home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

Loading...


Глава 25

Музыка небесных сфер

Подмосковье, Одинцовский район, 8 мая 2005 года, четыре часа дня

Наташа в ужасе прильнула к Северину.

— Это было его кольцо, — сказала она чуть погодя, — он никогда с ним не расставался, говорил, что оно приносит ему удачу.

— Сегодня ему крупно не повезло, — сказал Северин.

— Я его предупреждала, это был не его камень, он ошибся.

— Он очень сильно ошибся.

— Наверно, надо позвонить в милицию, — сказала Наташа.

— Ни в какую милицию мы звонить не будем! — решительно сказал Северин, приходя в себя после увиденного. — Милиция сама будет здесь через полчаса, после такого тарарама. Но нас здесь не будет, не хватало нам еще многочасовых разбирательств после всего. Нас здесь вообще не было! — он метнулся к стеллажу, схватил последнюю в ряду видеокассету. — Не было и все!

Чуть подумав, он подбежал к стойке видеомагнитофонов, выключил работавшие и извлек еще четыре кассеты, те, на которых был запечатлен «последний парад» Каменецкого, а ну как они случайно попали на одну из них, на ту, что с холлом, времени же разбираться не было. Кроме того, оставался еще их собственный отъезд.

— Здесь есть другой выезд? — крикнул он Наташе.

— Есть, я покажу.

— Теперь главное, чтобы машина была на месте.

Девятка терпеливо ждала их у парадного подъезда. «Ну, давай, ласточка, не подведи!» — взмолился Северин, поворачивая ключ зажигания. Почему-то всегда в самый критический момент машины не желают заводиться, даже и не наши. Ласточка не подвела.

Он объехал дом, свернул на аллею, продолжение той, по которой они приехали, в конце ее зиял открытый зев автоматических ворот, на этот раз серых и без прибамбасов. Будка охранника была много меньше, чем при парадном въезде, и тоже пустой. Все вместе производило ощущение брошенности. На дороге виднелся мокрый след от проехавшей недавно машины. «Наверно, Сечной с водилой», — подумал Северин.

При выезде на проселок, шедший по задам новорусских поместий, след свернул направо, в сторону дороги, по которой можно было проехать… Куда проехать? Ну, конечно, во Внуково, кратчайшим путем! Внуково первым пришло на ум, они ведь говорили об аэропорте. Внезапно вспыхнувший азарт погони чуть было не затмил благоразумное решение держаться подальше от всей этой истории, но тут на его руку легла наташина рука, она показывала ему направление налево, к Москве. Северин покорно повернул налево, чуть попетляв, выбрался на шоссе и немного нервно нажал на педаль газа. Машина, взревев, рванулась вперед. И почти тут же, через полминуты, через километр, на дороге появился недреманный страж с полосатым жезлом в руке.

— Капитан Закустоцкий. Нарушаем, — сказал он с той свойственной всем гаишникам механической манерой, исключающей любые интонации.

Северину он сразу не понравился. То есть в любой другой ситуации он ему скорее всего понравился бы, но не в этой. Сейчас он предпочел бы молодого, нахрапистого, алчного, в общем, обычного, которому наплевать на все, кроме собственного кармана, с такими разговор короткий. Этот же состарился на своем посту, выглядел основательным и неспешным, в глазах грусть-тоска, опять же в чинах, хм, капитан, за провинность за какую-нибудь брошен на дорогу или по чрезвычайности праздничных дней — все одно, нехорошо, не любят они этого. Впрочем, в возрасте постового был один положительный момент, память о стародавних временах проявилась в уважительности, с которой он разглядывал удостоверение Северина.

— Дело, конечно, ваше, товарищ майор, — сказал он, — но вообще-то не дело.

— Виноват, но спешу, — коротко сказал Северин, — дело, дело есть дело.

— Понимаю, но я не об этом. Нехорошо за рулем … употреблять.

— Ни грамма! — искренне воскликнул Северин.

— Тогда еще хуже, — вздохнул капитан.

— Давайте обойдемся без воспитательной работы, — Северин постарался сказать это как можно мягче, даже добавил: — пожалуйста.

— А в салоне, это девушка ваша или по работе, — спросил дотошный капитан.

— Девушка, — нейтральный ответ.

— Поругались?

— Почему вы так решили?

— Плачет.

— Нет, не поругались, скорее наоборот.

— Странная молодежь пошла… — все с той же неспешностью протянул капитан. — Кстати, не заметили, что там на дороге случилось, вроде как что-то взорвалось.

— Ничего не видел, — ответил Северин, возможно, с излишней поспешностью.

— Странно… И звука не слышали? Сильный взрыв был.

— И звука не слышал. А когда это было? — Северин уже весь подобрался.

— С четверть часа.

— Как же я мог услышать? Я тогда где был!

— Где?

— Ох, далеко.

— И машин подозрительных по пути не встречали?

— Машины как машины, у них на лобовом стекле не написано, что бандитские.

— Странно, а вот мимо меня ни одной за это время не проехало. Праздник, все уже за столом сидят. Даже спросить не у кого. Значит, ничего не видели, ничего не слышали. Что ж, поезжайте, коли так, только вы уж поосторожнее, видик у вас того … нехороший.

Северин поспешил отъехать, но уже метров через сто привалился к обочине.

— Ну что ты, что ты? — он принялся поглаживать по голове, по плечам зарыдавшую в голос Наташу, приговаривая: — Все уже позади. Все прошло. Все пройдет. Это шок. Это реакция после шока.

— Это я во всем виновата, — в который раз всхлипнула Наташа.

— Мы оба виноваты, никто ни в чем не виноват, главное, что все закончилось.

— Я не о том, я о взрыве, это я его прокляла, я пожелала ему быть разорванным на мелкие кусочки, вот его и разорвало.

— Ты же умная девочка, ты же понимаешь, что твое проклятие тут ни при чем, взрывают не слова, а бомбы, и ставят бомбы человеческие руки, и кнопку они нажимают. Заранее ставят, твои слова запоздали. Ты просто произнесла то, что носилось в воздухе.

До последней фразы Северин не особо вдумывался в то, что он говорил. В таких стрессовых ситуациях важен непрерывный поток слов и тон, ласковый и в то же время уверенный. У каждого в запасе есть свой набор утешительно-подбадривающих фраз, который при необходимости подкорка услужливо выдает на-гора и, если нужно, запускает по кругу, как заезженную пластинку. Последней произнесенной фразы в арсенале Северина не было, не могло быть в его четком, конкретном, рациональном, сугубо материальном обиходе, он так никогда не выражался. Но именно эта фраза донеслась до сознания Наташи, и она как-то на удивление быстро успокоилась.

— Ты, наверно, прав, ты несомненно прав. Я с первой минуты ощутила в этом доме ауру преступления. Не давнего преступления, да и не было там раньше ничего подобного, дом как дом, новодел, а преступления будущего, готовящегося. В этом доме замышлялось и готовилось преступление, именно что взрыв. Это носилось в воздухе, явственно, как запах. Я никогда такие проклятия не посылала — чтоб тебя на мелкие кусочки разорвало! Понимаешь, никогда, мне такое в голову не проходило, не могло прийти!..

— Понимаю, понимаю, — успокоительно сказал Северин и тут же доказал, что миг понимания давно миновал, уцепившись за привычное слово «запах», он спросил: — А ты не могла почувствовать запах взрывчатки?

— А она пахнет? — удивленно спросила Наташа.

— Конечно, если собаки ее находят.

— Но они, наверно, знают, как она пахнет.

— Да, конечно, — рассеянно сказал Северин, думая уже о другом, — ты говоришь, что преступление готовилось в доме, но ведь в момент взрыва в доме никого не было!

— Никого, кроме нас, — подтвердила Наташа.

Мысль, наверняка чрезвычайно умная, мелькнула в его голове и тут же бесследно исчезла, потому что он, пригнувшись к девушке, вдруг увидел в зеркале заднего вида страшное мужское лицо. Волосы всклокочены, в подглазьях чернота, сливающаяся с бровями в круг, как на фотографии того злополучного орла, и нос такой же, как у орла, хищный, заострившийся, глаза кажутся огромными, потому что зрачки сжаты в булавочную головку, щеки запали, натянув кожу на скулах, лишь вокруг рта какая-то нездоровая одутловатость, будто нарочно для того, чтобы подчеркнуть глубину стекающих от крыльев носа морщин.

Северин быстро обернулся назад. Там никого не было. Он испытал не облегчение, разочарование. Значит, это все-таки он. То-то капитан смотрел как-то странно, мягко говоря. Северин перевел взгляд на Наташу. Она выглядела как всегда, разве что чуть бледной и осунувшейся, в далекие времена это бы даже назвали интересным, прическа если и пребывала в некотором беспорядке, то в таком, что достигается искусными стараниями хороших мастеров, даже недавние бурные рыдания оставили лишь легкую припухлость век, да и та быстро спадала, согретая сиянием ясных, лучистых глаз.

«Эх, недаром ее Биркин княжной назвал! — подумал он. — Вот так и должна проявляться порода!»

«Какая порода! При чем здесь порода? — раздался внутренний голос. — Это — молодость!»

— Иди к черту! — зло сказал Северин.

— Это ты кого так? — спросила Наташа.

— Да так, одного ехиду. Ладно, пора ехать. Куда?

— Домой, ко мне. Я ужасно устала.

— Мигом долетим!

— Не надо лететь, прошу тебя.


Москва, 8 мая 2005 года, пять часов дня

Северин стал перестраиваться, чтобы свернуть с Рублевского шоссе в Крылатское и через Нижние Мневники и улицу Народного Ополчения выскочить напрямую к Соколу, но Наташа вдруг крикнула в самое ухо: «Ты куда! Нам прямо!» «Хорошая девочка! Другая бы за руль схватилась», — подумал Северин и покорно двинулся прямо, дорожное столпотворение не лучшее место для споров, лишь затормозив у первого, засветившегося красным светофора, он спокойно заметил:

— Так было намного короче, а теперь через Садовое, большой крюк плюс возможные пробки, хотя какие сегодня пробки, — примирительно добавил он.

— Зачем нам на Садовое? — удивленно спросила Наташа. — Мы же ко мне едем. Это все время прямо. Уже недалеко.

Несколько часов назад Северин неожиданно для себя открыл, что у Наташи есть другая семья, что ж, есть, должно быть, и другой дом, это уже не открытие, простое следствие, чему тут удивляться? И дому он удивляться не стал, что он, не видел его, что ли, тысячу раз видел, десятки тысяч раз видел, проезжая по Кутузовскому проспекту, да и нет в нем ничего особенного, обычный сталинский ампир, ничем принципиально не отличается от биркинского, разве что чуть-чуть, в деталях. Вот, например, шлагбаум на въезде во двор, но это сейчас многие ставят.

Охранник, сытая харя, с пренебрежением смотрит на его старушку-трудягу. Ну, он ему сейчас задаст! Но Наташа уже выпархивает из машины, что-то кричит охраннику, приветливо машет рукой, тот радостно улыбается, будто его стольником одарили, и тут же услужливо поднимает шлагбаум, делает широкий приглашающий жест, не сводя с Наташи вожделеющего взгляда.

Машин во дворе мало, есть куда приткнуться, но Наташа показывает рукой вглубь, на линию гаражей, не каких-то разнокалиберных алюминиевых ракушек, а кирпичных, солидных, как и все в этом доме. И машины в гаражах, наверно, под стать. Из какой-то несвойственной ему раньше вредности, мелкой, детской, женской, пролетарской, захотелось вдруг припереть машиной одни из гаражных ворот. Наташа уловила его порыв, согласно хихикнула и показала рукой подходящее место, видно, у нее самой был счетец к владельцу этой недавно отремонтированной машинной будки.

И охранник в подъезде был не чета заслуженной старшей сержантке, подремывавшей в доме на Соколе, годился он ей во внуки и бдел во все глаза, вот только глаза были пустые, такие впервые внимательно разглядывают человека только в прорезь прицела. Впрочем, и на него появление Наташи произвело магическое действие, в глазах что-то мелькнуло, губы раздались на вершок, обнажив крупные зубы, и растянулись почти до ушей — радушнейшая из улыбок, Шварценеггер бы обзавидовался.

Насколько тяжело далось Наташе это порхание и эманация женских чар, Северин понял, когда они вошли в квартиру. Наташа хотела захлопнуть рукой входную дверь, но вдруг привалилась к ней спиной, поплыла вместе с ненадежной опорой, а потом сползла вниз, на пол. Все там, на дороге, в машине, было шоком, реакция наступила сейчас, в привычной домашней обстановке, когда все страшное действительно осталось позади, далеко.

Как успокоить девушку в незнакомой квартире, в прихожей, когда за спиной только темные коридоры да закрытые двери. Где ванна со спасительной струей холодной воды? Где кухня с аптечкой с валерьянкой или хотя бы стаканом той же воды из-под другого крана? Где гостиная с поблескивающими в серванте или новомодном баре бутылками, отрезвляющее содержимое которых просится в тот же стакан? Где, наконец, спальня с кроватью, на которую можно уложить ослабевшую девушку, чтобы сбегать за стаканом с чем-нибудь?

Рыдания накатывали волнами, в мгновения затишья Северин принимался оглядываться, определяя верное направление для короткой отлучки за укрепляющими и успокаивающими средствами, но тут вздымался новый вал, и он оставался нести свою рыцарскую вахту. Допускаем, что он нарочно упускал предоставлявшиеся возможности, потому что вахта была ему не в тягость, совсем даже наоборот.

Как можно успокоить содрогающуюся в рыданиях девушку? Крепко обнять, прижать к себе, шептать всякие ласковые слова, нежно поглаживая по голове, по волосам, по спине, как получится. Есть опасность, что вас неправильно поймут, и вы получите по физиономии, но на это не надо обижаться, это будет означать лишь то, что истерика прекратилась, вы ведь только этого и добивались. В конце концов, ведь и вы для прекращения истерики были морально готовы дать пару пощечин девушке по ее прекрасному в иной обстановке личику, если бы более мягкие средства не сработали, и она бы никак на вас за это не обиделась, может быть. Формально вы квиты.

Северин за свою уже довольно долгую жизнь, отягощенную милицейской службой, в каких только ипостасях не побывал, чаще, конечно, утешал мирно, но, случалось, и его били по физиономии, и он по личикам. Бывало и такое, что утешение переходило в иное действие, со стороны похожее на яростную схватку, обычно это происходило в тех случаях, когда утешению предшествовала другая яростная схватка, в которой Северин выступал в роли воина-спасителя, а утешаемая в роли спасаемой жертвы.

Случившееся сегодня как нельзя более полно и точно соответствовало этой стандартной ситуации, но никогда еще Северин не испытывал такого страстного желания довести ее до логического конца и в то время никогда так яростно не противился своему желанию. Его зародившееся чувство к Наташе говорило ему, что это не нужно, сейчас не нужно, что это все испортит, навсегда испортит. Это станет преградой, которую он никогда не сможет преодолеть, потому что преодолевать ее надо вдвоем, а Наташа, даже если и захочет, не сможет. Это женское, перед тайнами женской психологии и физиологии Северин пасовал.

Изнемогая в борьбе с самим собой, давно растеряв рыцарские доспехи и забыв кодекс служения прекрасной даме, он пустился на последнюю недостойную увертку, пытаясь пробудить в себе отцовские чувства к этой девушке, представить себе, что это его собственная дочь — а ведь у него вполне могла быть дочь такого возраста! — ищет на его груди утешения в ее молодых сердечных невзгодах, ищет зашиты от зла этого мира, неожиданно открывшегося ей. Потому и обхватила его ручонками за шею, как маленькая девочка, и прижалась заплаканным лицом к его лицу, и целует как-то по девчоночьи, тыкается мягкими губами в щеки, нос, подбородок, лепечет какие-то слова, где-то слышанные, которые и понимать-то еще не может. И хочется подхватить ее на руки, как маленькую девочку, и нести на руках, укачивая и нежно прижимая к себе ее тельце, и ведь действительно тельце, такое легкое, да и сам он вдруг стал таким легким, что оторвался от земли и полетел, и вот они летят вместе, прижимаясь друг к другу, куда летят? вперед, вверх, вниз? — не понять.


Москва, 8 мая 2005 года, десять часов вечера

Он открыл глаза. Полная темнота. Из звуков слышно только тихое неровное дыхание, это Наташа, она жива, ей тоже снятся страшные кошмарные сны. По привычке первыми пошевелил пальцами ног, потом ногами, почувствовал, что спеленаты. Он попробовал сесть, но едва приподнял голову, как огромный кулак врезался в лоб и опрокинул его назад, огромный, он зацепил еще и переносицу, и глаза, все откликнулось болью. Он инстинктивно двинул правой рукой, чтобы нанести ответный удар. Дернулся лишь кулак, плечо было придавлено неподъемной тяжестью. Вдруг тяжесть стала спадать.

— Проснулся? Который час? Зажги свет, так торшер, рядом, — раздался сонный голос Наташи.

Ему потребовалось какое-то время, чтобы понять, где он находится. Хорошо еще, что ему, как убежденному атеисту, не приходилось выбирать между тем светом и этим. Что-то понял, но не все. Кровать, Наташа — объективная реальность, данная ему в ощущении. Окружающая действительность, квартира, дом, Москва, Россия, Земля, существовали только в сознании. Непрерывная стрела времени и вовсе распалась на кванты, которые прилетали в прихотливой последовательности. «Это похмелье, — подумал он, — или после наркотиков не бывает похмелья? Только ломка? Но какая же это ломка?» Тело откликнулось необычайной легкостью, довольством, даже радостью.

Он пошарил свободной рукой около кровати, нащупал выключатель, щелкнул кнопкой. У тут же огромный кулак вновь врезался ему в голову, опрокинув на подушку, он чуть приоткрыл зажмуренные глаза и успел увидеть, как на него, загораживая зажегшийся свет, вновь надвигается что-то большое, страшное.

— Потерпи минутку, — донесся голос Наташи, — я сейчас сниму.

Большое и страшное обернулось наташиной ладонью, которая сделала несколько вращательных движений у него над головой, ухватила что-то цепкими пальцами и отбросила в сторону, брезгливо тряхнув несколько раз кистью. Его голова пришла в гармонию с телом, с его легкостью, довольством, даже радостью, сразу вспомнилось если не все, то самое главное.

— Я успел сказать, что люблю тебя? — спросил он.

— Успел, — с ласковой улыбкой сказала она, — ты поступил как порядочный человек, ты не мог обидеть девушку, ты ответил на ее признание.

«Порядочные люди так не поступают, я не должен был этого делать, прости меня, я не должен был отвечать ни на какие признания, ты была не в себе», — все это пронеслось в его голове, излившись простым и вечным:

— Я люблю тебя.

— Музыка небесных сфер, — прошептала Наташа, прижимаясь к нему, но почти сразу отпрянула, — нет-нет, не сейчас, — и тут же навалилась на него грудью.

— Ты нарочно дразнишься, — выдавил он.

— Нет, я смотрю время, — ответила она, поднеся к глазам мобильник, — уже десять!

— Утра или вечера? — удивленно спросил он. — Ах да, конечно же вечера, темно.

— Темно из-за штор, они у меня плотные.

— Так как же ты определила?

— Потому что двадцать два. Хорошо, что вечер, — она потянулась, зевая, — можно еще спать да спать. Но это потом. Сначала в душ. Иди первый, даю тебе пятнадцать минут, в ванну не ложись, заснешь. Утром поплещемся. А я пока подремлю.

Он сел на кровати, ощутил свою обнаженность, оглянулся в поисках каких-нибудь своих вещей, кое-какие обнаружил, на границе светового круга.

— Какие вы мужчины стеснительные! — хихикнула Наташа. — Да иди ты, иди, я не смотрю. Я вот даже нарочно спиной повернусь.

Кровать чуть колыхнулась и скрипнула, в спину ему уперлось что-то круглое и мягкое. Он встал, прошлепал босиком по полу, в дверях оглянулся. Наташа уютно свернулась под одеялом, обняв подушку и укрыв ее копной своих волос. Кровать была узкая, односпальная, «девичья» — как они только на ней разместились?! Спасло, наверно, то, что кровать стояла у стены, на стене был пушистый ковер — спина и плечо незамедлительно с благодарностью вспомнили его нежную мягкость. С другой стороны у кровати стоял торшер, заменявший слабосильный ночник, видно, Наташа любила читать на ночь в кровати. Под торшером тумбочка, на ней три книги, стопкой, названий не разобрать, да мобильный телефон. Все остальное тонуло в темноте. И хорошо! Мало ли что там понапихано, понавешано! А так — милая картина! Общечеловеческая.

Он легко нашел ванную комнату, по пути зажигая свет в коридорах, благо выключатели сами ненавязчиво подмигивали. В ванну он и без Наташиного предупреждения не полез бы, да и не ванна это вовсе, а суперагрегат с множеством хромированных деталей, ими еще надо уметь пользоваться, то ли дело добрый старый душ да со славными немецкими распылителями. Ах, как сечет, даже не поймешь, горячая вода или холодная, нарочно пустил поочередно ту и другую, отреагировали только ступни. Повернул головку, попал под сильный летний ливень, тоже хорошо.

Вы когда-нибудь пробовали думать, несясь в открытом поле под сильным ливнем? Правильно, почему-то не думается. Вот и Северин не думал, зачем ему это сейчас? Так бы стоял и стоял. Лучше, наверно, только лежать в той штуковине, ах да, вспомнил, джакузи называется, и не одному лежать, вот и Наташа намекала… Ишь, замечтался, а Наташа ждет. Он поспешно выскочил из душа, наскоро вытерся, схватил другое полотенце, примерился, маловато будет, выбрал самый толстый сверток с полки, оказалась махровая простыня, накинул как тогу, нашел на отдельной полочке набор мягких тапочек, выбрал самые большие, расчесал волосы и поспешил в спальню.

«Буржуинство имеет, конечно, свои удобства, но так как-то милее», — подумал он, останавливаясь на пороге. Наташа лежала все в той же позе, неслышно дыша, лишь одеяло едва заметно подымалось и опускалось, мягко светил торшер, тишина, уют, покой… Но что-то не так, не так, как было, когда он уходил.

Он осмотрелся, верный многолетней привычке. На настенном ковре проступили сказочные жар-птицы, ну, эти-то всегда здесь паслись. Он перевел взгляд влево, в полутьме в воздухе плыл белый головастик с огромной круглой головой, это Наташин лифчик, брошенный на спинку невидимого стула, еще дальше стояла тонкая, переливающаяся разноцветными красками игла, это щель между шторами на окне. Нет, не так далеко. Он вернулся взглядом в освещенный круг.

Тут Наташа перевернулась на спину, вытянула руки в стороны, потянулась, села, так что одеяло свалилось вниз, обнажив тяжелые груди.

— Как я сладко поспала! — сказала она, зевая. — Как провалилась. Ничего не слышала, ни как ты ушел, ни как пришел. Ты давно там стоишь?

— Только что зашел, — ответил он ласково, — боялся шагу ступить, чтобы тебя не разбудить.

— Теперь моя очередь! — бодро воскликнула Наташа, вскакивая с кровати.

Северин только тихо охнул от открывшегося вида. В памяти ничего такого не осталось, видно, все происходило как-то по-другому, такое бы он не забыл, никогда не забудет. Есть женщины в русских селеньях! Не перевелись!

— А чего это мы в темноте сидим? — сказал Наташа и прошла мимо остолбеневшего Северина, лукаво посматривая на него, включила верхний свет, еще раз прошлась, покачивая голыми бедрами, выдвинула ящик комода, достала большой банный халат.

— Тога вам идет, император, но халат все же удобнее, — сказал она, протягивая ему халат, — а мой в ванной. Ну, я пошла, — и она вновь продефилировала мимо, остановилась в дверях, — я надолго, захочешь выпить, пиво в холодильнике, более крепкое в баре в гостиной, кофе без меня не вари, я выйду, сама все сделаю, — и, не удержавшись, прижалась к нему на мгновение, поцеловала в уголок рта. — Ты так вкусно пахнешь!

Он как мальчишка, вернее, как теленок, двинулся за ней, но Наташа остановила его — все потом. Он вернулся в спальню, автоматически выключил верхний свет, воссоздавая прежнюю картину. Что-то ведь было не так, будет потом свербеть и зудеть, знает он себя, лучше сразу отделаться. Наконец понял. Мобильник — он не так лежал. Когда уходил — вдоль стопки книг, теперь — перпендикулярно. Ничего особенного в том, что Наташа в его отсутствие кому-то звонила, не было, он даже готов был дать руку на отсечение, что он знает, кому — деду, чтобы не волновался. Но зачем Наташе это было скрывать?

Нет, его волновала только судьба собственной руки, поставленной на кон, он подошел к телефону, проверил последние звонки. Ну вот, точно, 22.15, Дед. Спасенная рука готова была захлопать в ладоши, но вторая, занятая и безразличная к судьбе товарки, ее не поддержала. Имелась, впрочем, и еще одна запись, 22.20, дядя Вася. Тоже, наверно, можно как-то объяснить. «Любопытно, я у нее в записной книжке тоже иду как дядя?» — усмехнувшись, подумал Северин, недрогнувшей рукой перебирая строчки меню. Нет-нет, он не хочет вызнать никаких девичьих тайн, ему просто интересно, да и что? — его собственный номер, вон он, против него запись: Северин Евгений Николаевич.

Все точно, ни к чему не придерешься, но как-то неприятно. Что это за официоз — Евгений Николаевич. Он был уже согласен и на дядю. Почему этот Василий Иванович — дядя, а он… Нет, ну почему он — дядя? Потому что дядя, донесся язвительный голос. Какой еще дядя? Обыкновенный, родной. Да у Биркиных одна дочь была! При чем здесь Биркины?

Внутренний диалог прервался еще одним воспоминанием — еще какой-то важный предмет он видел в комнате. Тут уж он включил свет, огляделся. Вот он, вернее, она, сумочка Наташи. Тут же услужливо явилась следующая, более отдаленная картина: в машине по дороге туда Наташа открывает сумочку, а там книжечка в кожаной обложке, паспорт.

«Нет, мне просто интересно, должен же я знать, с кем… — мысль сбилась, тем более что тело на понукание не откликнулось, — но я же мент, — нажал он, — невежественный мент, плюющий на общепринятые правила поведения, — ноги задвигались, — бесчувственный чурбан, для которого нет ничего святого», — заводил он себя. Руки сами открыли сумочку, достали паспорт, открыли его. С фотографии смотрела Наташа трехлетней давности. «Она еще больше похорошела с тех пор», — умилился Северин и, подняв глаза, прочитал: Шибанская Наталья Ивановна. Он сложил паспорт, положил его в сумочку, задернул молнию, защелкнул замок клапана, поставил сумочку на место, даже зачем-то погладил ее рукой.

«Да я и не сомневался, я просто хотел удостовериться, — оборвал он заикнувшийся о чем-то внутренний голос, — а любимым надо доверять, тут вопроса нет, я и доверяю, сказала бы мне Наташа, что она, положим, Биркина, поверил бы, но я не спрашивал, она не говорила, а мне любопытно…»

Неудержимо захотелось выпить, но не пива. Он вышел в коридор, толкнулся в одну комнату, она оказалась заперта, потом во вторую — оказалась обетованная гостиная. В баре было не очень богато, но это с чем сравнивать. Из коньяков только Курвуазье, Камю и армянский. Быстро опрокинул стопку армянского, это для разгулявшихся нервов, им все равно, для себя же налил в пузатую рюмку Курвуазье, поболтал, вдохнул аромат, принялся смаковать, неспешно передвигаясь по гостиной.

На длинной стене две картины, довольно большие, пятьдесят на семьдесят, где-то так, в золоченых резных рамах, на одной изображение какого-то монастыря, возможно, Троице-Сергиевой лавры, тут он не эксперт, на другой обычный русский пейзаж, ранняя осень, разноцветная роща, неширокая спокойная речушка, потемневшая от времени часовенка у дороги, ничего особенного, но почему-то потянуло туда, в пространство картины, побродить в тишине и покое.

Между картинами большой поясной портрет сурового мужчины в странном одеянии, как в фойе театра, подумал Северин, артист такой-то в роли царя такого-то, только шапки Мономаха не хватает, зато подпись в вычурной виньетке подходящая — Иоанн Васильевич. Еще фотографии, десятки фотографий в рамках, несколько больших — на той же стене, другие за стеклом горок и шкафчиков, на разных тумбочках, полочках и подставках. Мужчины, женщины, дети, вместе и поодиночке, семья, Наташина семья, та, другая.

Вот эта пухлая кроха с лукавым личиком в наряде снежинки с огромным, больше головы, белым бантом — несомненно маленькая Наташа. Опять она, на руках у молодого, весело улыбающегося мужчины, рядом молодая женщина. Даже если бы Северин никогда не видел фотографии дочери Биркиных, он бы сразу узнал ее, хотя она, казалось бы, мало походила на родителей, да и сами они являли полную противоположность. Покойная Вера Васильевна была женщиной пышной, как и положено блондинке, и высокой, особенно на фоне мужа, черты же лица имела некрупные и даже слегка размытые. Дочь взяла у матери рост и отчасти стать, у отца же масть и черты лица, лишь немного смягченные. При этом являла собой истинную и несомненную дочь собственных родителей, более того, удивительно подходила мужчине, стоявшему с ней рядом на фотографии. Не то чтобы они были внешне похожи, но как-то сразу становилось понятно, что эти двое созданы друг для друга, что они две половинки одного целого, что с годами они и станут неразличимы, как две половинки. «Удивительная вещь — генетика! — подумал Северин. — Как подбираются пары, чтобы в итоге создать совершенство». Совершенством была, конечно, Наташа.

Он перевел взгляд на следующую фотографию. Трое молодых, не старше двадцати пяти лет, мужчин с несомненным семейным сходством, которое не могли заглушить даже разные прически и разное одеяние, родные братья, возможно, даже погодки.

Первым Северин определил того, кто стоял справа, потому что только что видел его на другой фотографии. Отец Наташи, Иван, как нетрудно догадаться, без усов и бороды, аккуратно подстриженный, в строгом костюме, светлой рубашке и тщательно повязанном неброском галстуке, бизнесмен, вернувшийся с совета директоров, впрочем, тогда, когда была сделана эта фотография, никаких советов директоров не было.

Стоявший посередине, вероятно, старший из братьев, также несильно изменился, его Северин сразу узнал. Василий Иванович еще не обрел солидности и осанистости профессора и походил, скорее, на молодого доцента со склонностью к экстравагантности — бритая наголо голова, курчавая бородка, длиннополый пиджак, даже не пиджак, а старорежимный сюртук в цветастых разводах, узкие брюки (или панталоны?), на безымянном пальце левой руки все тот же аляповатый перстень. В отличие от широко улыбающегося Ивана, Василий суров, даже надут — или это называется надменностью? — но как-то нарочито, как будто готов в следующее мгновение рассмеяться.

А вот и третий, судя по всему, младшенький. Ни в чем старшим братьям не уступает, ни в росте, ни в мощи, но шалопай, сразу видно. Замшевая куртка с бахромой, рубашка в крупную цветастую клетку, джинсы, высокие ковбойские сапоги, длинные волосы, вместо бороды густая недельная щетина, бороду он потом отпустил…

— Дядя Митя, — сказала Наташа, неслышно подошедшая сзади и пахнувшая свежестью, — он веселый был, заводной, с ним интересно было. Жаль, что он очень редко появлялся, все носился с какими-то, как сейчас говорят, проектами. А позавчера мы его хоронили. Ты извини, что так все получилось.

— Что тут извинять? — спросил Северин, поворачиваясь и привлекая Наташу к себе.

— У тебя, наверно, неприятности были. И вообще… — сказала Наташа.

— Житейское дело, — сказал Северин.

Ему на глаза попался другой парад фотографий. На передней была изображена Наташа в обминку с каким-то прыщавым, много о себе думающим юнцом на фоне Эйфелевой башни.

— Это Париж? — спросил он.

— Конечно Париж. Ты бываешь иногда удивительно смешным, — сказала Наташа с улыбкой и добавила: — Оставайся всегда таким, мне это нравится.

— Нет, ну, всякое бывает, нарисуют какой-нибудь задник или костюм бутафорский наденут, — Северин смешался и нашел единственно правильный выход, поцеловав Наташу. Удовлетворенный ответом, нашел в себе решимость спросить: — А это кто?

— Базиль, — ответила Наташа и поспешно добавила: — Кузен, сын дяди Васи.

— А-а-а, — протянул Северин. Юноша вдруг обернулся вполне симпатичным малым, с открытым умным лицом, немного надутым, но, с другой стороны, чуть наивным. Рядом, как назло, была другая фотография, тоже Париж, легко узнаваемый Собор Парижской Богоматери, на его фоне опять же Наташа, а с ней писаный красавец, раньше бы даже сказали, роковой красавец, в глазах кокаиновая томность, длинный ус щекочет Наташину щеку. — Тоже кузен? — не удержался Северин.

— Да какой кузен?! — отмахнулась Наташа. — Можно сказать, даже и не родственник, так, седьмая вода на киселе. Сашка Юрьевский.

— Князь, — сказал Северин, то ли спрашивая, то ли утверждая.

— Конечно, князь, — легкомысленно ответила Наташа, — у нас все знакомые — князья, — и тут же, спохватившись и немного сконфуженно, — все французские знакомые… так получается….

— А вот я не из князей, — сказал Северин, нисколько этим не сконфуженный, но, впрочем, и не гордый.

— Это мы еще проверим! — воскликнула Наташа.

— Да тут и проверять нечего, — ответил Северин, — все давно проверено, в нашем-то ведомстве, да я и сам видел анкеты дедов, из крестьян, оба.

— Ну, коли видел, тогда, конечно, из крестьян, — рассмеялась Наташа, — видел бы ты их, если было бы написано «из князей», вернее, из дворян. Если бы они так написали, тебя бы и свете не было. Опять же то деды, а есть еще бабушки, анкеты, поди, не заполнявшие, они, наверно, неграмотными представлялись. О, тут вариантов много, да я и так чувствую.

— Что ты чувствуешь? — спросил Северин.

— Чувствую, что кофе нам надо выпить, просто выпить, а еще поесть. Пойдем на кухню. Хозяйка из меня никакая, — говорила она несколько позже, уже на кухне, но Северин и сам это видел, холодильник был почти пуст, все съедобное находилось в морозильнике, но в их положении и это могло считаться съедобным. — Если хочешь, можно заказать, через полчаса привезут, — сказала Наташа.

— Не надо, — благодушно сказал Северин, — что-нибудь придумаем. У меня по части заморозок и фаст-фуда большой опыт. А ты кофе займись, хоть и не женское это дело, и поперек графика. И не говори, что у тебя растворимый Нестле, «отличное начало».

— Обижаешь, — ответила Наташа, — я тебе такой кофе сварю, что ты все забудешь, нет, такой не сварю, а то ты меня забудешь, — она прижалась к Северину, потерлась щекой о его щеку, притворно ойкнула, — уже колючий, — и вернулась к своему занятию, продолжая говорить: — Это ведь родительская квартира, я и жила-то здесь, не считая детства, меньше года. Как в институт поступила, так и перебралась, чтобы совсем взрослой себя чувствовать. А как бабушка Вера ушла, так я опять назад на Сокол переехала, не могла же я деда одного оставить, тяжело ему было. А сюда заезжаю раза два-три в неделю, цветы полью, пыль протру, откуда и берется, иногда с подружкой какой посижу, иногда просто так остаюсь, даже на ночь, почему-то когда поплакать захочется. Захожу в родительскую спальню, она вообще-то всегда закрытой стоит, с того страшного дня, ложусь на их кровать и плачу, часто сама не знаю о чем.

Кофе, равно как и блинчики «Раз и готово», подоспели весьма кстати, перебив грустную тему. Кофе был отменно хорош, вот только он в противоположность уверениям Наташи не гасил воспоминания, а пробуждал их.

— Почему Базиль? — спросил Северин.

— Потому что Василий и во Франции живет, — ответила Наташа, — жил бы в Англии, был бы Бэзилом.

Северин хлопнул себя ладонью по лбу, ну и идиот, Saint Basil Cathedral, Собор Василия Блаженного, в зубах со школы навязло, а он!.. Что ж, исчезла еще одна маленькая неясность в деле, которого уже нет.

— Базиль большая умница, в Эколь курс проходит, на лошади сидит так, что мог бы на соревнованиях выступать, хоть в конкуре, хоть в выездке, а все одно — рохля, — продолжала между тем Наташа, — у нас в семье все Василии — рохли, как от рождения припечатаны.

— Неужели и Василий Иванович — рохля? — скептически покачал головой Северин. — Мне что-то так не показалось, по мне так крепкий мужик.

— Это с кем сравнивать, если с людьми обычными, даже и необычными в большинстве своем, то дядя Вася — кремень, а если, например, с его отцом, дедом моим, Иваном Васильевичем, то куда там! Тот был по рассказам ох как крут, я-то его не помню, но наслышана, шепотком, даже после смерти боялись, но у нас в семействе так уж повелось, как Иван Васильевич, так грозен без меры.

— Это его портрет в гостиной? — спросил Северин.

— Его, он там благостный (Северину это определение показалось совсем неподходящим), папа рассказывал, что художник случайно это выражение уловил и на портрет перенес. А дядя Вася — тот всегда благостный, у него, наоборот, выражение суровости нарочно ловить нужно. А как заметишь, так сразу под лавку забиваться, его в этом состоянии даже тетка Настасья боится.

— А тетка Настасья это кто? — спросил Северин с улыбкой.

— Благоверная супруга, мегера страшная, ну да она из Шуйских, — Наташа сказала это так, как будто это все объясняло, — я ее боюсь, у меня даже ни одной ее фотографии в доме нет. А она меня как бы и не замечает, у нее это очень хорошо получается, смотрит сквозь тебя, даже пройти пытается сквозь, а если вдруг зазеваешься и она на тебя наткнется, то — ах, это ты, милочка!

— Чего это она вдруг?

— У нее свои закидоны, чистота крови, генеалогия, степень родства, я для нее гнилой побег на величественном древе.

Тут в разговоре наступил небольшой перерыв, потому что Северин принялся доказывать Наташе, что никакой она не гнилой побег, а совсем даже наоборот, прекрасный цветок, украшение рода, не какого-то отдельно взятого рода Шибанских, а всего рода человеческого, неземной идеал, вершина эволюции, высшее творение Господа. Выразить все это словами было Северину весьма затруднительно, поэтому он воспользовался средствами более простыми и надежными, язык поцелуев много доходчивее и выразительнее.

— Да, как я понимаю, Василию Ивановичу не позавидуешь, — сказал, наконец, Северин, унимая сбившееся дыхание, — как это его угораздило?

— Кто ж его спрашивал? — с искренним удивлением спросила Наташа. — Отец сказал: будет так и весь сказ.

— Домострой какой-то! — воскликнул Северин. — А он, ты права, рохля!

— При чем здесь Домострой? И в чем, в чем, а в этом дядя Вася совсем не рохля. Доля у него такая, тяжелая, и несет он ее с твердостью, — Наташа говорила совершенно серьезно, — все заранее было расписано, вот и Базилю уже расписано, последнее лето догуливает, как невестушке восемнадцать стукнет, так сразу под венец. Видела я ее, так себе девица, а уж нижняя челюсть!.. Ну да у них это наследственное.

Нижние челюсти неизвестных девиц Северина нисколько не интересовали.

— А братец твой двоюродный, Базиль, учиться, что ли, во Францию поехал? Странно как-то, сейчас, как я слышал, все больше в Англию, а если в университет, так в Америку.

— Зачем ему куда-то ехать, тем более в Америку? Живет он во Франции, с матерью с Анастасией Федоровной и живет, — просто сказала Наташа.

— Это как? — удивился Северин. — Василий Иванович здесь, а они там?

— Так получилось. Тетка Настасья, еще когда замуж выходила, наотрез отказалась в Россию ехать, в этом ее понять можно, она во Франции родилась и выросла, а тут страшно, тут большевики и КГБ, это ведь в те времена еще было. Мы-то ведь тоже во Франции жили, то есть семья наша жила, еще с революции. Это дед, Иван Васильевич, все переменил. Он всегда в Россию рвался, говорил, что только здесь нам место, но сложилось лишь в начале шестидесятых, тут какое-то потепление, во Франции де Голль, дружба навек, под это и перебрались. Дядя Вася здесь уже родился, и папа, и дядя Митя, для них Россия — настоящая родина, во всех смыслах. Только видишь, как все вышло…

Пришла пора Наташе немного поплакать, а Северину ее успокаивать. Вспомнилось из недавно услышанного или прочитанного: жизнь продолжается.

— Жизнь продолжается, любимая, — повторил он вслух, — родилась ты, божественный цветок на древнем древе, цветок принесет прекрасные плоды, так определено, определено природой, которая выше нас.

— Ты все-таки ужасный материалист, — сказала тихо Наташа, успокаиваясь, — но понемногу исправляешься, еще один шажок, еще чуть-чуть переставить слова и ты скажешь: все предопределено Свыше. Ты об этом с дядей Васей поговори, он тебя просветит. Он, например, искренне верит, что браки совершаются на Небесах, поэтому супругу свою Анастасию Федоровну боготворит и любит, хотя и предпочитает делать это на некотором расстоянии. А когда папа встретил маму, то тоже сказал: она суждена мне Небесами. Дед-то, понятно, против был, купеческие внучки нам не по рангу, а папа ему знай свое: браки совершаются на Небесах. Тут два Ивана схлестнулись, а нашем роду это что-то страшное, но Иван Иванович, это папа, деда Ивана Васильевича перемог, хотя тот до самой смерти так и не смирился. Конечно, то помогло, что папа вторым сыном был…

Они еще какое-то время разговаривали, перескакивая с одного на другое. У Северина, спавшего за последние двое суток от силы часа три и испытавшего столь много, от смертельной опасности до высшего блаженства, голова пошла кругом, все рассказанное Наташей походило на одну бесконечную сказку, в которой только она сама являлась реальным персонажем. Все вернулось по кругу к тому моменту, когда он проснулся, и он постарался воспроизвести все в точности, благо, и Наташа этому не противилась. Они очутились все в той же кровати, которая, возможно, была узковата для вольготного сна, но достаточно широка, чтобы с нее, как со стартовой площадки, воспарить вверх, к небесам.


* * * | Древо жизни | Глава 26 Искусство заметания следов







Loading...