Рулада мобильного телефона показалась в этом вместилище высших сил каким-то нелепым анахронизмом, атавизмом грубой материальной эпохи.

— Прошу меня извинить, — сказал Каменецкий, вынимая трубку из кармана, — дела, даже в такой день не отпускают.

Он, прижимая трубку к уху, поспешил к дверям. Наташа метнулась к Северину, на миг прижалась к нему, зашептала на ухо: «Пойдемте отсюда! Нехорошее это место! Я чувствую, как черные силы опутывают меня! Пойдемте же быстрее!»

Северин краем глаза видел, как на проем наплыла дверь, это понятно, мелькнула мысль, человек хочет поговорить без свидетелей, вот и прикрыл. Да чтобы он совсем пропал и не нарушал этот сладостный миг, который хотелось продлить в вечность! «Быстрее!» — шептала Наташа, да и он вдруг осознал, что дверь прикрывала не человеческая рука, человек порывист и резок, а такая монотонность и неотвратимость свойственна машине или…

Расстояние до двери Северин покрыл в два прыжка и, даже не пытаясь втиснуть носок кроссовки в истончившуюся щель, обрушился на дверь всей своей девяностокилограммовой массой. С тем же успехом он мог атаковать стену. Собственно, это и была стена, плита, исписанная таинственными письменами и знаками, лишь ноги отразившего как мячик и свалившегося на пол Северина указывали на то место, где недавно был проем. Стена издала короткий смешок — это защелкнулись запоры.

Северин быстро вскочил на ноги и, потирая ушибленное плечо, громко крикнул: «Эй, что за дурные шутки?!» Наташа подбежала к нему, вновь прильнула, шепнула заботливо: «Тебе очень больно?!» И лишь потом завопила во все горло: «Бяка, немедленно открой дверь!» Ответа не последовало. Наташа сделала несколько пассов руками над плечом Северина и вдруг остановилась, с некоторым недоумением глядя на стену за его спиной, потом продолжила движения.

— Как рукой сняло! — воскликнул удивленно Северин, нисколько не лукавя, и для убедительности несколько раз резко крутанул плечом.

— Рукой и сняла, — просто сказала Наташа, немного отодвигаясь, — делать-то что будем?

— Будем ждать. Пока, — ответил Северин и прошел к алтарю, — садись, еще набегаемся, если повезет, — и, показывая пример, опустился на пол, привалившись спиной к камню.

— Или если не повезет, — сказала Наташа, опускаясь рядом.

Она выглядела подавленной и понурой, гадая, чего можно ожидать от отвергнутого и оскорбленного (повинуясь Наташе, мы опускаем существительные), а ожидать от Каменецкого можно было чего угодно, это она хорошо уяснила за относительно непродолжительное время их знакомства.

Если бы она поделилась своей тревогой с Севериным, тот бы ее, несомненно, утешил и успокоил, с величайшей радостью, снисходительно улыбаясь в душе — ох уж эти женщины! Происходящее он рассматривал именно как дурную шутку, выхлоп мелкой бессильной злобы, что же до его «если повезет», то это была уже его шутка, тоже не шибко удачная. Но гипотетическая возможность того, что им придется застрять здесь надолго, существовала, с Каменецкого станется укатить в прекрасное далеко, бросив их здесь. Вызывать спасателей Северину не хотелось по многим причинам, хотя бы потому, что это разрушало образ неустрашимого рыцаря, защищавшего прекрасную даму. Надлежало самому найти путь спасения!

Отсюда, с пола, стены казались неприступно высокими, чтобы разрушить оптическую иллюзию, Северин встал, подошел к стене, поднял руку. Иллюзия разрушилась, его собственная — чтобы достать до окон, ему нужен был двойник. Не помешала бы и подставка. Северин подошел к алтарю, попытался сдвинуть его с места — куда там, даже не шелохнулся. Оставались курильницы, приобретшие вдруг сходство с палицами. Но и они оказались намертво вмурованными в пол. Раскачивая их, Северин получил возможность разглядеть их получше. Помимо небольшого углубления для благовоний, в венчающем их шаре имелось еще множество маленьких отверстий, это еще зачем?

Северин опустился на пол рядом с Наташей. Он не сильно расстраивался из-за того, что в голову не пришло ни одной конструктивной идеи. Так уж устроен человеческий мозг, что спасительные идеи он выдает только в экстремальной ситуации, то же и тело… Ишь, алтарь не сумел сдвинуть. Да если припрет, он этим камушком и этими курильницами жонглировать будет. Если припрет… Д-да, кстати…

— Я писать хочу, — шепнула Наташа.

— Как я тебя понимаю, — со смешком ответил ей Северин и громко закричал: — Эй, гад, открой дверь, нам в туалет надо! — Тишина. — Придется немного потерпеть, — сказал он.

— А что потом?

— Потом — прекрасные дамы направо, верные рыцари налево.

Наташа с некоторым недоумением воззрилась на него, но затем понимающе кивнула головой и даже попыталась улыбнуться.

— Он нас не выпустит, — зашептала она после некоторого молчания, — я его знаю. Ты не думай, у нас ничего не было, ну, почти ничего, серьезного, легкое увлечение. Он вообще-то лучше, чем кажется… Чем хочет казаться… Может казаться лучше… Что-то я совсем запуталась. Все так сложно. Или, наоборот, просто, но объяснить сложно. А ведь действительно просто. Понимаешь ли, в какой-то момент мне показалось, что его интересую не я, а моя семья… — Наташа замолчала.

Отвлекая себя от путаных признаний Наташи, Северин заставил себя думать о Семене Михайловиче Биркине. Чем он мог заинтересовать Каменецкого? Принимая во внимание этот идиотский храм, можно предположить, что специфическими знаниями. Но ведь знания у Биркина именно что специфические, разоблачительные, разрушительные, он всю эту затею с самого начала бы высмеял. С другой стороны, и Биркин проявлял недвусмысленный интерес к Каменецкому, выходит, были у них какие-то совместные дела или хотя бы намечались.

— А при чем здесь дед? — спросил он.

— Дед здесь ни при чем, — зашептала Наташа, — я своей настоящей семье говорю. То есть дед — он тоже настоящий, но я о другой семье.

— А-а-а, — протянул Северин, постепенно осознавая, что у любого человека есть два деда и, соответственно, две семьи, и что у Наташи…

— Бросьте шептаться! — раздался голос Каменецкого. — Все равно я все слышу. Я могу даже услышать, как бьются ваши сердца. Вот, — в храме зазвучали глухие удары молота и дробный стук кастаньет, — я же говорил, — сказал Каменецкий, убавляя звук, — чудо современных технологий, тут таких примочек куча, сами убедитесь, скоро.

— Чего ты прячешься?! — крикнул Северин. — Выходи, выговорим как мужчина с мужчиной. Или боишься?! Боишься! Трус! Слабак! Тряпка!

Где-то наверху раздался легкий щелчок, распахнулось стрельчатое окно, в проеме показался Каменецкий во весь рост, потом он сел, свесив ноги внутрь храма.

— Да кто ты такой, чтобы тебя бояться? — спокойно сказал он. — Я таких, как ты, пачками на завтрак ем, вместо мюсли.

Прыжку Северина позавидовал бы сам Брумель, но здесь нужен был Бубка или хотя бы его шест — рука Северина царапнула стену где-то на метр ниже ступни Каменецкого. Только досадой от неудачи можно объяснить следующий, столь нехарактерный для Северина жест — он запустил руку под куртку, где…

— Да не шарьте вы под мышкой, Евгений Николаевич, — довольно рассмеялся Каменецкий, — нет там у вас ничего, ваш табельный пистолет лежит в сейфе в МУРе, а другого оружия у вас отродясь не было. Вы же себя за крутого держите.

— Эх, надо было тебе морду набить там, в доме! Благо, было за что! — воскликнул Северин.

— Это еще бабушка надвое сказала, кто кому набил бы, — огрызнулся Каменецкий.

Словесная перепалка несколько успокоила Северина, сбросив давление. Возвращаясь на свое место рядом с Наташей, он даже успел подивиться на странное расположение храма и порадоваться тому, что окна наверху не глухие и вокруг них снаружи есть какая-то галерея — это могло пригодиться.

— А ты, Наташа, не права, — заговорил между тем Каменецкий, — интересовала меня именно ты и только ты. Никогда не поверю, что ты искренне думаешь, что кто-нибудь, повстречавшись с тобой, может интересоваться кем-то другим. Вот и товарищ майор заинтересовался. За это я его не осуждаю. И семьей твоей он бы непременно заинтересовался, если уже не заинтересовался. Нет, судя по тупому выражению на лице, искусно маскируемому под суровую непроницаемость, не заинтересовался. Впрочем, откуда ему знать, ты ведь, Наташа, удивительно скрытная особа, из тебя любые сведения клещами вытягивать надо. И все же в этом пункте ты, Наташа, опять ошиблась. Я не твоей семьей интересовался, а семьей совсем другого человека.

— О, вот и товарищ майор оживился, ушки на макушке! Чувствует, волк позорный, что добыча близка. Не разочарую. А то что же, такой путь проделал и все зазря. Рвение надо поощрять, конфетой. Так вот, о другом человеке. Приходит как-то раз, сам, обратите внимание, приходит, один сумасшедший, называется Димитрием Ивановичем, именно Димитрием, а не Дмитрием, и просто так, без фамилии, потому что великим князьям фамилия ни к чему, рассказывает дикую историю и делает еще более дикое предложение.

— Справедливости ради замечу, что пришел он не ко мне, хотя меня тоже много проходимцев домогается, некоторые даже прорываются, обманув охрану своим внешним видом и звучными регалиями. Тут фифти-фифти, на одного мошенника один изобретатель, понятное дело, сумасшедший, все рассказывают дикие истории и все в конце денег просят. Мошенников — в шею или в директора, но без права финансовой подписи, а вот изобретателям деньги иногда даю и даже немалые, да вы видели. Но этот не ко мне пришел, до меня только история его дошла, — чувствуя, что завладел всеобщим вниманием, Каменецкий всячески оттягивал продолжение рассказа, еще более подогревая интерес к нему, — и я ей, единственный из всех, взял да и поверил. Еще не видя человека, поверил.

— А уж как увидел!.. Потому что человек уверял, что он прямой потомок Христа, мало ему великокняжеского титула! И представляете, с одной стороны на него глянешь — ну вылитый Мессия, с другой — истинный великий князь и царь Всея матушки-Руси, Иван Грозный времен опричнины и Александровой слободы, когда тот под монаха косил. Опять же денег не просил. Я ведь ему денег предлагал, можно даже сказать, навязывал, из своеобразного чувства противоречия и чтобы испытать его, не какие-нибудь там чеки, против посулов да бумажек многие устоять могут, а против налика, пачек в банковских упаковках и гор золотых монет, самых натуральных, никто не устоит, даже и я.

— А этот не то что устоял, но даже не дрогнул, отвел сей хлеб насущный как тлен земной пренебрежительным жестом, отвел так, как мог бы отвести только пророк или царь. Он и меня самого пытался отвести таким же жестом, потому что я ему в его деле был не нужен, но у меня не забалуешь, коли попался на крючок, так уж и все, не уйдешь, лучше не трепыхайся, только себе больнее сделаешь. Пытались-то и до него многие, только вот сорваться пока никому не удавалось. И не удастся!

— Да он и сам вскоре понял, что без меня никуда. Это ведь только ему и только поначалу казалось, что все просто, он-де все продумал, все просчитал, раз — и готово, по щучьему велению, по его хотению Иисус во плоти по грешной земле шествует. А, изумились! Не тому изумляетесь. Вы о том подумайте, каково мне было после великого князя и потомка Иисуса еще и это на веру принимать. Но — принял, такой я человек. Если верю человеку, то уж до конца. А если не верю, то уж с самого начала. Опять же он очень убедителен был. Как Иисус. Тому тоже пришлось евреев переубеждать, не одного, а тысячи, не позавидуешь.

— Ладно, не буду вас больше томить. Что этот Димитрий Иванович придумал? Прознал он и уверовал, это он так говорил, манера у него такая была, что существует метод воскрешения из мертвых, что метод этот наиболее эффективен, когда дети участвуют в воскрешении родителей или в общем случае потомки своих предков. Что чем больше людей желают воскресения, тем оно более вероятно. И что воспроизведение обстоятельств гибели или смерти человека позволит молящимся лучше настроиться на переживания ушедшего, войти с ним в контакт и вытащить его с того света. Таким образом, если прямой потомок Иисуса взойдет на крест в день Святой Пасхи, когда сотни миллионов людей восклицают «Христос воскрес!», то он воистину воскресе. Такая вот у него была идея.

— Гладко было на бумаге… Да забыли про овраги… Но там и до этого хватало проблем. Это ему казалось все просто, но мы не могли рисковать, такой уникальный эксперимент требовал соответствующей подготовки, чтобы все было тип-топ. Это какую-нибудь Матрену Ивановну можно на раз-два-три воскресить, а если и не воскресишь, невелика беда, пусть ждет своей очереди, а тут никаких осечек допускать было нельзя, другой возможности могло и не представиться. Честно говоря, в воскрешение неведомой Матрены Ивановны я и сам не верил, а тут — чем черт не шутит, могло и выйти. Опять же очень хотелось, потому что очень надо было.

— Но вы не думайте, что я такой легковерный, я, конечно, все проверил. В первую очередь самого этого Димитрия Ивановича. В наше время никому не позволительно без фамилии жить, даже если ты явился неведомо откуда, как этот. Фамилию и прочие детали узнали, пусть и с трудом, но узнали, тут и рассказывать нечего, обычная розыскная работа, товарищ майор понимает. Но в тьму веков мои оперативники проникнуть никак не могли. И тут я подумал о господине Биркине, мы ведь тогда с тобой, Наташа, уже знакомы были, и о деде своем ты довольно много рассказывала всякого интересного, о нем-то ты свободно рассказывала, без всяких хитрых подходов и клещей. И выходило по этим рассказам, что дед твой в моем деле самый подходящий человек.

— Но дело-то уж очень тонкое было, поэтому я сначала навел о господине Биркине независимые справки и выяснил интереснейшие детали, нет, Евгений Николаевич, не о том, о чем вы подумали, не о работе в КГБ, это, право, такая мелочь, я имею в виду его семейные связи, вот Наташа меня прекрасно понимает. Интересный у нас разговор получается, одно товарищ майор понимает, другое Наташа, но ничего, потом обменяетесь, восполните, так сказать, пробелы, если, конечно, будет желание и … возможность. После этого открытия я, естественно, к Биркину не пошел, нашел другого эксперта, да будет ему земля пухом, шучу, шучу. И Наташу порасспрашивал, вы представить себе не можете, Евгений Николаевич, сколько всяких сведений хранится в этой прекрасной головке! А теперь вдруг выясняется, что Наташа совершенно неправильно поняла мой вполне естественный интерес. Ведь естественный с учетом Димитрия Ивановича, признай, Наташа! Молчит. Ответ — фунт презрения. Не заслужил!

— А почему — не заслужил? Ведь для Димитрия Ивановича я все сделал в лучшем виде, все как он просил и как другие просили. Вы думаете, это просто было? Одна птица во что стала! Или эти книги! Вишь ли, надо уточнить некоторые моменты! Что-то там о Големе — я правильно произношу, Наташа? — и еще о чем-то столь же животрепещущем. Все я организовал, им оставалось только прийти на все готовое и забрать книги.

— А в том, что эксперимент неудачным вышел, в том моей вины нет. Он сам умер, неожиданно быстро. А ведь здоровым мужиком казался! Наверно, сердце. Так что же, мне еще и спецкомиссию ему в Звездном городке надо было устраивать? Он же не в космос собирался, а совсем даже наоборот. И вот ведь как удивительно устроен мир! Тот второй, Жмурик или как там его, который непонятно зачем там очутился, он ведь совсем доходягой был, только на наркоте и держался, и надо же — этот выполз! Но ведь этого вы мне в вину ставить не будете, не так ли, Евгений Николаевич, это, согласитесь, как-то глупо.

Собственно по делу Каменецкий не сообщил Северину ничего принципиально нового, разве что заполнил, по его же выражению, некоторые пробелы и расставил все по своим местам. Поначалу развязная откровенность Каменецкого только удивляла, теперь же насторожила, и впервые за день в душе шевельнулось какое-то нехорошее предчувствие. Вот и Наташа как-то вся сжалась, втиснулась к нему под мышку, только огромные глаза, наполненные болью, испугом, тревогой, смотрели вверх, на изгаляющегося в оконном проеме человечка. Нет, эти игры пора заканчивать, пока не поздно! Северин еще не успел додумать, что ему надлежит сделать, а рука уже непроизвольно скользнула в карман куртки, к мобильному телефону.

— Никак ОМОН хотите вызвать? — рассмеялся Каменецкий, заметив это движение. — Милости прошу, только учтите — net fail.

— Чего нет? — рассеянно спросил Северин, вынимая телефон.

— Net'у нет. В свете свет, а net'у нет, ох, умора! — казалось, еще немного и Каменецкий свалится вниз от приступа хохота.

«Вот бы хорошо!» — подумал Северин и посмотрел на дисплей телефона. Индикатор сети стоял на нуле.

— Миру — мир, а net'у — нет! — выдал новый слоган Каменецкий. — Я вас предупреждал, Евгений Николаевич, о пире современных технологий. Это же храм, он предназначен для общения с тонким миром, для улавливания легчайших флюидов, для материализации невесомых субстанций, для проникновения в Душу Мира, — с придыханием в голосе проговорил он и вдруг рявкнул: — Так должен же я был убрать электромагнитные помехи! Могу подавлять, могу не вмешиваться, — он взмахнул рукой, и столбик на дисплее северинского телефона стал набухать, — могу усиливать! — воздух наполнился беспорядочными звуками. — Фликкер-шум, — пояснил Каменецкий, — непрерывный космический код, мелодия Бога, я, с вашего позволения, убавлю, страшная какофония, ни одного повтора, ни одного припева, кроме одного — деньги давай, это уже ученые, которые его по моему заданию изучают. Так, на чем мы остановились? Ах, да, на смерти, что ж, смертью все заканчивается, как это ни прискорбно. Все заканчивается смертью. Вот и наш разговор…

«Нет, шалишь! Мы еще поговорим, — подумал Северин, — говорить будем долго, сколько получится. Мало ли что случиться за это время может, даже мысль какая-нибудь спасительная может вызреть в подкорке. Эх, не учат нас на переговорщиков, это в Америке, если фильмам верить, есть профессиональные переговорщики, которые кому угодно зубы заговорят. Ну да ничего, не Боги горшки обжигают!» И, не давая Каменецкому закончить его мысль, подозрительно неприятную, Северин поспешил перевести разговор в форму диалога.

— А позвольте полюбопытствовать, Борис Яковлевич, почему же вы свой э-э-э эксперимент, не побоюсь сказать, эксперимент века, я узнал о его сути только сегодня и просто потрясен, какой размах, какой полет мысли! (Конечно, не Боги горшки обжигают, но те, которые обжигают, в отличие от всеведущих Богов делу своему учатся. Северину приходилось осваивать тонкости новой профессии по ходу дела, так что немудрено, что он зарапортовался. К чести его, быстро исправился.) Но все же удивительно, почему вы свой эксперимент проводили не в этом храме тонких высоких технологий, где в вашем распоряжении были все магические средства современной науки, а в деревенской избе, в антисанитарных, осмелюсь заметить, условиях?

Каменецкий, который уже закинул одну ногу на подоконник, намереваясь встать, опустил ногу вниз, устроился поудобнее и соблаговолил ответить.

— Понимаете ли, гражданин начальник, храм сей был замыслен для несколько иных ритуалов, для общения с силами, так сказать, другой природы, не той, которая потребна была в нашем эксперименте, храм сей есть врата, но врата не в тот мир, где обретается искомый нами фигурант. Я понятно выражаюсь? А вот та самая изба, по утверждению людей знающих, представляет … не скажу врата, потому что врата там, по утверждению других знающих людей, совсем другой конфигурации, но калитку, одну из многих, ведущих к престолу Господа вашего, Иисуса Христа. По научному канал называется. Его еще, кстати, найти требовалось.

— А знаете, почему ваш эксперимент не удался? — закинул удочку Северин.

— Почему? — немедленно клюнул Каменецкий.

— Да потому, что перекладинку вы снизу не прибили, упор для ног. Сердце здесь ни при чем, ваш Димитрий Иванович элементарно задохнулся, асфиксия по-научному. Но это все же как, а не почему. Произошло же это потому, что вы, Борис Яковлевич, доверились сумасшедшему, шарлатану, недоучке, фальшивому академику, липовому доктору наук, туфтовому профессору, наперсточнику, мошеннику, проходимцу, деревенскому знахарю, дикому шаману, фельдшеру, коновалу…

Северин накручивал эпитеты и оскорбления, справедливо полагая, что коли вышло раз, так выйдет и другой. Действительно, вышло, вернее, вышел — раздался легкий щелчок, распахнулось еще одно окно, и в проеме появился Юрий Павлович Погребняк. Он опустился на край, как Каменецкий, свесив вниз ноги и явив вид рифленых толстых подошв своих башмаков, носящих непоэтичное название говнодавов.

— Зачем вы так, Евгений Николаевич? — сказал он тихо, укоризненно покачивая забинтованной головой. — Мы, помнится, очень мило с вами беседовали, я даже оказал вам маленькую услугу, и вдруг такое отношение. Право, обидно.

— Так появились бы сразу, на сумасшедшем бы и остановился. Сумасшедший не оскорбление. Впрочем, извините, с коновалом я действительно несколько переборщил, — примирительно сказал Северин и даже приветливо кивнул Погребняку головой. Почему-то к этому человеку он не испытывал таких отрицательных чувств, как к Каменецкому. Можно даже сказать, что он был ему чем-то симпатичен. Кабы не обстоятельства…

— Юра, а он по-моему совсем не удивился твоему появлению, — донесся сверху голос Каменецкого, — может быть, это у него от недостатка воображения?

— Воображение у него в норме, для шестерки, конечно, — ответил Погребняк.

— Эк он вас, товарищ майор, — ехидно сказал Каменецкий, — правильно, не будете ругаться зазря.

— А я не обижаюсь, — откликнулся Северин, — потому что не хотел он меня обидеть, у него просто своя шкала, отличная от вашей. Но ругался я все же не зря, потому что вы, Юрий Павлович, человека убили, пусть не нарочно, не сознательно, по неосторожности, по незнанию, наконец, но убили.

— Ничего вы не понимаете! — вдруг загорячился Погребняк. — Все произошло именно что нарочно, осознанно, по великому знанию. На смерть именно и шли, Димитрий Иванович сам на смерть шел, только так порог жизни можно переступить, уйти, чтобы вернуться. Но — не вернулся… Ведь до последнего момента все правильно делали, да я никогда в жизни так к воскрешению не готовился, как к этому, даже к самому первому. Помню, сделал тогда все как-то походя, коряво, сам потом удивился, что получилось. А тут ну все-все предусмотрели, все возможные усиливающие элементы включили и — на тебе! И не в перекладинке дело, хотя, признаю, здесь маху дал, произошло все из-за этого слишком быстро, но поймите вы, твердолобый, — это должно было произойти! Обязательно! А вот другое, ну, возвращение, необязательно. С кем угодно другим произошло бы, а с Ним — не вышло.

— Если честно, я с самого начала сомневался. Ведь Димитрий Иванович ко мне пришел, не к нему, — Погребняк кивнул головой на Каменецкого, — да и с чего бы ему к нему-то приходить, он о нем даже не слышал, такой человек был. А обо мне слышал и все мои книги прочитал, и на лекциях, как выяснилось, бывал. Димитрий Иванович все сам и придумал, от а до я, и ко мне с готовым решением пришел, сам-то он, один, не мог, понятно, все сделать. А я его прогнал, хоть и очень он был мне интересен. И не потому прогнал, что третировал он меня как бы свысока, отводя мне роль ассистента, а потому что в идею его не поверил.

— Этот, морда жидовская, — опять кивок в сторону Каменецкого, — потому и поверил, что на Христа ему наплевать, дай ему волю, он бы его опять распял и не поперхнулся. Он другому богу поклоняется, а вернее, другим силам. Но я-то человек православный, пусть не ортодоксального толка, и в Спасителя нашего Иисуса Христа верую свято, кто и что я без этой веры? Как же я мог совершить такое деяние святотатственное?! Но Димитрий Иванович меня в конце концов убедил, тут Бяка прав, убеждать он умел. А уж по части теологической казуистики он нам всем сто очков вперед даст. Давал… — Погребняк замолчал, понурившись.

— Что приходится терпеть! — рассмеялся Каменецкий, нисколько не обиженный. — Не поверите, Евгений Николаевич, скоро пятнадцать лет терплю, потому что люблю подлеца, потому что гений и жизнь мне спас.

— Да, знаю, в Узбекистане, в лагере, — небрежно бросил Северин, когда стреляешь наугад, тщательно прицеливаться бессмысленно.

— Все-то вы знаете, Евгений Николаевич, — спокойно сказал Погребняк, — как это скучно, не так ли? Признайтесь, скучно вам живется? Не стесняйтесь, я вас пойму, я вас понимаю.

— Нет, не скучно, — словоохотливо ответил Северин, радуясь новому поводу затянуть разговор, — потому, наверно, что знаю я далеко не все, о кое-что и вовсе в толк взять не могу. Вот объясните мне, зачем вам понадобилось музей Федорова грабить? Эта же молитва в любой книге Федорова приведена.

— В книге — это не то, — ответил Погребняк, — тут важно, что собственноручная запись, она несет ауру автора. Это как с картинами. Подходишь к картине Леонардо да Винчи или Рафаэля и чувствуешь мощнейшее поле. А от изумительной по точности копии ничто не исходит, мертвый холст. Тот листок нам как усиливающий элемент был нужен, я уж вам рассказывал.

— Так ведь это ж была ксерокопия! — воскликнул Северин.

И подумал: «Это ты бабкам мозги пудри!»

— Много понимаете! — с некоторой обидой сказал Погребняк. — А я открыл, у меня, между прочим, и свидетельство об открытии есть, что при копировании с помощью лучей аура переносится. Если срисуете картину или текст на компьютере набьете, то не переносится. А тут излучающее поле, электромагнитные волны в качестве переносчика, бумага как приемник, что тут непонятного, любая неграмотная бабка поймет. Все просто, только никто до меня додуматься не смог.

Каменецкий во все время этого диалога молчал, думая о своем, мрачнея и явно наливаясь обидой. Наконец прорвало.

— Да что он может понимать, морда ментовская! — завопил он, передавая эпитет как эстафетную палочку. — Для него если побывал человек в лагере, так уж и преступник. И нет ему дела до того, когда посадили и за что. Что когда в столице молодой капитализм, урча и чавкая, отрывал первые лакомые куски госимущества, на окраинах сажали за хищение социалистической собственности в виде царских времен и к тому же неисправного пресса для отжима семечек. Когда по центральному телевидению дурил народ Кашпировский, в провинции сажали экстрасенсов и мануальных терапевтов за незаконное занятие лечебной практикой, за лечение конкретных людей.

Погребняк неожиданно протянул руку, взял Каменецкого за запястье, подержал немного, и тот быстро успокоился.

— Ладно, это дело прошлое, — примирительно сказал Северин, — я его в расчет не принимаю, да и то сказать: воздал вам обоим Бог за несправедливое, это признаю, заключение. Еще как воздал! Эка вас высоко занесло, что одного, что другого, вы, если честно, даже и мечтать о таком не могли. С другой стороны зайдем. Если бы вас тогда не посадили, достигли бы вы того же? Ох, сомневаюсь. Особенно вы, Борис Яковлевич, рисковали, непременно ринулись бы раньше времени в свалку из-за лакомых кусков и погибли под чьим-нибудь копытом. А так оказались не только в нужном месте, но что важнее — в нужное время. Еще одно: встретились бы вы иначе друг с другом? Тоже вряд ли. А так каждый приобрел друга верного, проверенного, это дорогого стоит. Получается, что отсидка вам обоим даже на пользу пошла. Неисповедимы пути Господни! Что это мы вдруг о Боге заговорили? Ах, да, Борис Яковлевич, все спросить хотел: с чего это вы вдруг решили Иисуса воскресить?

— Разочаровываете, Евгений Николаевич! Не так уж вы и хороши! Потому что говорил я уже вам об этом, открытом текстом говорил, помните, на презентации? Не помните! А вот Наташа наверняка помнит, хоть и изображала в тот вечер, по непонятной для меня причине, круглую дуру. Специально для вас повторяю, как раньше говорили, по многочисленным просьбам трудящихся. Я не стремлюсь к вечной жизни, по крайней мере, пока не оговорено четко, что это такое и на каких условиях предоставляется.

— Мне вообще нравится настоящее, нравлюсь я сам, настоящий, нравятся мои дела и планы, и мне совсем не нравится то, что может разрушить это прекрасное настоящее, а именно смерть. Как правильно говорил один известный литературный персонаж, человек смертен, но это еще полбеды, плохо то, что он иногда внезапно смертен. И вот эта внезапность угнетает меня больше всего. Тем более что некоторые люди мне эту внезапность готовы в любой момент устроить, потому что им почему-то не нравятся ни моя персона, ни мои дела, ни мои планы. Люди же эти таковы, что если им что в голову западет, то непременно исполнят.

— Что делать? Я увидел два выхода. Первый — смерть, не удивляйтесь, именно смерть, но не внезапная, а, так сказать, плановая и естественная, в конце концов, принять яд в приятной компании, подобно римским патрициям, и даже пустить себе пулю в лоб, но по собственному желанию, лучше, чем томительно ожидать, пока кто-то нажмет кнопку дистанционного взрывателя. Второй, тут вы еще больше удивитесь, воскрешение. Не в далеком будущем, а через несколько часов после, когда шум уляжется. Идея, признайтесь, здравая и красивая, Юра так и сказал, но к этому хотелось еще и гарантий, а он их дать не мог. То есть он что-то говорил о девяноста трех процентах, но меня это не устраивало, мне нужно было сто. Да и в эти девяносто три процента я не очень верил. Юрка — врач гениальный, как говорится, от Бога, туберкулез, язву, триппер лечит не глядя, это я вам говорю! А вот с огнестрельными ранениями хуже, вон, сидит с забинтованной головой, как сапожник без сапог! С воскрешением еще хуже. Рассказывает-то много чего, да вот до самого процесса никогда не допускал, даже меня, а уж как просил! Вот я и решил, что Иисус понадежнее будет.

— Так ведь чтобы Христа воскресить, все равно без Юрия Павловича не обойтись! — воскликнул Северин, невольно увлекшись.

— Это вы верно подметили, — иронично протянул Каменецкий, — но одно другому не мешает, и один другому не мешает. Да и почему бы не попробовать, коли случай такой уникальный подвернулся? Если бы не вышло, что я терял? Юра при любом раскладе у меня бы остался. А эксперименты я ставить люблю, вот только не люблю, когда на мне экспериментируют.

— Теперь понятно, — кивнул Северин, — вы решили завести карманного Иисуса, универсального Спасителя для личного употребления.

— Ничего вы не поняли! А потому не поняли, что неправильно меня оцениваете, держите за тупого урку и узкого человека, все норовите меня каким-то исчадием ада представить или жлобом, который все под себя гребет. А я ведь не такой, Евгений Николаевич! Я, быть может, о благе человечества побольше вашего думаю, широко думаю, высоко. И еще я добрый и щедрый, не нежадный, а именно щедрый, это две большие разницы, если вы можете это понять. И Иисус ваш нужен мне был не для личного, а для временного употребления. Даже не для употребления, а так, для страховочки. А как миновал бы этот острый период, а он очень быстро минует, так я Иисуса бы к людям отпустил, немедленно бы отпустил, пользуйтесь, люди добрые, вашим любимым Иисусом, мне не жалко. А пуще всего слушайте, мне почему-то кажется, что этот, воскресший, совсем не то стал бы говорить, что его первому воплощению приписывают.

Что-то похожее Северин уже читал, совсем недавно, он стал судорожно вспоминать, что именно, настраиваясь на продолжение разговора. Как удачно разговор завернул! О божественном можно говорить бесконечно долго, не вызывая опасных ассоциаций с современностью. Пусть вещают, что угодно, ему, как убежденному атеисту, все равно, он со всем согласится, ничем не оскорбится, у него сейчас один бог — Время.

И тут с небес раздался трубный глас.

— Время пришло! Пора кончать!


* * * | Древо жизни | Глава 24 Плановая смерть







Loading...