home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

Loading...


Глава 29

Главное чудо

Москва, 19 мая 2005 года, два часа дня

Начал Шибанский все же с маленького чуда — их всех беспрепятственно пропустили в Кремль, закрытый в тот день для посещений.

— Куда мы идем? — тихо спросил Северин у Наташи, когда они миновали Троицкие ворота и Кремлевский дворец съездов.

— Мне кажется, что дядя хочет показать тебе Благовещенский собор, он наблюдает там за реставрационными работами, — ответила Наташа.

Северин покопался в памяти. В Благовещенском соборе он, кажется, не бывал, вот в Архангельском, том, что завиднелся вдали, бывал точно, там гробницы русских великих князей и царей до Петра I, и вот в этом, что стоял по правую руку, бывал, это, как он теперь твердо знает, Успенский, действительно, один в один с тем, что в Лавре, только размером поменьше и часовенок по углам нет. Тут он увидел еще один, многоголовый, облитый сверху золотом, белокаменный собор. Нет, в нем он почему-то не бывал.

Шибанский остановился у высокого, сложенного в виде усеченной пирамиды крыльца, снял шляпу, широко перекрестился, поклонился собору. Наташа, поправив платок на голове, последовала его примеру. И вдруг правая рука Северина поднялась вверх и сотворила крестное знамение. Он с некоторым смущением скосил глаза на Биркина, но и тот перекрестился, как-то суетливо, мелко, неумело. «У меня, чай, получше вышло, кокарда — пряжка ремня — правый погон — левый погон», — Северин постарался иронией перебить смущение от несвойственного ему и непроизвольного движения. На первый раз удалось.

Шибанский поднялся на крыльцо и первым вступил в распахнутую дверь, они последовали за ним. Первое, что отметил Северин, ступив под сень собора, это то, что реставрационные работы тут действительно велись. Памятуя давнишние впечатления от кремлевских соборов, он ожидал увидеть блеклые, частью выбитые фрески, темные иконы, крошащиеся стены и истершийся пол, здесь же все пребывало в порядке, и даже бледность красок некоторых фресок выглядела уместной, подчеркивая их древность.

Особенно поразил портал, ведущий, вероятно, во внутреннее помещение собора. Две пары изящных колонн поддерживали тяжелую арку, стены портала постепенно загибались внутрь и перекрывались двустворчатыми золотыми дверями. «Нарочно закрыли, чтобы вы могли оценить красоту», — донесся голос Шибанского. Северин кивнул, но более своим собственным мыслям: «Да, пожалуй, золото на голубом или синем мне больше всего нравится». Он еще раз окинул взором портал и подошел ближе. Надо же, не лепнина, резьба по камню, очень искусная! Двери оказались все же не золотыми, а медными, состоящими из десяти пластин, на каждой из которых был нанесен свой рисунок. Но техника письма была удивительной, чрезвычайно тонкой и четкой, тем более удивительной, что непонятной, как будто рисовали золотом, именно золотом, а не золотой краской, по меди. Северин отступил на несколько шагов назад, почти до самой противоположной стены и не отказал себе в удовольствии еще раз полюбоваться порталом.

Потом поднял глаза чуть выше и наткнулся на фреску, трое юношей стояли в каком-то корыте, о чем-то оживленно разговаривая, невзирая на прозрачные круглые шлемы, подобные космическим, охватывавшие их головы, над ними, ласково смотря на них, возвышалась красивая, довольно молодая женщина. «Три отрока в пещи огненной», — пояснила Наташа. Действительно, из корыта высовывался кусок чего-то красного, который теперь можно было назвать языком пламени. Северин еще раз посмотрел на отроков, они были приблизительно одного возраста и очень похожи друг на друга, горбоносые, с чуть пухлыми губами, братья-погодки.

— Ванечка, Митенька и Васенька, — продолжил он вслух свою мысль, — а над ними их мать, которая всегда их защитит и спасет, даже и из печи огненной.

— Не кощунствуй! — тихо сказал Наташа, впрочем, без всякого осуждения.

Тут Северин повернул голову налево и обомлел — над дверями, через которые они вошли в собор, помещалась огромная, больше самих дверей, фреска, всю ее заполняло одно лицо, лицо человека сравнительно молодого, лет тридцати — тридцати пяти. Высокий лоб, широкие брови, пронзительные глаза, тонкий, длинный, наверняка с заметной горбинкой нос, тонкий рот в обрамлении усов и спускающейся широким клином бороды, длинные пышные волосы расчесаны на прямой пробор и заплетены в две развевающиеся косицы.

— Спас Нерукотворный. Именно таким Он и был, — тихо сказал оказавшийся вдруг рядом Шибанский.

Сказал как человеку, впервые зашедшему в христианский храм и узревшему лик Спасителя. Собственно, так оно и было, вынужден был признать Северин, перед его глазами стояли многочисленные картины распятия, смертных мук, заслоняя этот, тоже, несомненно, многократно виденный лик, который он теперь воистину впервые узрел. В некоторой растерянности он поднял глаза еще выше, к своду, расписанному странной многофигурной картиной с явственно видным древом, опирающимся на образ Христа.

— Древо Иессеево, — тут же подсказал Шибанский.

— Древо — кого? Иисуса? — переспросил Северин.

— Называется — Иессеево — с едва заметной улыбкой ответил Шибанский, — Иисус ведь по преданию прямой потомок библейского царя Давида, отец которого носил имя Иессей, так и объясняют это древо, — и тихо добавил: — По-другому у них не получалось. Иисус непременно должен был стоять в конце, но никак не в начале…

Но Северин уже оторвался взглядом от картины, разобраться в которой не было никакой возможности, и перевел его вновь на фреску над дверью.

— Все так, Он был сильный, — сказал он, ни к кому не обращаясь.

Кто-то слегка коснулся его локтя. Северин обернулся. Шибанский делал приглашающий жест рукой. Тяжелые металлические двери были уже распахнуты, и они вступили в центральную часть собора. Не давая Северину оглядеться, Шибанский сразу подвел его к главному иконостасу, указал на большую двухметровую икону над царскими вратами, где Иисус был изображен в полный рост, с раскрытой книгой в левой руке и с правой рукой, поднятой для благословения.

— Так и называется, «Спас в силах», понимайте, как хотите, хотя бы и в только что высказанном вами духе, — сказал Шибанский, — это — самый ранний из таких образов, выполненный, предположительно, Феофаном Греком, образ, обязательный для Деисусов в русских храмах. Возможно, ваше внимание привлечет и следующая икона, — Шибанский указал на большую икону, расположенную справа от царских ворот, — называется «Спас на престоле», один из самых распространенных образов древнерусского искусства.

Северину не пришлось сильно поднимать глаза, чтобы встретиться взглядами с сидящим на троне человеком. Тот же строгий тонкий лик, те же пронзительные глаза, те же пышные, расчесанные на прямой пробор волосы, собранные сзади в косицы. Для классического образа могущественного и мудрого властителя не хватало только короны на голове, впрочем, нет, поправил себя Северин, Ему корона не нужна, она тут была бы лишней.

На этом посещение центральной части собора закончилось. Они покинули ее через другие двери в противоположной иконостасу стене, точной копии тех, через которые они вошли. И галерея, в которой они оказались, чем-то напоминала ту, со Спасом Нерукотворным. Разве что в ней виднелись следы недавних работ: на полу были сложены детали разборных лесов, да еще стояли два софита, направленные на свод. Был тут и монашек с испитым лицом и навечно въевшейся в руки краской.

— Все сделал, как наказывали, Василий Иванович, — сказал он с низким поклоном.

— Да воздаст тебе Господь! И от меня спасибо. Включи свет и ступай с Богом, — ответствовал Шибанский и, дождавшись, когда монашек включит софиты и покинет галерею, обратился к Северину: — Проникновение в следующую картину потребует от вас некоторых усилий и даже определенной удачи, потому что открывается она далеко не всем, — он показал левой рукой вверх, на еще одну многофигурную композицию, — называется она «Собор апостолов», но по сути служит продолжением «Древа Иессеева», по крайней мере, так она была задумана царем Иваном Четвертым, заказавшим роспись галерей в 1547 году.

Возможно, и продолжением, согласился про себя Северин, даже чуть более простым и понятным, хотя разобраться, кто тут изображен, ему, по дремучести в библейских делах, все равно не светит.

— Аналогичными по смыслу картинами, но чуть более откровенными и прозрачными по содержанию, были в то же время расписаны стены Грановитой палаты, но те фрески, именно из-за их ясности, не дожили до нашего времени и были затерты еще первыми Романовыми, — продолжал между тем свой рассказ Шибанский.

Он так и стоял с воздетой левой рукой, направляя взгляд Северина, вдруг кисть его немного развернулась, и большой камень его аляповатого перстня брызнул вокруг ярким светом. И тут Северин — увидел!

Перед ним было Древо, Древо Жизни, это он почему-то знал абсолютно точно. Он нисколько не удивился его появлению, он хорошо знал этот тип картин, оптических иллюзий, когда линии одной картины вдруг складываются в голове по-другому, и ты видишь перед глазами иную картину, столь же четкую и однозначную. Сразу вспомнился какой-то пейзаж, обернувшийся после получаса внимательного всматривания портретом Вольтера, больше всего тогда поразило то, что пейзаж так и не удалось восстановить.

Если что и удивило немного Северина в открывшейся картине, так это то, как он раньше-то до всего не додумался. Потому что было перед ним самое что ни есть классическое и даже тривиальное генеалогическое древо, с множеством ветвей, иногда переплетающихся, с фигурными картушами, похожими на плоды. Если что и отличало его от многократно виденных аналогов, так это форма. Собственно, основная часть, накладывавшаяся на древнюю картину, была вполне обычной, с пышной, развесистой кроной, но сверху отходил узкий длинный побег, извивавшийся змеей и огибавший древо в виде затейливого орнамента.

Северин чуть прищурил глаза, на картушах проступили надписи, буква в обрамлении цифр, первая буква имени и годы жизни, догадался он. Он прошелся взглядом по стволу дерева, переходившему в длинный побег. Тут картуши были увенчаны какой-то приземистой нашлепкой. Знакомый ряд — I I Д В В I В I I Д I I I I Д I B I Д Д B I B В. Впрочем, нет, последняя буква лишняя, а, может быть, и не лишняя, потому что без нашлепки. От последнего I отходило два коротких отростка, на них были картуши с I и Д. Та, что с Д, блестела свежей краской. Северину показалось, что он различает числа, 1966 и 2005.

— Ты видишь Древо? — спросил он тихо Наташу.

— А тут разве есть что-нибудь другое? — удивилась она.

— Во всех нас есть святая кровь Иисуса Христа, — донесся до него голос Шибанского.

«Какая красивая аллегория! — подумал Северин. — Все люди — братья и сестры!»

— И в ваших детях будет та же кровь, святая, царская кровь!

Голос едва доходил, как будто источник находился бесконечно далеко от него, Северину даже послышалось слово «возможно» — «в возможных детях», «возможно будет». Он возмутился. Никаких «возможно»! Все точно будет, и дети, и святая кровь! Шибанский продолжал что-то говорить, непривычно горячо, потом вступил Биркин, что-то о каких-то фактах и доказательствах, схватил Северина за плечо, заставил посмотреть вверх, а на что там смотреть, на скопище неизвестных бородатых мужчин? Северин отвел взгляд.

— Нет, не видит! — воскликнул Шибанский.

— Нет, не верит! — откликнулся Биркин.

Все он видел! Все, что ему надо было, видел. Видел Наташино лицо перед собой, видел ее глаза, с любовью смотрящие на него. С верой было сложнее. Да и легко ли вот так сразу поверить, что все это счастье происходит с ним, что оно нежданно свалилось на него — как? почему? за что? И как странно ощущать эту свежую, молодую кровь, бегущую по жилам. И чувствовать себя воскресшим, воскресшим к новой жизни.

Прав все же в чем-то Погребняк, воскрешение — это совсем просто, нужен человек, жаждущий воскресения, и еще один человек, призывающий первого, и они должны быть как одно целое.

И не во всем прав мифический князь, пусть и великий, Юрий Васильевич. Жизнь не только продолжается, она иногда еще и начинается!


* * * | Древо жизни | Примечания







Loading...