home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

Loading...


Глава 6. Копенгагенская побудка

17 (29) марта 1801 года. Район Красного Села.

Принц Евгений Вюртембергский

Эх, опять я снес рейку, под которой мне надлежало проползти… Снес ее, прошу прощения за тему, которую не пристало поднимать в приличном обществе, собственной филейной частью, высоко поднятой по направлению к небу… И самое обидное, сделал я это перед глазами фройляйн Дарьи. Когда я, красный как рак, поставил ее (рейку, а не мою заднюю часть) на место, Дарья ловко, словно ящерица, проползла под ней, прижимаясь всем телом к мерзлой земле. Ладно, она, конечно, дама, но у нее, в отличие от меня, высокая грудь. Да и, что уж греха таить, та самая часть, которая у меня сбивает рейку, у нее тоже не меньше, чем у меня, хотя и намного красивее. Ведь она носит самые настоящие брюки – представляю, что сказал бы по этому поводу любой силезец или житель Вюртемберга. Впрочем, и у русских дам штаны я видел только на фройляйн Дарье и на фройляйн Ольге, которая врач. Кстати, и женщина-врач у нас наверняка бы вызвала скандал, а в недавнем прошлом ее, скорее всего, вообще бы записали в ведьмы…

Впрочем, что там фройляйн Дарья… Под рейкой ловко проползли все до единого, даже егеря ростом раза в два поболее моего. А это, наверное, самое простое упражнение.

В самом начале занятий наши инструкторы показали нам опытный «бой». Разделившись на две команды, они неожиданно исчезли. Был человек – и вот его уже нет. Он, конечно, есть, но увидеть его невозможно – так хорошо он замаскировался. То и дело один из них внезапно появлялся и «выстреливал» одного из оппонентов – или не «выстреливал», – все заключалось в задаче, которую ему поставил командир.

Меня поражало то, как они двигались – быстро, словно тени; как они перебегали с места на место, как они «стреляли» и сразу же меняли позицию. На ходу они «перезаряжали» свои штуцеры – но тоже делали все это ловко, без суеты. Причем я обратил внимание, никто ими как будто не командовал, фельдфебель не орал истошным голосом и не грозил тростью. Они без слов понимали друг друга, лишь иногда поднимали руку и делали непонятные мне жесты.

Потом нам предлагали найти замаскировавшихся «пятнистых», что было тоже непростым делом. Помнится, я прошел мимо одного из них на расстоянии всего двух-трех шагов, но так ничего и не заметил подозрительного. О присутствии спрятавшегося «пятнистого» я узнал лишь после того, как он навалился на меня сзади, и я оказался лежащим на земле лицом вниз.

После этого фиаско фройляйн Дарья предложила мне подождать с учебой до следующего года. Нет уж, дудки! Мой отец потерял бы ко мне всякое уважение, узнав, что я позорно испугался трудностей и отказался от тренировок. И тем более, что меня побила девушка, пусть она и постарше меня. Вот только мне не очень хотелось бы стать обузой для других…

Особенно обидно, что я – целый генерал, но на деле оказался намного хуже многих рядовых егерей. Командир «пятнистых», подполковник Баринов, спросил у меня перед началом тренировок, слышал ли я про прославленного генерала Суворова. Я ответил, что, конечно, да, мне много довелось слышать про русского генералиссимуса, не проигравшего ни одного сражения. Но я не знал, что начинал он не как офицер – или даже генерал, как я, – а прошел по всем ступеням воинской службы. Ведь его, как недоросля, даже не приняли в малых годах на военную службу. И когда его ровесники уже «дослужились» до высоких чинов, он начал службу в русской армии мушкетером в гвардейском Семеновском полку. Пришлось признаться самому себе, что мне мучительно стыдно, что я, ничего для этого не сделав, стал генералом. И что я очень хочу, хотя бы частично, повторить его боевой путь. На что мне ответили:

– Евгений, поверьте мне, вы станете очень неплохим генералом. И вы правы – начинать службу лучше с азов. В том числе и для того, чтобы понимать последствия того или иного приказа. Ведь солдаты – не куклы и не «механизм, артикулом предусмотренный», а такой же человек, как вы или я.

– Так точно, господин подполковник! – браво ответствовал я, причем по-русски. – Я буду все, что нужно, делать. Я надеюсь хороший солдат стать, потом хороший офицер, чтобы в конце хороший генерал быть!

Конечно, я сделал ряд ошибок – мне вспомнились уроки герра Сапожникова про построение предложения в русском языке, а также о том, чем он отличается от языка немецкого. Но Баринов лишь улыбнулся и добавил, на этот раз тоже по-русски:

– Евгений, я верю, что вы сможете. Главное, старательно тренируйтесь и не отчаивайтесь. Помните слова Суворова: «Возьми себе в образец героя древних времен, наблюдай его, иди за ним вслед, поравняйся, обгони – слава тебе!»

Даже после тренировок, изнемогая от усталости, я снова и снова пытался повторить то, чему нас учили. Но увы, хоть мне и казалось, что я чему-то и научился, но и егеря, и фройляйн Дарья были все время на голову выше меня. И не только в буквальном смысле.

Но труднее всего оказались даже не тренировки, которые, как правило, начинаются сразу после рассвета, вне зависимости от погоды – и в снег, и в дождь, и даже иногда при начавшем уже припекать весеннем солнце. По окончании практической части нам полагалась пятнадцатиминутная передышка. Затем нас делили на несколько отрядов, каждый раз по-разному. Их разводили по разным частям полигона, и они должны были «сражаться» – примерно так же, как нам в самом начале занятий показали инструкторы. Все, казалось бы, просто – мы занимаем разные позиции, затем пытаемся найти и «убить» наших противников. Находящиеся в разных точках инструкторы наблюдают за нами и сигналят, когда, по их мнению, кто-нибудь застрелил одного из своих «врагов». Для этого нужно прицелиться в правильную точку и вовремя нажать курок. Да, и потом «перезарядиться» – то есть сделать вид, что заряжаешь свой штуцер.

В первый раз мы с фройляйн Дарьей оказались в разных командах, и она меня «застрелила» через минуту после начала «боя» – просто выцелила меня на бегу. Кстати, она оказалась одной из немногих, кто «дожил» до конца поединка. Увидев выражение моего лица, она о чем-то переговорила с инструкторами, и мы теперь либо были в одной команде, либо не сражались друг с другом. Но я еще ни разу не закончил боя «живым». То меня «подстреливают» на бегу, то когда я ползу, то даже в укрытии… А других я только два или три раза смог поймать в прицел – и «выстрелил» метко всего один раз – вчера. Я, конечно, обрадовался, но сегодня мой зад опять сбивает рейки… Как обидно!

После упражнения, когда я сидел, стараясь не заплакать, ко мне подошел подполковник Баринов и сказал:

– Знаете, Евгений, вы новичок в этом деле, поэтому не обижайтесь, что у вас пока еще не все получается. Другие-то в армии служат уже много лет.

– А фройляйн Дарья?

– Она в армии не служила, но ее тренировал герр Сапожников. Кстати, он пообещал и с вами позаниматься, когда Дарья ему скажет, что вы готовы. Впрочем, Дарья еще много в пейнтбол играла – это как наши военные игры, разве что стреляют там по-настоящему – шариками с краской из специальных ружей. И если в кого такой шарик и попадет, то сразу видно.

– Вот видите… А я ни во что подобное не играл.

– Не тушуйтесь, прогресс у вас налицо. Сравнить вас сегодняшнего с тем, кого я увидел в начале, – это как небо и земля.

– Правда?

– Поверьте, я бы не стал вам льстить – это не в моих правилах. Если бы я решил, что вы не справитесь, я бы уже послал вас домой. А что тяжело… Генералиссимус Суворов написал замечательную книгу «Наука побеждать». Я попрошу, чтобы ее вам подарили, когда вы выучите русский. Но одно из его изречений вам стоит помнить всегда.

– Попробую выучить…

– А оно очень короткое, но емкое. Гласит оно: «Легко в учении – тяжело в походе, тяжело в учении – легко в походе».

– А в бою тоже легко?

– В бою всегда тяжело, – вздохнул Баринов. – Бой – это тяжелый солдатский труд, пот и кровь. Но вот еще одно изречение Суворова: «Как бы плохо ни приходилось, никогда не отчаивайся, держись, пока силы есть!»


18 (30) марта 1801 года.

Якорная стоянка у острова Гвеен в 22 милях

от Копенгагена. Борт 74-пушечного корабля

Его Величества «Элефант».

Вице-адмирал Горацио Нельсон

Вот и сделаны наконец первые выстрелы в нашей кампании на Балтике. Британские корабли с громом пушечной пальбы и в пороховом дыму прошли мимо датской крепости Кронборг и встали на якорь, готовясь к решающей атаке на датские корабли и береговые батареи, прикрывающие подступы к Копенгагену.

Ранним утром наша эскадра, поймав парусами ровный норд-норд-вест, выстроилась в линию баталии и двинулась на прорыв. Я перебрался с тяжелого и имеющего большую осадку трехдечного «Сент-Джорджа» на более легкий и имеющий меньшую осадку «Элефант». Он и стал флагманским кораблем авангарда. Центр возглавил адмирал Паркер на флагманском 98-пушечном корабле «Лондон», а арьергардом командовал контр-адмирал Грэвс на 74-пушечном корабле «Дифайянс».

Вчера вечером я направил к Кронборгу отряд капитана Моррея на корабле «Эдгар». В состав отряда вошли бомбардирские суда и канонерские лодки. Они должны были еще засветло занять позицию к северу от датской крепости и, после того, как со стен Кронборга раздастся первый выстрел, открыть огонь и подавить береговые батареи противника.

Сказать честно, я сильно рисковал – ведь если бы по нам открыли огонь и датчане, и шведы, вся наша эскадра получила бы сильные повреждения. Но мистер Ванситтар сообщил мне, что можно свободно подойти к шведскому берегу, не опасаясь получить оттуда залп из тяжелых береговых орудий. У шведов их там просто не было. Потому, перед тем как начать движение, я приказал подойти к шведскому берегу настолько близко, насколько позволяли глубины. «Пусть ваши корабли при этом будут задевать реями о скалы», – приказал я. Таким образом, мы оказались далеко от датской крепости, и ядра ее пушек просто не долетали до нас.

Мы сделали несколько залпов по Кронборгу, после чего, увидев, что мы находимся на безопасном расстоянии, прекратили огонь. Впрочем, не обошлось без потерь – на 50-пушечном корабле «Изис» разорвало 24-фунтовое орудие, в результате чего семь человек было убито и ранено. Но мы прорвались и в самое ближайшее время намерены атаковать Копенгаген.

Несомненно, что грохот выстрелов был услышан в датской столице, и ни о какой внезапности уже не могло быть и речи. Поэтому адмирал Паркер собрал нас, командующих отрядами, на своем флагманском корабле «Лондон», чтобы еще раз обсудить план предстоящего сражения.

На столе Паркера лежала карта пролива, который мы должны были форсировать. У Копенгагена пролив значительно расширился – расстояние от датского берега до города Мальмё на шведском берегу составляло 15 миль. Примерно посередине пролива лежал остров Сальтгольм. Пролив фактически делился им на две части. Один – от шведского берега до острова Сальтгольм, второй – прилегающий к Копенгагену. Этот пролив, в свою очередь, разделялся на две части песчаной банкой, именуемой Миддель-Грунд, длина которой была три мили. Глубины вдоль этой банки малы, и крупные корабли, подходящие к ее границе, рисковали сесть на мель. Западный проход, примыкающий непосредственно к Копенгагену, назывался Королевским фарватером. Он считался пригодным для всех кораблей, даже тех, кто имел большую осадку. Другой проход, восточный, назывался Большим или Голландским фарватером. Он тоже был вполне судоходен даже для самых больших кораблей. Помимо мелей, в проливе имелось сильное течение, которое значительно осложняло проход кораблей через пролив.

Датчане успели неплохо подготовиться к предстоящему сражению. Как сообщил мистер Ванситтарт, у входа в Королевский фарватер на сваях был сооружен форт «Трекронер», вооруженный 69 орудиями. Для поддержки его огнем датчане установили два старых линейных корабля, превращенные в плавучие батареи. Ну, а на рейде Копенгагена стояли боевые корабли и плавучие батареи, на борту которых было 628 орудий. Экипажи их насчитывали пять тысяч человек. Корабли и плавучие батареи были установлены на шпринг[42] на расстоянии примерно мили впереди береговых батарей, оставляя узкий проход для торговых судов шириной 500 метров между береговой линией и отмелью Миддель-Грунд.

На совещании у адмирала Паркера я предложил лично возглавить отряд из десяти линейных кораблей, пяти фрегатов и флотилии канонерских лодок, бомбардирских судов и брандеров. С этими силами я рассчитывал разгромить датчан и вывести их страну из нечестивого союза, направленного против Англии.

План же мой был таков. С попутным ветром я намеревался пройти Голландским фарватером, достигнуть южного конца Миддель-Грунда, дождаться там перемены ветра, после чего войти с юга в Королевский фарватер и атаковать датские корабли, форты и плавучие батареи. Остальные корабли нашей эскадры должны будут поддерживать мои действия, открыв с севера огонь по форту «Трекронор». Огонь по датским кораблям, фортам и батареям я собирался вести, стоя на якоре. Несмотря на значительное превосходство противника в артиллерии, я был уверен в победе. Ведь у меня в подчинении были английские матросы и офицеры, лучшие в мире военные моряки, которые не дрогнут ни перед кем.

Адмирал Паркер долго колебался, но в конце концов согласился с моим планом. Он даже расщедрился и добавил к тем десяти линейным кораблям, которые я попросил у него, еще два 50-пушечных корабля.

Пока же я проводил предварительную подготовку к сражению. Мои офицеры ночью тайком промерили Голландский фарватер и наметили путь движения по нему кораблей. Датчане накануне сняли буйки, которыми были обозначены границы фарватера, но не догадались организовать его охрану, и наши люди безо всяких помех набросали на карте путь, по которому мы вскоре двинемся в бой.

А пока я жду попутного ветра. Вполне возможно, что уже завтра я поведу свой отряд Голландским фарватером. На душе у меня было удивительно спокойно. Я ничуть не волновался в ожидании сражения, которое мною будет непременно выиграно. Ведь Англия – повелительница морей, а самый сильный флот в мире – британский!


19 (31) марта 1801 года. Санкт-Петербург.

Патрикеев Василий Васильевич,

журналист и историк

Становится все жарче и жарче. Как в прямом, так и в переносном смысле. Весеннее солнце греет все теплее, а приближение британской эскадры к Балтике вызывает у многих из великосветского бомонда легкую панику. Петербург – столица Российской империи, построенный волею Петра Великого на окраине государства, всегда выглядел заманчивой добычей для наших иностранных недругов. Сначала шведы, потом британцы и французы мечтали, прорвавшись в Финский залив, высадить своих солдат прямо на гранитных набережных Северной Пальмиры и отобедать в роскошных залах Зимнего дворца. Но Питер и был славен тем, что за все время своего существования на его мостовую так и не ступила нога захватчика.

Я на днях рассказал Павлу о событиях Великой Отечественной войны и о блокаде Ленинграда. Император, весьма удивленный тем, что невесть откуда взявшиеся «большевики» перенесли столицу в Москву и переименовали город, был потрясен эпической обороной Северной столицы от немецких войск.

– Василий Васильевич! – воскликнул он. – Да как такое могло произойти! Ведь немцы всегда были союзны нам!

Когда же я напомнил Павлу о Семилетней войне, о сражениях при Куннерсдорфе и Гросс-Егерсдорфе, император запыхтел от возмущения и сказал, что сражения с войсками боготворимого им короля Фридриха Великого не больше чем недоразумение, в котором правительство Елизаветы Петровны оказалось послушной игрушкой в руках австрийцев и французов.

– Вы же знаете, что мой отец, император Петр III, взойдя на престол, поспешил прекратить эту ненужную России войну и вернуть королю Пруссии все отвоеванные у него земли.

Я про себя подумал, что сие, в числе прочего, и стало причиной гибели императора Петра Федоровича. Но об этом я предпочёл промолчать, лишь добавив, что в конечном итоге часть Восточной Пруссии все же стала русской. И очень жаль, что Павел, будучи цесаревичем, отказался от всех прав на Гольштейн-Готторп. Город Киль и прилегающие к нему территории сейчас бы очень пригодились русскому флоту.

– Государь, земли, на которые Россия имеет права, не должны быть переданы кому-либо. Очень хорошо сказал ваш сын Николай, ставший в нашей истории императором после смерти старшего брата Александра: «Там, где раз поднят русский флаг, там он спускаться не должен»!

– Так и сказал?! – воскликнул Павел. – Ай да молодец! Я очень рад, что у меня растет такой умный сын!

– Было бы неплохо, чтобы он и в вашей истории стал императором, – сказал я. – С Александром все ясно – он человек, подверженный посторонним влияниям. В нашей истории Александр Павлович окажется втянутым в общеевропейскую войну, в ходе которой прольются реки русской крови, французы вторгнутся в Россию, сожгут и разорят Москву.

– А чем вам, Василий Васильевич, не нравится Константин? – спросил Павел. – Он смел, побывал в деле, повоевал в Италии и Швейцарии. Да и насчет постороннего влияния…

Тут Павел криво усмехнулся и покачал головой. Видимо, ему вспомнились некоторые весьма экстравагантные поступки, которыми уже успел прославиться его второй сын.

– Вот о том-то и речь, ваше императорское величество. Константин Павлович, несомненно, храбр и умен. Но его необузданная натура порой заставляет его совершать такие деяния, о которых он потом вспоминает с сожалением и стыдом. К тому же он тяготится властью и не испытывает никакого желания стать владыкой огромной империи. В нашей истории он предпочтет российский престол тихому семейному счастью с прекрасной полячкой.

– Не знаю, не знаю, – покачал головой Павел. – Но все же стоит подумать над тем, что вы мне сейчас рассказали. Ну, а дети Константина, они что, не могут взойти на престол после того, как тот откажется от своего права на него?

– Вся беда в том, что в нашей истории законных детей у цесаревича Константина Павловича не окажется. У него было два внебрачных сына. Первый – Павел Константинович Александров (фамилию он получил по своему крестному отцу – императору Александру I), был рожден от связи цесаревича с парижской модисткой, содержанкой одного богатого британца и супругой ревельского мещанина Евстафия Фредерикса. Этот сын Константина впоследствии стал у нас генералом русской армии. У Александрова появился герб, намекавший на его великокняжеское происхождение – на нем изображена была половина двуглавого орла.

Второй сын Константина Павловича впоследствии прославит Россию. Он будет рожден французской актрисой Кларой-Анной де Лоран, когда цесаревич уже в качестве наместника будет находиться в Царстве Польском. Его нарекут Константином Ивановичем Константиновым, потому что мальчика и его сестру Констанцию возьмет на воспитание адъютант цесаревича князь Иван Голицын. Отсюда и его отчество.

Юный Константин закончит артиллерийское училище и займется совершенствованием нового вида оружия, которое в наше время станет самым страшным из всех творений человеческого разума. Ракеты – это ужасные изделия, способные за считаные минуты пролететь по воздуху тысячи верст и обрушить на города противника заряды, способные уничтожить сотни тысяч человек.

Услышав это, Павел побледнел, перекрестился и забормотал молитву.

– Василий Васильевич, – наконец произнес он, – неужели такое возможно на свете? Ведь это страшнее апокалипсиса… Как вы живете и не сходите с ума, зная, что в любой момент можете быть истреблены этим адским оружием?

Я лишь пожал плечами. Действительно, мы уже привыкли к тому, что ядерная война в конечном итоге закончится истреблением всего живого на земле. Нынешние сражения, в которых гибнут сотни, редко тысячи людей, по сравнению с той страшной силой, которая скрыта в головной части «Ярса» или «Трайдента», покажется просто дракой пацанов в переулке.

– Государь, все это ужасное оружие осталось в нашем времени. Пока же ракеты – что-то вроде приспособлений для обычных фейерверков, и станут они по-настоящему грозным оружием лишь в середине XX века.

– Вы мне как-нибудь расскажете о войнах вашего времени, – задумчиво произнес Павел. – Пока же я соглашусь с вами в том, что и в самом деле лучшим моим наследником может стать Николай. Надо бы мне побольше уделять ему времени. Может быть, вы, Василий Васильевич, возьметесь за его воспитание? Я думаю, что от вас он узнает много интересного и полезного.

Я кивнул. Хотя заговор, инспирированный англичанами, и закончился неудачей, но не факт, что упрямые британцы не попытаются устроить новый заговор, целью которого будет устранение императора Павла. Об этом следует помнить и, помимо усиления охраны царя, надо всерьез задуматься о преемнике, который займет его трон.

Я заметил, что Павел стал задумчивым и невпопад отвечает на мои слова. Он потер лоб и скривился от боли. Похоже, что началась его хроническая мигрень, которая в таких случаях делала императора раздраженным и капризным. Пошарив в карманах, я достал упаковку анальгина. Павел уже был знаком с действиями наших лекарств. Вздохнув, он бросил таблетку в рот, запил ее водой из хрустального стакана и с благодарностью кивнул мне.

– Поправляйтесь, государь, – сказал я. – Если головная боль не пройдет, я попрошу, чтобы к вам зашел доктор Антонов.

Павел вздохнул и откинулся в кресле. Я поклонился и вышел из царских покоев.


21 марта (2 апреля) 1801 года.

Ревель, трактир «Золотой олень».

Джулиан Керриган, на службе

Его величества императора Павла I

Трактир «Золотой олень» золотым назвать было трудно даже при очень большом желании. Замызганные стены, несколько столиков, за которыми сидели личности с весьма подозрительной внешностью. За одним таким столом в углу было свободное место – там расположился среднего возраста лысый толстяк с багровым лицом, одетый чуть поприличнее, чем остальные.

Я подошел к этому столику и вежливо спросил у красномордого разрешения присесть рядом с ним.

– Садись, жалко, что ли… Только что-то я тебя здесь раньше не видел, – хмуро пробормотал толстяк.

– Да меня раньше здесь и не было, – усмехнулся я. – Ведь приехал я в Ревель только вчера вечером. Скоро в море растает лед, и, может быть, мне удастся наняться на какое-нибудь торговое судно. Торчу в этой проклятой России еще с прошлой осени. Надоела она мне до тошноты…

– Не переживай, парень, может, я смогу тебе чем-нибудь помочь, – сочувственно покивал толстяк. – Как тебя зовут-то?

– Джон О’Нил, – ответил я и с прононсом типичного ирландца добавил: – Из Бостона.

– Ну, будем знакомы. Иоганн Шварц, – представился красномордый. – Коммерсант из Либавы.

«Ага, – подумал я, – ты такой же Шварц, как я О’Нил. Акцент в немецком у тебя то ли из Лидса, то ли из Бирмингема». Но улыбнувшись, я пожал ему руку. Тот в ответ похлопал меня по плечу, от чего я скривился от боли.

– Что это ты вдруг? – удивился Шварц.

– Плечо, я… В общем, ударился недавно.

– Ага, понятно, – и толстяк с плохо скрываемым отвращением отхлебнул пива из своего стакана. – Слушай, парень, зря мы тут торчим. Поят в этой дыре таким дерьмом, словно из бочки, в которую налили не пиво, а ослиную мочу. А на закуску подают такое, что я невольно начинаю понимать беднягу Панике[43]. Пойдем-ка лучше к «Толстому Герберту», у него для нас найдется кое-что получше.

– Я б пошел, дружище, да денег у меня мало. А еще неизвестно, сколько мне здесь торчать.

– Ничего, я угощаю. Поедим, выпьем, потолкуем о том о сем.

Я действительно прибыл в Ревель вчера днем. А началось все несколько дней назад, когда меня вызвал к себе мой новый начальник мистер Патрикеев. Кроме него в его кабинете находился и подполковник Михайлов.

Они спросили меня о здоровье, о моей ране и о настроении. Услышав, что я практически здоров и горю желанием хоть сейчас приступить к работе, Патрикеев засмеялся и сказал, что врачи далеко не так положительно оценивают состояние моего здоровья, но если я действительно хочу начать работу, то могу поучаствовать в одном весьма рискованном деле. В скором времени Ревель с «дружеским визитом» посетит британская эскадра адмирала Паркера. В ее состав, кстати, входит и хорошо знакомый мне фрегат «Бланш».

Если я тогда еще и сомневался в чем-то, то услышав о фрегате, на котором когда-то служил и на котором принял смерть мой друг Билли, я тут же согласился с предложением русских. Но мне не совсем было понятно, что именно я могу для них сделать в Ревеле.

Патрикеев пояснил, что моя главная задача – познакомиться с живущими в Ревеле британскими агентами и сочувствующими им местными жителями и узнать об их планах на случай появления на ревельском рейде эскадры Паркера. По данным русских, в городе существовала группа британцев и их подручных, которые что-то замышляют против гарнизона Ревеля.

Затем мне разъяснили придуманную для меня историю – «легенду», – под прикрытием которой я должен появиться в Ревеле. Инструктаж мой продолжался и по дороге до Нарвы, пока мы ехали по довольно приличной дороге в экипаже с наглухо зашторенными окнами. Самой Нарвы я не увидел – мы переправились через реку по деревянному мосту. Потом, проехав через весь город, мы остановились на каком-то хуторе. Там меня переодели в поношенную матросскую одежду, еще раз проверили, насколько хорошо я запомнил свою «легенду», потренировали меня, задав несколько каверзных вопросов, добиваясь, чтобы я отвечал на них без запинки. Высадили меня в лесу неподалеку от селения Разик.

В тот же вечер я появился в этом селении, заночевал в местной харчевне, а на следующее утро отправился в Ревель. Мне подсказали, что нужных мне людей я, скорее всего, найду в трактире «Золотой олень». И вот, похоже, рыбка клюнула.

«Толстый Герберт» оказался заведением на порядок выше классом «Золотого оленя». Столики в нем были сделаны из орехового дерева, а люди, сидевшие за ними, хорошо одеты. Увидев меня, хозяин трактира с решительным видом направился в нашу сторону, наверное, чтобы вышвырнуть нас из этого заведения. Но заметив Шварца, он угодливо склонился и спросил по-немецки:

– Вам как обычно, герр Шварц?

Шварц еле заметно кивнул и добавил: «Нам по две кружки твоего темного и по тарелке говядины в соусе». Трактирный слуга отвел нас на второй этаж, в залу, где за столом могло поместиться не более десяти человек. Пиво принесли минуты через две. Мы чокнулись кружками, отпили по глоточку, и Шварц заметил:

– Знаешь, парень, может, ты и из Бостона, но акцент у тебя скорее ирландский.

– Я родился в Балликасле, графство Антрим. Но ушел оттуда в море еще в детстве. Юнгой.

Именно там родился когда-то мой покойный друг Билли, так что хоть я там никогда и не был, но кое-что рассказать смогу. Шварц пристально посмотрел на меня и продолжил допрос:

– Слушай, а ты, часом, не католик?

– Нет, я протестант и не люблю папистов.

Взгляд его чуть смягчился, но вопросы следовали один за другим, как волны в шторм:

– А как ты сюда попал?

– Если честно, мистер Шварц, то дело было так. Я отправился в Нарву на «Веселой Мэри». Вышли мы из Корка. В Нарву мы зашли в середине ноября. Только загрузились товаром и уже были готовы отправиться в обратный путь, как – на тебе! – русский император наложил секвестр на все английские суда. «Веселую Мэри» арестовали, а нас самих русские посадили в какой-то сарай на окраине Нарвы. Обращались они с нами как со скотом, редко кормили, издевались, как могли… А еще мыться заставляли! Хоть мы им и говорили, что не по-христиански все это!

– Просто так московиты никого не держали. А вот если ты что-нибудь такое учинил…

– Да какое там «учинил»… Говорю же тебе – матрос я, самый обыкновенный матрос.

– Ясно… А что у тебя с плечом? Покажи-ка мне!

Пришлось стащить с себя суконную матросскую куртку и полотняную рубаху. Шварц посмотрел на мое плечо и покачал головой:

– Значит, простой матрос, говоришь?

– А, ты насчет этого? Дырку мне сделали, когда я от них сбежал. В меня стреляли, но я все же ушел. Хотя пулю и словил. Добрался до какой-то деревни. Отлежался там. Местные меня подлечили.

– Дорого взяли? А то знаю я этих эстляндцев – жулики и жмоты.

– Половину того, что у меня оставалось. Я спрятал подкопленные деньги за подкладкой куртки.

– Понятно… Где поселился-то?

– Пока нигде. Думаю обосноваться в матросской ночлежке.

– Значит, так. Не буду тебе пока ничего обещать, но все же посоветую. На твоем месте я бы не спешил покинуть этот гостеприимный город. Русские ищейки тут повсюду, и боюсь, что вместо ночлежки ты окажешься в «слободском хлеву».

Заметив мой недоуменный взгляд, Шварц пояснил:

– Это местные остряки так прозвали здешнюю тюрьму. А со мной ты можешь вернуться в старую добрую Англию. Дело в том, что скоро сюда заявится британская эскадра. Неплохо было бы ей помочь, как ты считаешь?

Шварц хрипло рассмеялся и отхлебнул из кружки пиво.

– Так вы что, британец? – я постарался сделать удивленное лицо.

– Парень, запомни одну полезную мысль – чем меньше ты будешь задавать ненужных вопросов, тем дольше проживешь. То, что надо знать, тебе расскажут. Позже, когда придет время. Сегодня же я познакомлю тебя с людьми, которые помогут и будут рядом с тобой. От них ты все и узнаешь.

– Но у меня почти не осталось денег. Ведь я не собирался долго жить в этой поганой Московии. Почти все, что у меня было, уже закончилось.

– Не переживай. Найдем тебе и жилье, и стол. Насчет этого не беспокойся. Пойдем!

Минут через десять мы вошли в четырехэтажный дом с высокой острой черепичной крышей. Пожилая служанка, бормоча что-то под нос, провела меня в комнату, где стояли четыре топчана, и, указав на один из них, молча вышла. Минут через двадцать она вернулась и жестами велела идти за ней.

В небольшой комнате, по всей видимости столовой, за длинным деревянным столом сидели четверо – мой новый друг Шварц и трое крепких мужчин. Шварц повернулся к ним и представил меня:

– Господа, этот храбрый джентльмен сумел бежать из русского плена, оторваться от погони и добраться до Ревеля. Я полагаю, что такой человек может скоро нам пригодиться.


21 марта (2 апреля) 1801 года.

Рейд Копенгагена. Борт 74-пушечного корабля

Его Величества «Элефант».

Вице-адмирал Горацио Нельсон

Этот ужасный день я запомню на всю мою оставшуюся жизнь. Признаюсь – были даже моменты, когда я считал, что сражение проиграно. Датчане дрались отчаянно, как спартанцы царя Леонида в Фермопилах. Но хвала Богу, я все же победил!

Как я и планировал, вчера, в час пополудни, эскадра, имея в авангарде фрегат «Амазон», вошла в Голландский фарватер и к вечеру стала на якорь у южной оконечности банки Миддель-Грунд. До датских кораблей оставалось всего две мили. Здесь мы и стали ждать попутного ветра, чтобы с его помощью войти в Королевский фарватер.

Всю ночь я не сомкнул глаз, умоляя Всевышнего, чтобы он изменил направление ветра, заставив его дуть в паруса моих боевых кораблей. И Господь, который, как известно, всегда помогал британскому флоту, к утру переменил ветер, и он задул в нужном нам направлении. В 9:30 утра я приказал поднять якоря. Вознеся хвалу Богу, мы направились навстречу своей судьбе.

Датские корабли, выстроившись в линию длиной полторы мили и прикрываемые фортом «Трекронор», открыли по нам огонь. Мы же должны были двигаться вдоль их строя, останавливаясь напротив заранее определенного планом сражения вражеского корабля, вставать на якорь и открывать ответный огонь. Фрегаты же образовали авангард и арьергард нашей боевой линии.

Первым следовал 74-пушечный корабль «Эдгар». Двигавшийся вслед за ним 64-пушечный «Агамемнон», неудачно совершая маневр, сел на мель. Его место занял 64-пушечный «Полифем». Следующим шел 50-пушечный «Изис». Пятый корабль в строю, 74-пушечная «Беллона», из-за невежества лоцмана взял слишком далеко вправо, огибая Миддель-Граунд, и выскочила на мель примерно в 450 ярдах от конца датской линии. 74-пушечный «Россель», следуя за ним, также сел на мель, и его бушприт навис почти над ютом «Беллоны». Оба корабля, хотя и смогли во время боя использовать свои пушки, но не очень эффективно – корабли были в пределах досягаемости артиллерии датчан. К тому же пушки «Беллоны» были порядком изношенными, и некоторые из них разорвались, разметав и переранив артиллерийские расчеты.

К счастью, я успел понять всю опасность случившегося и приказал следовавшим за мной кораблям взять правее. Войдя в Королевский пролив, «Элефант» встал на якорь на расстоянии кабельтова от датского корабля «Даннеброг», на котором держал флаг коммодор Фишер. Место выбывших из строя и севших на мель кораблей заняли фрегаты. Чуть позже старина Паркер направил мне на помощь три корабля, за что я был ему весьма благодарен.

Бой кипел уже по всей боевой линии. Бомбардирские суда, согласно плану занявшие отведенные им места, стали метать бомбы в гавань Копенгагена и на сам город. Эскадра Паркера, которая должна была начать фланговый обстрел форта «Трекронор», так и не смогла справиться с ветром и течением и вынуждена была встать на якорь так далеко от датских батарей, что фактически не участвовала в сражении.

Датчане дрались яростно и не думали сдаваться. Хотя на их флагмане «Даннеброге» и начался пожар, но он продолжал вести огонь, хотя и не с такой интенсивностью, как в начале боя. На некоторых датских кораблях замолкали пушки – похоже, обслуживающие их матросы были убиты или ранены. Но через какое-то время пушки снова начинали стрелять. Потом мы узнали, что с берега на шлюпках прибывали новые артиллеристы, которые занимали места у орудий вместо погибших товарищей. Жертвами коварных датчан становились мои морские пехотинцы, которые направлялись к прекратившим огонь кораблям, чтобы захватить их как призы. Подпустив поближе шлюпки с морской пехотой и королевскими моряками, датчане расстреливали их в упор ядрами и картечью.

Адмирал Паркер, наблюдая за этим кровопролитным сражением, совсем пал духом. Через три часа после начала боя он приказал поднять «сигнал № 39», который означал «Выйти из боя». В это время я находился на юте «Элефанта». Вражеские ядра крушили рангоут корабля, и меня осыпало щепками от раздробленных и изломанных мачт и рей. Командир «Элефанта» Фолей, получив сообщение сигнальщика о распоряжении адмирала Паркера, вопросительно посмотрел на меня. Я же решил сделать вид, что сигнал этот меня не касается.

– Фоллей, – сказал я, – вы ведь знаете, что у меня только один глаз, и следовательно, я имею полное право быть иногда слепым.

Потом я приложил подзорную трубу к правому глазу, поврежденному во время неудачного штурма корсиканской крепости Кальви, и добавил:

– Клянусь, я не вижу сигнала адмирала Паркера. Оставить висеть мой сигнал № 16[44]. Усилить огонь и прибить сигнальные флажки, если нужно, к брам-стеньге.

Я знал, что, выполняя приказ адмирала Паркера, я бы загубил все свои корабли, уже потерявшие половину рангоута. Они просто не смогли бы выбраться из Королевского прохода. Форт «Трекронор», еще не потерявший своей боеспособности, не дал бы нам продвинуться по этому чертову проходу и перетопил бы мои корабли один за другим.

Впрочем, как я уже говорил, Господь снова оказался на стороне нашей старой доброй Англии. Датские корабли стали выходить из строя, и огонь, который они вели по моей эскадре, постепенно утих. Пожар на флагмане вражеского флота «Даннеброге» разгорался все сильнее и сильнее. Языки пламени уже вырывались из пушечных портов, и коммодор Фишер перенес свой брейд-вымпел на другой корабль – «Гольстейн». Уцелевшие члены команды «Даннеброга» обрубили якорные канаты, и пылающий датский флагман медленно стал дрейфовать в сторону берега.

Плавучие батареи, почти прекратившие пушечный огонь, тем не менее не сдавались. Когда шлюпки с призовой командой пытались приблизиться к ним, чтобы поднять британский флаг, по ним с этих батарей датчане открывали меткий ружейный огонь.

А на левом фланге дела наши были совсем плохи. Как оказалось, там находился сам кронпринц, который своим появлением заставил датчан сражаться с еще большим упорством. Мне так и не удалось полностью выполнить свою задачу – подавить вражескую оборону и заставить Копенгаген выкинуть белый флаг.

Что ж, я не гордый – поднять переговорный флаг могу и я. Надо было выиграть время, и я направил Фредерика Тезигера, капитана, несколько лет прослужившего на русском флоте и исполнявшего обязанности моего адъютанта, с письмом к кронпринцу.

Я решил припугнуть датчан и написал в своем послании следующие строки: «Если стрельба по нам будет продолжаться, то я буду вынужден предать огню захваченные мною датские суда и не буду иметь возможности спасти жизни тех храбрецов, которые их доблестно защищали». То есть я пообещал, что сожгу пленных датчан в случае, если кронпринц не примет мое предложение.

Но кронпринц не знал, что я откровенно блефовал: на тот момент мы еще не захватили ни одного датского корабля, и пленных датских моряков у нас не было. Вечером было заключено 24-часовое перемирие, и мы занялись снятием с мелей кораблей и срочной починкой тех из них, которые получили самые серьезные повреждения и едва держались на воде.

Потери в экипажах эскадры были просто ужасающими: убитыми и ранеными мы потеряли около 1200 человек – на 300 больше, чем в ожесточенном сражении с французским флотом в устье Нила. На некоторых кораблях вышло из строя до половины команд.

Не дожидаясь, пока датчане придут в себя, я приказал воспользоваться перемирием и велел захватывать датские боевые и торговые корабли. Ну, и самое главное – дорога на Балтику стала для нас открыта. После ремонта кораблей эскадры и пополнения убыли ее экипажей можно будет следовать в гости к русским – прямиком в Ревель.


24 марта (5 апреля) 1801 года. Санкт-Петербург.

Адмирал Федор Федорович Ушаков

Я въезжал в столицу Российской империи под колокольный звон. Наступил праздник Воскресения Христова, и мне вдруг неожиданно вспомнился умерший десять лет назад дядя, иеромонах Санаксарского монастыря Феодор, в миру Иван Ушаков. Ох, как порой я ему завидовал – хотя в молодости и его не минул царский гнев: в монахи из преображенцев он был пострижен насильственно, в присутствии самой императрицы Елизаветы Петровны. За что и почему? Бог весть. Сам дядя об этом говорить не любил, а выпытывать у него я не решился.

А сейчас меня вызвал в Петербург император Павел Петрович. Царский рескрипт привез усталый фельдъегерь. Я попытался было узнать у него о причине столь спешного вызова, но поручик, спавший с лица и с красными от бессонницы глазами, лишь разводил руками.

Правда, потом, когда он немного отдохнул, за обедом, на который я, не чинясь, пригласил его, он рассказал о раскрытии гвардейского заговора с умыслом на цареубийство. В нем были замешаны многие известные царедворцы, такие как граф фон Пален, до того считавшийся любимчиком императора. Поручик что-то невнятно говорил о подозрении, в котором оказался цесаревич Александр Павлович. Не зря, видимо, государь назвал на вахтпараде своим новым наследником великого князя Константина Павловича.

Правда, цесаревичем Константина император объявил еще в октябре 1799 года: «Видя с сердечным наслаждением, как Государь и Отец, каковые подвиги храбрости и примерного мужества во все продолжение нынешней кампании против врагов царств и веры оказывал любезнейший сын Наш Е. И. В. великий князь Константин Павлович, в мзду и вящее отличие жалуем мы ему титул Цесаревича». Ну, что ж, это неотъемлемое право государя – выбирать себе наследника. Хотя я не могу сказать, кто из великих князей мог бы стать лучшим императором.

До меня дошли слухи, что у государя появились новые фавориты, которые и помогли раскрыть гвардейский заговор. Слухи сии были просто удивительными, и я не мог поверить в то, что рассказывали люди, приехавшие из Петербурга. Впрочем, за годы правления императора Павла Петровича в стране произошло столько удивительного и фантастического, что я уже и не знал, чему можно верить, а чему нет.

Удивило же меня резкое изменение политического курса нашего отечества. Это словно корабль, идущий под всеми парусами, который вдруг совершил поворот оверштаг. Совсем недавно мы воевали против французов в союзе с британцами. А теперь французы стали нашими союзниками, а британцы – врагами. Последнему я отнюдь не удивлен – британцы, даже будучи нашими союзниками, искали прежде всего свою выгоду, пытаясь заставить нас таскать для них каштаны из огня.

Мне вспомнился британский адмирал Горацио Нельсон. Конечно, флотоводец он был изрядный, но с каким презрением и плохо скрываемой ненавистью он смотрел на меня после того, как я ему доступно объяснил, что для меня главное – защита российских интересов и выполнение приказов, полученных от моего императора. По мнению же Нельсона, русская эскадра была послана в Средиземное море только для того, чтобы выполнять по распоряжениям, полученным из Лондона, всю самую грязную и тяжелую работу. Нет, с такими союзниками нам и враги не надобны.

Что же касается французов, то надо сказать, что и они тоже порядочные шельмы. И с ними надо вести себя вельми осторожно, держа ухо востро. Думаю, что государю виднее, какими должны быть наши иностранные дела. Хотя, если он спросит мое мнение на сей счет, я не премину его высказать. Деятельность моя, сначала на Черном море, а потом и на Средиземном, научили меня быть не только флотоводцем, но и политиком. С одними греками на Ионических островах сколько пришлось повозиться, попортить себе немало нервов. Не было среди них единства – каждый тянул в свою сторону, у каждого был свой покровитель. Как я с ними сумел поладить, ума не приложу!

По дороге я от нечего делать набросал несколько предложений по развитию нашего флота. Как на Черном море, так и на других морях. Я помню, что император не сложил с себя чин генерал-адмирала, то есть фактического командующего всем Российским флотом. Ведь даже его знаменитые гатчинские войска начались с двух команд, по тридцать человек каждая, составленных из чинов балтийских флотских батальонов, подчиненных нынешнему императору как генерал-адмиралу. Павел Петрович, еще будучи цесаревичем, сделал немало полезного для морских служителей. Надеюсь, что и в этот раз он со вниманием отнесется к тому, что я намерен ему сообщить.

Впрочем, я обо всем узнаю на месте. Пока же я еду на дорожной коляске в Михайловский дворец – новую императорскую резиденцию. На улицах Петербурга гуляет нарядно одетый народ. Как-никак, сегодня Пасха, и православный люд празднует Воскресение Христово. Кое-кто из простолюдинов уже еле стоит на ногах – похоже, что они уже успели разговеться и после Великого поста выпили винца или чего покрепче.

– Вот, посмотрите, ваше высокопревосходительство, – сказал сопровождавший меня флигель-адъютант в форме поручика Семеновского полка, – наверное, в провинции много рассказывают небылиц о том, что творится в столице. И круглые шляпы с людей полицейские срывают, и палками дворян лупят за то, что проезжающие мимо царского дворца не выходят из кареты и не становятся на колени. Ложь это все! Государь строг – это правда, но таких глупых распоряжений он не давал.

– А скажи-ка ты мне, милейший, – решил я расспросить поручика, – что это за новые фавориты появились у государя? У нас про них много чего говорят, только не во все сказанное я верю.

– Да, ваше высокопревосходительство, – кивнул флигель-адъютант, – в свите государя появились люди, ранее никому не известные. И одежда у них ни на что не похожая. Скажу больше, – тут поручик наклонился к моему уху и произнес едва ли не шепотом, – среди них есть две девицы, которые разгуливают в мужских панталонах, без юбок и корсетов.

Говорят они по-русски, только скажу я вам, что они вроде и не русские. Словечки у них неизвестные, да и произносят они их как-то по-другому. А солдаты они умелые. Умеют драться голыми руками, ножи кидают метко и дело военное знают. Даже генералы у них учатся.

– А моряки среди них есть? – спросил я. Меня заинтересовал рассказ флигель-адъютанта. Не знаю почему, но мне вдруг показалось, что появление этих странных людей в окружении императора и мой вызов в столицу – все это как-то взаимосвязано.

– Не знаю, ваше высокопревосходительство, – пожал плечами поручик. – Вроде мундиры их не похожи на морские. Но в разговоре между ними проскакивают морские словечки. А одного из них, правда пожилого уже и вроде как отставного офицера, они называют водолазом. Дескать, во время службы на Черноморском флоте он плавал под водой, словно рыба. Скажите, ваше высокопревосходительство, он вам не знаком? Вы же командовали Черноморским флотом, должно быть, знаете своих водолазов?

Гм, а вот это уже совсем любопытно. Водолазы у меня на флоте и в самом деле есть. Только плавать в воде, как рыбы, они не могут. Ныряют неглубоко, осматривают днища боевых кораблей, ну, а если надобен серьезный ремонт, то для этого имеется водолазный колокол. В него с поверхности по трубкам подают воздух, и люди в нем могут вести на небольшой глубине подводные работы. Или искать предметы на дне бухт. Ну а на большее они не способны.

Слыхал я, что три года назад один немец создал специальную «одежду для водолазов», в которой можно было работать под водой дольше трех минут. Она состояла из непромокаемой ткани, на плечах водолаза прикреплявшейся к краю металлического колпака, который покрывал его голову. Внутрь были две дыхательные кожаные трубы с клапаном для вдоха и выдоха. Но якобы это немецкое изобретение оказалось не совсем удачным, и о нем больше никто не вспоминал.

Я решил, как бы ни складывались мои дела в Петербурге, обязательно увидеться с водолазом, о котором рассказал мне поручик, и обстоятельно потолковать с ним.

Тем временем коляска подкатила к новому царскому дворцу. У входа в него стояли два двухэтажных здания, как сказал мне флигель-адъютант – Кордегардии. И тут я увидел первого из них… У входа стоял военный в странной пятнистой форме и с удивительным оружием, висящим на ремне у него на груди. Он повелительно взмахнул рукой, и кучер послушно остановил карету перед полосатым шлагбаумом…


24 марта (5 апреля) 1801 года.

Санкт-Петербург.

Подполковник ФСБ Баринов Николай Михайлович,

РССН УФСБ по Санкт-Петербургу

и Ленинградской области «Град»

Как там кричал старший лейтенант Таманцев в «Моменте истины»? «Бабушка! Бабулька приехала!» Это я о прибытии в Питер долгожданного гостя из Крыма – адмирала Ушакова. Мне уже довелось познакомиться со многими историческими личностями – Багратионом, Кутузовым и, наконец, с самим государем-императором Павлом Петровичем. А тут вот еще и Ушаков!

С приездом Федора Федоровича сложился полный пасьянс, и можно было всем участникам предстоящей операции в Ревеле приступить к окончательной отработке плана полного разгрома британского флота. Павел также будет присутствовать на этом заседании Большого военного совета.

Правда, сам совет состоится лишь сегодня вечером, или завтра – адмиралу следует немного отдохнуть и привести себя в порядок после долгого путешествия по нашим весенним российским дорогам. Впрочем, Федор Федорович не выглядел слишком уж усталым. Ведь ему в феврале исполнился пятьдесят один год, и он был на двенадцать лет моложе Васильича.

Да и внешне Ушаков смотрелся молодцом – роста среднего, широкоплечий, с умными и проницательными глазами. При ходьбе он слегка прихрамывал. Я вспомнил, что это следствие болезни, перенесенной им в детстве. Ушаков с любопытством посмотрел на наших бойцов, поздоровался со мной за руку (а рука у него была крепкая) и стал внимательно рассматривать Михайловский дворец. В бытность его в Петербурге на этом месте стоял Летний дворец императрицы Елизаветы Петровны. Ушаков даже бывал в нем, когда во дворце проживал фаворит императрицы Екатерины Алексеевны и покровитель Ушакова светлейший князь Потемкин.

Похоже, что перемены, произошедшие в Петербурге за время правления императора Павла, немало удивили адмирала. Впрочем, он всегда старался держаться подальше от придворных дрязг. Поэтому он все больше слушал, а на заданные ему вопросы отвечал кратко и односложно.

Придворный лакей в нарядном кафтане, расшитом золотом, пригласил Ушакова на аудиенцию к императору. Ко мне подошел Дмитрий Сапожников, которому, как бывшему моряку-черноморцу, очень хотелось хотя бы издали взглянуть на легендарного адмирала.

– Кто бы мне сказал пару месяцев назад, что я своими глазами увижу живого Федора Федоровича Ушакова – ни за что бы не поверил. Кстати, Николай, он совсем не похож на того Ушакова, которого сыграл актер Иван Переверзев. Тот был гораздо внушительней, с героическим, можно сказать, брутальным лицом. А этот какой-то простой, домашний.

– Внешность у него простая, но сам адмирал совсем непрост. Ему довелось быть и дипломатом, решая при этом вопросы, которые не каждому политику по плечу. Впрочем, Федор Федорович в первую очередь флотоводец. И именно в данном качестве он будет нужен во время нашей скорой командировки в Ревель.

– Слушай, Николай, а может, вы и меня туда с собой возьмете? У нас есть два акваланга, костюмы, компрессор для зарядки. Как вести себя под водой, я еще не позабыл…

– Викторыч, а что ты сможешь сделать с линейными кораблями Нельсона? У тебя что, есть подрывные заряды? И что будет с тобой, если начнется пальба? Всплывешь кверху пузом, как оглушенная корюшка…

– М-да-с, – вздохнул Сапожников. – Ты прав. А жаль – так хочется вспомнить молодость и сделать британцам козу рогатую.

– Знаешь, Викторыч, а вот после боя твой акваланг может и пригодиться. Некоторые корабли могут, как «Титаник», пойти на дно. Тут-то ты и порезвишься. Знаешь, сколько всего можно будет поднять на поверхность?

– Ага, сундуки, полные драгоценностей и золотых дублонов, – усмехнулся Сапожников. – А к сундукам цепями прикованы скелеты «лаймиз». Однако, Николай, мысль твоя работает в правильном направлении. С потопленных британских кораблей можно все ценное снять, да и своим поврежденным кораблям, если надо, помочь заделать подводные пробоины. Ведь Нельсон мужик серьезный – так просто он не сдастся… В общем, ты замолви за меня словечко, если что…

– Не знаю, не знаю, – я в сомнении покачал головой. – Насчет тебя, как мне кажется, больших проблем не будет. Но вот куда деть Дашку? Ведь эта дева-воительница, узнав, куда ты собираешься, пренепременно попрется вслед за тобой. Ты думаешь, что-то ее может остановить?

Сапожников вздохнул и выругался сквозь зубы. С одной стороны, он был огорчен тем, что из-за воспитанницы его возможная командировка в Ревель накроется медным тазом. С другой стороны, он был горд тем, что правильно воспитал дочь своего старого друга. Отличная выросла девица, не насиликоненная швабра, у которой одна лишь мечта – выгодно выскочить замуж и проводить ежедневный шопинг по магазинам, покупая все новые и новые шмотки и брюлики.

– Может быть, Лешка сможет ее удержать? – неуверенно спросил Сапожников. – Нет, она и его вряд ли послушает.

– Ладно, Викторыч, не горюй, надеюсь, что мы что-нибудь придумаем. А ты в этом Таллине, или как его сейчас называют, Ревеле, бывал?

– Конечно, бывал. При СССР довелось туда поездить. Что было проще – садишься в пятницу вечером в автобус, а в субботу утром ты уже в Таллине. Погуляешь там денек, вечером снова в автобус, а утром ты снова в Питере.

Красиво там – старый город, замок Тоомпеа с «Длинным Германом», церковь Оливисте, памятник Русалке, парк и дворец Кадриорг с дворцом и домиком Петра Великого, Пирита с развалинами монастыря Святой Бригитты. Между прочим, отец у меня там служил в конце войны и сразу после нее. Он много мне интересного рассказал про этот город и его окрестности.

– Да, Викторович, пожалуй, тебя стоит взять с собой. Хорошо, а Дашку я возьму на себя.

– Ты уж постарайся, Николай. Вот, закрыл сейчас глаза, и снова вижу угольный дымок над красной черепицей в Старом городе, а вдали – серые воды залива. Уж больно мне хочется снова побывать в этом самом Ревеле.

Тут зашумела рация, и голос Васильевича произнес:

– Баринова, Сапожникова и Иванова – срочно к государю. Будет серьезный разговор…

– Вот видишь, Викторыч, накаркал я полный аврал. Похоже, что Павел рассказал все о нас Ушакову. Игра пойдет в открытую. Что ж, возможно, что оно и к лучшему…


24 марта (5 апреля) 1801 года.

Санкт-Петербург. Михайловский замок.

Патрикеев Василий Васильевич,

журналист и историк

Я находился в кабинете императора, когда придворный лакей доложил царю о том, что у Кордегардии находится коляска с прибывшим из Крыма адмиралом Ушаковым. И тот просит узнать, когда государь сможет его принять. Павел, как человек нетерпеливый, попросил передать адмиралу, что, если он не сильно утомлен дорогой, то аудиенция может состояться немедленно.

Я усмехнулся про себя. Вряд ли Федор Федорович станет откладывать встречу с императором на вечер. Представляю, сколько всего передумал он по дороге из Крыма в Питер. И вполне естественно, что Ушакову хотелось побыстрее узнать, для чего он так срочно понадобился царю.

Вскоре было доложено, что адмирал уже в прихожей и ждет приглашения войти. Я попытался было откланяться, дав возможность Ушакову поговорить с императором наедине. Но Павел предложил мне остаться, сказав, что разговор будет касаться среди всего прочего и нас, пришельцев из будущего. Ну, что ж, пожалуй, Ушаков – один из немногих доверенных лиц в этом мире, кто должен знать о нас всё, точнее почти всё.

Адмирал, войдя в кабинет, почтительно поздоровался с императором и с любопытством посмотрел на меня. Похоже, что слухи о новых фаворитах царя добрались и до Черного моря.

Павел не стал долго ходить вокруг да около и, предложив присесть Ушакову, кратко, без излишних подробностей, рассказал адмиралу о нашей первой встрече с ним на берегу Невы.

Поначалу Ушаков просто не поверил царю. Правда, он прямо не сказал ему об этом, но выражение лица адмирала было такое, какое бывает у взрослого, слушающего рассказ ребенка о встрече в коридоре с бабой-ягой или Кощеем Бессмертным. Потом, когда я, по просьбе императора, откинул крышку ноутбука и прокрутил кадры о современном флоте России, недоверие на лице прославленного адмирала сменилось изумлением.

– Не может быть… – пробормотал он, – корабли без парусов, оружие страшной разрушительной силы. И эти живые картинки, не похожие ни на что… Скажите, господин Патрикеев, вы и вправду пришли к нам из XXI века?

– Вправду, Федор Федорович, – ответил я. – Точнее, из сентября 2018 года. Как это получилось, и кто способствовал тому, что мы провалились в прошлое, можете у меня не спрашивать. Мы и сами этого до сих пор не можем понять. Но факт, что называется, налицо. Мы находимся в нашем прошлом и делаем все, чтобы помочь предкам не совершить того, что произошло в нашей истории. Что именно мы делаем, я расскажу вам, Федор Федорович, после того, как получу на это специальное разрешение государя. Что же касается вас, то могу сказать одно – у нас помнят и не забывают знаменитого флотоводца адмирала Ушакова. Вашим именем, Федор Федорович, называют улицы, корабли, военно-морские училища. Существует орден Ушакова, получить который мечтают наши морские офицеры.

Ушаков был приятно удивлен, услышав мой рассказ о том, что его помнят и ценят потомки. Я, правда, не стал ему говорить, что, помимо прочего, Русской Православной Церковью Ушаков причислен к лику святых, как праведный воин. Об этом я расскажу ему как-нибудь потом, с глазу на глаз. Боюсь, что это сильно не понравится императору, который довольно ревниво относится к чужой славе.

– Я счастлив, – сказал Ушаков, – что не зря прожил свою жизнь, и что память обо мне сохранилась в веках. Признайтесь, что мой срочный вызов в Петербург – это тоже дело ваших рук. Значит, я кому-то здесь понадобился?

– Да, сударь, – ответит Павел, – вы здесь очень нужны. Только, вызвал вас в Петербург я и правда по совету моих новых друзей. Если вы хотите, обо всем произошедшем за последнее время вам расскажет Василий Васильевич.

Я прокашлялся, как лектор перед началом лекции, а потом, стараясь следить за своей речью и упоминать поменьше слов, незнакомых людям из XIX века, начал вводить Ушакова в курс текущих событий.

– После того как были арестованы главари заговора, собиравшиеся свергнуть и убить государя, служители Тайной экспедиции выяснили, что заговорщики связаны с влиятельными лицами из правительства Британии, которые подстрекали и снабжали деньгами некоторых наших гвардейских офицеров и сановников. Кроме того, в Балтийское море в самое ближайшее время должен войти британский флот, чтобы силой заставить Россию изменить свою политику. Командовать этим флотом, Федор Федорович, будет ваш старый знакомый по делам италийским, адмирал Горацио Нельсон.

– Вот как, – пробормотал Ушаков. – Все это, однако, весьма похоже на британцев, которым никакие законы не писаны. Теперь понятно, почему понадобилось мое присутствие здесь. А известно ли вам, господин Патрикеев, о планах адмирала Нельсона? Куда и когда он направит свои корабли? Ведь, как я понял, нечто подобное он проделал и в вашей истории…

– В нашей истории, Федор Федорович, адмирал Нельсон направится к Ревелю. Но до вооруженного столкновения между русскими и британскими кораблями дело не дошло. За несколько дней до прибытия эскадры Нельсона командующий русской эскадрой в Ревеле вице-адмирал Макаров[45] уведет свои корабли в Кронштадт. И даже при отсутствии наших сил в Ревеле, Нельсон так и не нападет на город и порт. Он заявит, что прибыл в русский порт… с визитом вежливости. После чего смиренно отправится назад.

– Что-то не похоже это на него, – с сомнением покачал головой Ушаков. – Помнится, в бытность его командиром британской эскадры на Средиземном море, он вел себя более дерзко.

– На Балтике он тоже вел себя далеко не смиренно, – усмехнулся император, – три дня назад он напал прямо на рейде Копенгагена на датский флот и заставил его сдаться. Правда, датчане не сразу согласились спустить флаги. Была изрядная баталия, при которой британцы потеряли людей едва ли не больше, чем датчане.

– Три дня назад? – Ушаков с удивлением посмотрел на Павла. – Ваше императорское величество, а откуда вам это может быть известно?

Павел опять улыбнулся и указал рукой на меня.

– А-а-а, я все понял! – воскликнул Ушаков. – Это произошло в прошлом наших потомков. Ведь только они могут знать о том, что еще не случилось. Надеюсь, Василий Васильевич, вы потом подробно мне расскажете о сей знатной баталии.

– Обязательно расскажу, – кивнул я. – А пока давайте подумаем, как нам разбить этого однорукого бандита. Ведь он рвется к Ревелю не для того, чтобы защитить честь британского флага. Он желает вернуть английским купцам конфискованные товары и пограбить имущество ревельских обывателей. Скажу больше, Нельсон хотел бы захватить наши военные корабли для того, чтобы потом обменять их на британские торговые суда, задержанные в российских портах.

– Вот ведь какой… – тут Ушаков спохватился, что едва не произнес слово, которое уже вертелось на его языке. Присутствие императора удержало его.

– Я полностью согласен с вами, господин адмирал, – улыбнулся Павел. – Мы решили как следует проучить этого британца, чтобы другие его приятели никогда больше не совались в наши воды. Сегодня вечером я собираюсь созвать военный совет, на котором мы решим, как нам следует защитить Ревель и разбить английскую эскадру. Но если вы, сударь, не против, то мы можем провести его прямо сейчас. Василий Васильевич, передайте своим друзьям, чтобы они срочно зашли ко мне.

Я достал из кармана радиостанцию и, к величайшему изумлению Ушакова, стал вызывать на связь всех наших командиров для того, чтобы передать им приглашение императора.

Мы оговаривали с царем подобный вариант окончания беседы с Ушаковым и решили, что будет неплохо, если знаменитый адмирал для начала поближе познакомится с нами – людьми из будущего. А уже потом, вечером, после того как Ушаков внимательнее обдумает то, что он узнает от нас, и будет проведен генеральный военный совет, на который соберут всех основных действующих лиц Ревельской баталии.

Первыми прибыли наши бравые подполковники. Похоже, что им не терпелось поближе познакомиться с такой легендарной личностью, как Федор Федорович Ушаков. Они лихо откозыряли адмиралу и представились ему. Впрочем, их должности и название спецотряда ничего не говорили флотоводцу. Он понял лишь то, что перед ним воины, имеющие боевой опыт и готовые сражаться под его командованием.

А вот Дмитрий Сапожников, который пришел на рандеву с адмиралом вместе со своим другом Алексеем Ивановым, весьма заинтересовал Ушакова. Удивительное дело – моряки почему-то всегда сразу находят друг с другом общий язык. Им не мешает ни языковой барьер, ни разница в возрасте, ни время, в котором они «пенили волны» форштевнями своих кораблей. Непонятно откуда, но адмиралу уже было известно о том, что Сапожников служил на флоте боевым пловцом. И он сразу же стал расспрашивать своего нового знакомого о его службе.

Но тут император предложил всем присесть за стол и заняться тем, ради чего, собственно, они здесь и собрались – обсудить план предстоящей операции.

– Господа, – прокашлявшись, произнес Павел, – господин адмирал уже знает о планах английского адмирала Нельсона в отношении наших кораблей на Балтике и о грядущем нападении на Ревель. Он согласен с тем, что британцам следует дать отпор. Но у него есть вопросы, на которые ему хотелось бы получить ответы…

Павел повернулся к Ушакову, который согласно кивнул, подтверждая слова императора.

– В самом деле, господа, – сказал адмирал, – я весьма польщен тем, что именно меня государь решил назначить командующим всех русских морских и сухопутных сил в Ревеле. Но я хочу напомнить, что на Балтике я нес службу в молодости, а потом, когда государыня отправила меня на Черное море, я находился там, и балтийские дела меня больше не касались. Поэтому, как мне кажется, было бы правильней назначить командующим кого-нибудь из здешних адмиралов. Я же готов сражаться под его началом на правах младшего флагмана. Господа, поверьте мне, я не гонюсь ни за властью, ни за славой. Для меня главное – честь России.

Император вопросительно взглянул на Михайлова. Игорь на днях сообщил мне, что именно на эту тему у него был разговор с царем. Тот тоже высказывал подобные сомнения, но Игорю удалось убедить Павла в правильности своего предложения. Глава нашего «силового блока» поднял руку, прося слова. Павел кивнул.

– Федор Федорович, резон в ваших словах есть. Но в данном случае во внимание были приняты моменты, связанные с высокой политикой. Первый из них – нам нужна победа, причем полная и безоговорочная. А посему мы должны заставить Нельсона напасть на Ревель. Именно так, и никак иначе.

Вам хорошо знаком этот британский флотоводец. Вы с ним даже встречались лично. И наверняка вы заметили в нем такую черту, как огромное честолюбие и стремление идти напролом к своей цели, часто пренебрегая осторожностью. Мы постараемся сделать так, чтобы Нельсон узнал, что именно вы назначены командующим русскими силами в Ревеле. И потому он пренепременно нападет на этот город и порт. Сей британский адмирал сделает все для того, чтобы разбить вас, того, кто, как он считает, унизил его в Неаполе. Для его самоутверждения требуется только победа.

Она понадобится и нам. Только нужна она нам не для самоутверждения, а для того, чтобы возродить начавший уже разваливаться союз стран, примкнувших к вооруженному нейтралитету. Как вы полагаете, униженная Дания, узнав о поражении своего обидчика, станет соблюдать навязанные ей силой статьи перемирия? А Швеция, которая упрятала свой флот под защиту фортов Карлскруны? Она наверняка присоединится к победителям Нельсона, тем более что шведские торговые корабли немало пострадали от действий британских каперов. Вполне вероятно, Федор Федорович, что вам придется командовать объединенным флотом, который бросит вызов Британии, возомнившей себя хозяйкой морей и океанов. Ведь император Петр Великий в свое время командовал флотами четырех стран[46]. А у вас, Федор Федорович, есть опыт командования союзными флотами – в Средиземноморском походе под вашей рукой была не только русская эскадра, но и турецкая, которой командовал Кадыр-бей.

Ушаков усмехнулся. Турки оказались плохими союзниками, и они выполняли приказы грозного Ушак-паши, лишь опасаясь его гнева.

– Не стоит забывать и о флоте французском, – продолжил тем временем Михайлов. – Узнав о разгроме адмирала Нельсона, Наполеон немедленно отдаст приказ присоединиться к русской эскадре под вашим командованием, Федор Федорович, кораблям, базирующимся в северных портах Франции. А французские моряки наверняка захотят взять реванш за уничтожение эскадры адмирала де Брюе в устье Нила.

– Господа, – со вздохом произнес Ушаков, – боюсь, что ноша, которую государь желает взвалить на меня, окажется непосильной. Я недостаточно хорошо разбираюсь в делах политических, а потому вряд ли смогу принять правильное решение, когда это понадобится.

– Ну, все военные в той или иной мере политики, – усмехнулся Михайлов. – «Война есть продолжение политики иными средствами», скажет через тридцать лет один умный прусский генерал. Военные действия – это способ добиться изменения политики того или иного государства с помощью вооруженного насилия. Но вы, Федор Федорович, не беспокойтесь. Все политические вопросы вы можете согласовывать с государем. У нас имеется в наличии возможность моментальной связи с Петербургом из Ревеля. И вы всегда сможете воспользоваться этой возможностью.

И, самое главное. Федор Федорович, как вы знаете, воюют не корабли, а люди, которые управляют парусами и стреляют из пушек. Нам нужны ваши моряки с Черноморского флота, принявшие участие в сражениях с турками и французами. Сейчас в Крыму находится вице-адмирал Петр Кондратьевич Карцев. Он сражался с турками при Чесме, а потом командовал кораблями на Балтике. Здесь он участвовал в сражениях со шведским флотом при Гогланде, Ревеле и Выборге. Вам, Федор Федорович, довелось послужить с ним во время Средиземноморской экспедиции. Так что этот адмирал может стать вашим младшим флагманом – он хорошо знает воды Балтики, вы с ним успели познакомиться, да и человек он достойный и справедливый.

– Вы правы, господин подполковник, – кивнул Ушаков. – Адмирал Карцев – прекрасный моряк и отличный командир.

– А с ним, – добавил Павел, – я велю направить в Ревель несколько сотен самых лучших нижних чинов и офицеров Черноморского флота. Там воевать пока не с кем. А здесь они смогут показать, чему вы их, господин адмирал, научили за время вашего командования флотом. Я понимаю, что времени остается очень мало, и потому мой рескрипт уже готов и подписан. Вы, сударь, можете написать от своего имени записку адмиралу Карцеву, в которой сообщите о том, что время не терпит и указание императора должно быть исполнено как можно быстрее. Фельдъегерь уже ждет моей команды отправиться в путь. Думаю, что мы успеем сделать все задуманное до появления британского флота у наших берегов.

На этом, господа, всё. Мы снова встретимся здесь сегодня вечером. Так что с вами я не прощаюсь.


24 марта (5 апреля) 1801 года.

Санкт-Петербург. Михайловский замок.

Адмирал Федор Федорович Ушаков

От того, что мне довелось сегодня услышать и узнать, у меня голова шла кругом. Люди из будущего, корабли из железа и парусов, грядущее нападение британского флота на Ревель…

Как я понял, государь полностью доверяет людям, чудесным образом оказавшимся среди нас и спасшим его от грозившей страшной опасности. Я подробно не вникал во всю эту историю с цареубийством, которое готовили гвардейские офицеры. Слава богу, моих знакомых среди них не было. Конечно, я знал некоторых из них, но не более того.

Также мне стало известно, что заговор против государя был устроен на британские деньги. Это меня совсем не удивило – за время общения с англичанами мне довелось наблюдать за их коварством и подлостью, в том числе и в отношении своих союзников. Достаточно вспомнить бунт турок в Палермо, устроенный стараниями британской агентуры коммодора Таубриджа, или шпагу и трость, усыпанные бриллиантами, которые британский консул на острове Занте от имени греков преподнес Нельсону, как «освободителю Ионических островов от французов». И самое мерзкое, что Нельсон эти дары принял и в ответном обращении не постеснялся написать: «Вы, милостивые государи, почитаете меня главной причиной освобождения вашего от французского тиранства; если оно и справедливо, то такой пример благодарности делает вам большую честь». Вот так! Получается, что не русско-турецкая эскадра, а эскадра Нельсона взяла штурмом неприступный остров Корфу и освободила Ионические острова. А ведь там не было ни одного британского корабля! Точнее, был один – захваченный французами 54-пушечный «Леандр», который, после взятия Корфу, был нами отремонтирован и передан британцам, за что нам никто даже спасибо не сказал!

Похоже, что все это известно и нашим потомкам. Ведь они могут заглянуть в документы, которые в их мире уже давно не секретные. Интересно, что ждет меня в будущем, и что я еще успею сделать для России?

Рядом со мной шагает человек, который, как и я, служил на флоте. Это тот самый «водолаз», о котором я уже слышал. Как я заметил, он старательно делает вид, что ему совершенно не интересно мое присутствие, хотя господину Сапожникову ужасно хочется о чем-то меня спросить. Что ж, попробую прийти ему на помощь…

– Скажите, милостивый государь, вы служили на Черном море?

– Так точно, ваше благородие, извините, превосходительство…

– Не затрудняйтесь, господин Сапожников. Я еще не знаю ваши порядки, но уже успел заметить, что у вас не принято употреблять в разговоре титулы. А потому можете называть меня просто Федором Федоровичем… Простите, а как вас звать-величать?

– Если по всей форме, то я старший мичман в отставке 102-го отдельного отряда борьбы с подводными диверсионными силами. Отряд наш базировался в Севастополе. Одним словом – я подводный пловец-спецназовец. Что это такое, я вам потом объясню. А по имени-отчеству я Дмитрий Викторович.

– Интересно, а какой сейчас Севастополь? Я помню его, когда города еще не было, а на берегу великолепной бухты располагалась небольшая татарская деревушка Ахтияр. Правда, государь приказал снова называть Севастополь Ахтияром.

– Федор Федорович, спешу вас обрадовать – государь, узнав о славной истории этого города и базы Черноморского флота, решил, что имя Севастополь будет ему более соответствовать.

– Да? А я об этом не знал. Видимо, сие произошло за время моего путешествия в Петербург.

– Севастополю пришлось в нашей истории пережить немало героических и трагических событий. Надеюсь, Федор Федорович, что в вашей истории их удастся избежать.

Господин Сапожников немного помолчал, а потом спросил у меня:

– Скажите, а что вы думаете по поводу будущего сражения с британцами? Смогут ли наши моряки на равных драться с ними? Нет, я не сомневаюсь, что наши матросы и офицеры не струсят и будут сражаться с противником до последней капли крови. Но английские моряки хорошо обучены, храбры, а адмирал Нельсон хотя и мерзавец, но флотоводец не из последних.

– Дмитрий Викторович, вы правы, и битва с британским флотом будет нелегкая. Но я верю в наших моряков, которые не только храбры, но и дело свое знают. К тому же сражаться нам придется под стенами Ревеля. А дома, как известно, и стены помогают.

Мой собеседник усмехнулся.

– Так-то оно так, но надо как следует подготовиться к баталии. Эх, если бы у меня были сейчас «Тритон»[47] и подводные заряды! Только даже с ним одному мне с целой эскадрой не управиться. Придется воевать здешним боевым кораблям. Мы, конечно, поможем нашим, но помощь будет весьма ограниченной.

– А что такое «Тритон»? – спросил я. – Все рассказанное мне было весьма интересно, хотя я мало что понял из сказанного господином Сапожниковым.

– «Тритон» – это такая штука, на которой водолаз может, словно на механическом дельфине, разъезжать под водой.

Удивительно, получается, что люди из будущего могут, подобно рыбам, плавать под водой. И, как я понял, воевать с противником. Я прямо спросил об этом у шагавшего рядом со мной человека, на что тот ответил:

– Федор Федорович, люди в наше время где только не воюют. И на земле, и под землей, и на воде, и под водой, и в небе… Везде сражаются, убивают друг друга. А вот что напишет через сорок лет один великий человек:

…с грустью тайной и сердечной

Я думал: жалкий человек.

Чего он хочет!.. небо ясно,

Под небом места много всем,

Но беспрестанно и напрасно

Один враждует он – зачем?[48]

Я восхитился стихам, которые прочитал мой новый знакомый из будущего. Все верно написано, только… Но Дмитрий Викторович, словно прочитав мои мысли, сказал:

– Только, Федор Федорович, есть такая профессия – Родину защищать. Уж слишком много врагов у нашей матушки России. Поэтому всегда будут нужны те, кто будет за нее сражаться. Ведь не мы сейчас готовимся напасть на Лондон или на Плимут. И не мы разгромили Копенгаген, причем без объявления войны. Кстати, в наше время такое тоже порой случается.

Я задумался. Люди из будущего нравились мне все больше и больше. Следует познакомиться с ними поближе. Они, конечно, необычные, но очень интересные.

– А вот тут мы и расположились, – сказал мне господин Сапожников, останавливаясь и дверей Кордегардии. – Заходите, я познакомлю вас с моими друзьями. Надеюсь, что они станут и вашими друзьями. Ну и заодно вы посмотрите на наши машины и наше оружие. Думаю, что это будет вам интересно…


26 марта (7 апреля) 1801 года.

Королевство Швеция. Або.

Чарльз Джон Кэри, 9-й виконт Фольклендский

– Майн герр, не подскажете, где похоронен адмирал Столарм? – спросил я по-немецки у человека в сюртуке из ткани, так и кричавшей «Сэвил Роу»[49]. Внутренне я скривился – лорд Херви, которого я знал уже давно, так и не понял, что резидент британской разведки совсем не должен быть похож на британского лорда.

– Он похоронен не здесь, а в Карисе, майн герр, – ответил Херви с жутким акцентом. Я же расслабился – никакой слежки нет и все идет по плану.

Поблагодарив Херви, я минут десять осматривал ничем не примечательный собор в Або, а затем вышел и направился в знакомую харчевню на Старой площади, где заказал отдельный кабинет и добавил, что ко мне присоединится некто фон Арним. Мне принесли две кружки темного пива и две тарелки свинины с бобами.

Минут через десять в дверь кабинета постучали.

– Кто там? – спросил я, на всякий случай взводя курки небольшого дорожного пистолета.

– Бенно фон Арним, – ответил человек за дверью.

– Войдите! – крикнул я, узнав голос своего старого знакомого.

Херви уселся передо мной, взял нож и вилку и, посмотрев в тарелку, начал нудно жаловаться на шведскую еду, шведское пиво, шведский климат… Я ему ответил, что у нас все это немногим лучше. На что тот парировал, что у нас, конечно, тоже не все хорошо, зато все свое и люди говорят на языке Шекспира, а не недоразумении, именуемом шведским языком.

Даже в проклятой России я нахожу много хорошего, а этот… Как я рад, что мы – члены разных лондонских клубов, и что наши встречи носят лишь профессиональный характер.

Несколько дней назад я прибыл в Або, столицу шведской Финляндии. Шведского языка я, увы, не знаю, финского, на котором говорят некоторые, тем более, но многие из здешних обитателей прилично изъясняются по-немецки.

Первым делом я зашел в местную пивную, где публика выглядела относительно прилично. Разговорившись с соседями по столу, я узнал новости – во-первых, как я и опасался, покушения на русского царя так и не было. Более того, были арестованы многие из заговорщиков. А вот вторая новость меня, откровенно говоря, обрадовала – британский флот разгромил датский в сражении у стен Копенгагена, и это означало, что не за горами и визит наших военных кораблей в Ригу, Ревель или даже в Кронштадт.

Мои собеседники рассказали, что лед в гавани Або практически растаял, и что большие торговые корабли из Стокгольма уже прибывают в порт.

– А вот нам, уважаемый, совсем плохо, – пожаловался один из посетителей пивной, по внешнему виду – типичный негоциант, озабоченный не столько большой политикой, сколько возможностью подзаработать.

На мой вопрос, почему все так плохо, он ответил, что они выходят в море на небольших баркасах, именуемых лайбами, и торгуют в основном с русской Эстляндией. А в Ревеле, по их словам, все еще не растаял лед, так что приходится разгружаться и загружаться чуть западнее, тем более что там льда меньше. Ага, понятно. Судя по всему, мои новые знакомые были не только торговцами, но и контрабандистами. Ну что ж, подумал я, если мне понадобится вдруг отправиться в Эстляндию, то я теперь знаю, к кому обратиться.

Я заказал еще пиво для нашего столика, и мы расстались довольные друг другом. Прежде чем покинуть заведение, я поинтересовался у хозяина, нет ли у него на примете кого-нибудь, у кого можно было бы остановиться и в комфорте и безопасности пожить несколько дней. Тот, подумав, порекомендовал свою тетю, присовокупив, что она знает немецкий, возьмет за постой немного и, главное, у нее нет клопов. Ну, если риксдалер в сутки за крохотную комнатушку со старым матрасом на полу – это немного… Но я подумал, что мне тут вряд ли придется долго жить, и я с первым же рейсом отправлюсь в Стокгольм. А клопов и правда у его тети не оказалось – хоть тут хозяин пивной мне не соврал.

Согласно инструкциям, я зашел на Королевскую почту и спросил, нет ли письма на имя Йоханнеса фон Майнингена. К моему удивлению, таковое там оказалось. В нем было написано, что тетя Молли вскоре прибудет в Або. Мне предписывалось оставаться на месте до прибытия резидента. Имя же Молли означало, что встреча состоится в соборе после четырех часов дня.

В тот же день я зашел в собор, но там никого не оказалось. Значит, следовало ждать прибытия корабля из Стокгольма. И сегодня с утра он, наконец, прибыл. А теперь я узнаю, почему мне пришлось торчать в этой забытой Богом шведской дыре.

– Виконт, – с улыбкой сказал мне лорд Херви, – вы слышали, что наш флот в пух и прах разгромил датский флот у Копенгагена, и Проливы для нас теперь открыты?

Про себя я подумал, что зачем вся эта конспирация, если Херви сразу называет меня согласно титулу. Хорошо еще, что никого и близко нет, а ступеньки скрипят так громко, что мы их сразу бы услышали, если кто-то попытался бы незаметно подкрасться к нашему кабинету. Но что поделаешь, не назовешь его по титулу, так такое начнется…

– Именно так, милорд. И я могу себе представить, что флот под командованием адмирала Нельсона в ближайшем будущем наведается в Ревель. А вполне вероятно, и в Кронштадт.

– Вы правы, виконт. Сначала, конечно, в Ревель – все-таки там у русских базируется эскадра, которая может ударить нам в тыл во время битвы за Кронштадт. Но в Ревеле, насколько я слышал, имеется несколько русских батарей, которые могут сильно осложнить высадку десанта с нашей эскадры.

– В Копенгагене тоже были береговые батареи, однако они не смогли помешать нашим морякам поставить на колени этих зазнавшихся датчан.

– Именно этим вам и предстоит заняться, виконт. Ваша задача – как можно быстрее попасть в Ревель, где вы встретитесь с Сэмом Смитом – вы его, наверное, помните. Он там живет под именем Иоганна Шварца, прусского негоцианта. Найдете вы его вот по этому адресу, – и он, достав из кармана камзола новинку под названием карандаш, написал три строчки на клочке бумаги. – Пароль: «Извините, здесь живет фрау фон Лампе?» Ответ: «Нет, она уже два года как съехала».

Я несколько раз прочитал адрес, убедился, что запомнил его, после чего поджег листок от огонька свечи и сунул его в пепельницу. Дождавшись, когда он сгорит, я разворошил пепел.

– А что именно мне предстоит сделать?

– Ваша задача – всячески мешать строительству новых русских батарей, а появится возможность – взорвать пороховые погреба. Если вам повезет и вы сумеете найти людей, то попытайтесь повредить либо уничтожить русские корабли в порту.

Я присвистнул, словно какой-нибудь простолюдин. Задача была весьма и весьма нетривиальна.

– А как к русским относится местное население?

– Большей частью лояльно, кроме небольшого количества людей, завязанных на торговле с нами. Зато у вас там уже собрана неплохая команда. Осталось лишь ее возглавить.

– Понятно. И еще… У меня скоро закончатся деньги. К тому же для выполнения полученного мной задания понадобятся полновесные британские гинеи.

– Вот они, в этой сумке. То, что в этом отделении – для вас. А в этом – для ваших людей. Надеюсь, хватит?

– Хватит, – кивнул я, бегло ознакомившись с содержанием сумки, и произнес обычную в таких случаях клятву о том, что эти деньги пойдут на пользу и во благо Соединенного Королевства и Его Величества.


27 марта (8 апреля) 1801 года.

Санкт-Петербург. Михайловский замок.

Патрикеев Василий Васильевич,

журналист и историк

Богу – Богову, а кесарю – кесарево… Военные пусть как следует обдумают, как им лучше уконтрапупить этого однорукого лорда, а мне следует потолковать с графом Ростопчиным о делах политических.

Вернувшись из временной ссылки, Федор Васильевич развил бурную деятельность. Оказывается, в бытность его фактическим главой русской дипломатии, он занимался делами, в нашем веке более подходящими для другого ведомства. Говоря проще, Ростопчин курировал нашу зарубежную политическую разведку. И не только политическую.

В начале XIX века еще не была создана военная разведка, и русским дипломатам приходилось по мере сил и возможностей помогать своим вооруженным силам. Граф с его неуемным характером вникал во все тонкости шпионских игр. К примеру, он узнал, что идет активная переписка между некоторыми российскими знатными особами и их корреспондентами, живущими в Германии и Англии. Перлюстрация писем ничего не дала – они были вполне безобидны по своему содержанию. Но Ростопчин догадался, что самое интересное вписано между строк лимонных соком и прочитать написанное можно только после соответствующей обработки. Но если даже тайные строки становились вполне читаемыми, то понять, о чем в них шла речь, было затруднительно, так как переписка велась с помощью шифра. Да и потом такое письмо приходилось уничтожать. Но хитроумный Ростопчин нашел выход из создавшейся затруднительной ситуации.

Он рассуждал вполне здраво: если нельзя самим прочитать зашифрованное шпионское донесение, то надо сделать так, чтобы его вообще никто не мог прочитать. К тому же затруднительно прочитать все письма, адресованные лицам, живущим за границей. По приказу Ростопчина на границе, ссылаясь на опасность эпидемии, были установлены своего рода санитарные посты. Пересекающих границу людей заставляли обтирать одежду и обувь тряпками, смоченными в уксусе. Такой же процедуре подвергали все личные вещи. А письма опускали в уксус, который растворял все написанное лимонным соком.

Конечно, позднее неприятельские агенты нашли выход – они стали отправлять свои донесения частным порядком в хитроумных тайниках. Но на какое-то время деятельность иностранной резидентуры в России была парализована.

Кроме того, у графа установились неплохие отношения с секретными службами некоторых европейских стран, в частности Датского королевства. Сейчас, после подлого нападения британцев на Копенгаген, датчане будут с большей охотой сотрудничать с нами. Вполне вероятно, что удастся установить нормальные рабочие отношения и с французской разведкой. Конечно, они будут вести свою игру, но информацией, касающейся их исконного и самого опасного врага – Англии, они делиться будут. Впрочем, все будет зависеть от того, чем закончится поход эскадры адмирала Нельсона на Балтику.

Мы встретились с графом возле Кордегардии и после взаимных приветствий прошли в мой кабинет, который наши шутники прозвали «пещерой Вась-Вася». Здесь я вел переговоры с нужными людьми и проводил деловые совещания.

Войдя в кабинет, Ростопчин с любопытством осмотрел мою обитель. Взгляд его задержался на лежащем на столе ноутбуке. Видимо, он уже слышал про чудо-сундучок, который показывает живые картинки и может изъясняться по-человечески.

– Присаживайтесь, Федор Васильевич, – предложил я своему гостю. – Мне надо с вами поговорить об одном весьма деликатном деле.

Граф присел на диван, стоящий у окна, и, наклонив голову, пристально посмотрел на меня. Он был явно заинтригован. Тем временем я достал из секретера стопку листков и положил их перед собой.

– А речь пойдет о графе Семене Романовиче Воронцове, личности вам хорошо известной…

– Знаете, Василий Васильевич, – со вздохом произнес Ростопчин, – я почему-то сразу подумал, что речь пойдет именно о нем. Действительно, не занимая сейчас никаких официальных постов, граф продолжает оставаться русским эмиссаром в Англии. Более того, он работает не на пользу России, а скорее наоборот. Он представляет там тех, кто не согласен с политикой государя, и тех, кто готовил заговор против него. Семен Романович – представитель нашей аристократии, и у него немало скрытых сторонников и единомышленников среди властей предержащих, на время затаившихся, но не смирившихся.

– Самая большая опасность для российского дипломата – начать чувствовать себя гражданином страны пребывания и относиться к своей Родине, как к чужой стране. Нечто подобное произошло и с графом Воронцовым. Англия превратилась в его Отечество, которому он верно служит. Это произошло не вчера.

Еще во времена императрицы Екатерины Великой Семен Романович подбирал британских офицеров для службы в российском флоте. А потом, пользуясь своими связями при дворе, всячески продвигал их по карьерной лестнице в ущерб русским морским офицерам. У него даже была мысль – сформировать офицерский корпус российского флота исключительно из британцев. Нижние же чины, так и быть, пусть будут и далее набирать из русских.

Нет, среди приглашенных в Россию англичан было действительно немало достойных моряков, которые не за страх, а за совесть служили своему новому Отечеству. Но были среди них и те, кто, получая от нас деньги и награды, на деле служили британскому Адмиралтейству, и поступали так, как нужно было джентльменам из Туманного Альбиона.

Ростопчин, внимательно слушавший меня, кивнул. Он хорошо знал всю дипломатическую кухню, и ему пришлось немало потрудиться, чтобы разгрести те завалы, которые накопились в Иностранной коллегии еще со времен светлейшего князя Безбородко.

– Василий Васильевич, я вас прекрасно понимаю. Мы внимательно следим за действиями графа Воронцова. С моей точки зрения, он негласно служит Форин-офис. А так как политика нашего государя противоречит британским интересам, то он враждебен императору Павлу Петровичу и, как нам удалось установить, принял участие в заговоре против него.

Но вы поймите меня правильно – нам не так-то просто взять и раз и навсегда избавиться от тяжелого наследия князя Безбородко. К тому же резкие изменения направлений нашей политики, которые происходят по велению государя, часто сбивают с толку многих честных дипломатов.

– Федор Васильевич, мы понимаем, что нельзя сразу исправить все, что копилось годами. Ведь у вас нет в руках волшебной палочки, по мановению которой все российские дипломаты исправятся и станут честно и верно служить России. Но если мы не превратим военные успехи в успехи политические, все наши жертвы и расходы окажутся напрасными. Мы умеем выигрывать войны, но, к сожалению, очень часто проигрываем мир.

– Я понял вас, Василий Васильевич, и полностью разделяю ваши мысли. Вы можете полностью рассчитывать на мою поддержку, если станете излагать все здесь сказанное государю. Обещаю, что я буду докладывать вам о полученных мною сообщениях от наших посланников во всех странах Европы. Как официальные сообщения, так и секретные, полученные от наших агентов.

– Тогда я попрошу вас, Федор Васильевич, обратить особое внимание на такие страны, как Британия, Дания, Швеция и Пруссия. Ну, и, конечно, Францию. Мне кажется, что столь бурно начавшийся наш роман с месье Бонапартом может закончиться в любой момент. «У нас нет вечных союзников и у нас нет постоянных врагов; вечны и постоянны наши интересы. Наш долг – защищать эти интересы», – я процитировал слова виконта Палмерстона, которые будут произнесены в Палате общин британского Парламента.

– Хорошо сказано, – кивнул Ростопчин. – Только фраза эта звучит как-то уж слишком по-английски. Она рационалистична, я бы сказал даже – цинична. Но политика – это вещь сама по себе циничная. Поэтому будем воспринимать ее такой, какая она есть. Как говорят в народе – с волками жить, по-волчьи выть…


28 марта (9 апреля) 1801 года. Дорога на Ревель.

Майор ФСБ Никитин Андрей Кириллович,

РССН УФСБ по Санкт-Петербургу

и Ленинградской области «Град»

Древние говорили – «виа эст вита»[50]. В нашей конторе объясняться на языке Гая Юлия Цезаря и Цицерона изъясняться не принято, но значительная часть жизни людей моей профессии и в самом деле проходит в дороге. Вот и сейчас по приказанию шефа – подполковника Баринова, я трясусь на тарантасе – или как у них тут называется эта колымага – по грязной разбитой дороге, ведущей из Петербурга в Ревель. Одет я не в привычную мне камуфляжку, а в здешнюю цивильную одежду. Увидел бы меня сейчас кто-нибудь из конторы – умер бы от смеха.

Самому же мне, правда, скучать не приходится. Мой спутник – личность известная всем, в том числе и лицам, историю своего Отечества знающим на твердую «двойку». Помните, как в мультике про Простоквашино кот Матроскин рассказывал про пароход, на котором служила бабушка хозяйственного кота? Про «пароход и человека». Да-да, именно, речь идет об Иване Федоровиче Крузенштерне. Он сейчас в чине капитан-лейтенанта следует вместе со мной в Ревель, чтобы оказать нам практическую помощь в проведении рекогносцировки в месте, где пройдет главное сражение русской армии и флота с британской эскадрой.

Дело в том, что Адам Йохан фон Крузенштерн был уроженцем здешних мест. Правда, родился он не в Ревеле, а в западной части Эстляндии, зато в детстве он три года учился в городской школе при Домском соборе Ревеля. А потом был Морской корпус Санкт-Петербурга, который Адам Крузенштерн закончил досрочно в 1788 году в связи с начавшейся русско-шведской войной. Именно в Морском корпусе он и стал Иваном Федоровичем – так ему было привычней называть себя в общении со своими однокашниками.

Второй плюс – Крузенштерн без малого семь лет служил волонтером в британском королевском флоте. Он побывал практически во всех известных в то время частях света, посетил Индию и Китай, познакомился с нравами, царившими на флоте короля Георга III, считавшемся самым большим в мире. Все это могло нам пригодиться во время подготовки к нападению англичан на Ревель.

Да и вообще, Крузенштерн был человеком, много повидавшим за свои тридцать с небольшим лет. Еще совсем юным мичманом он сражался со шведами в битвах при Гогланде, при Эланде и при Ревеле (да-да, именно при Ревеле в 1790 году русский флот изрядно намял бока эскадре шведского герцога Зюдерманландского).

Кстати, особо теплых чувств к своим бывшим британским сослуживцам Иван Федорович не питал. После того как во времена царствования императора Павла Петровича российско-английские отношения дошли до точки невозврата, Крузенштерн в декабре 1800 года обратился к своему вышестоящему начальству с предложением «для обуздания Англии послать эскадру к Азорским остовам, с тем чтобы здесь перехватывать крупные английские суда, а мелкие просто потоплять». То есть он озвучил идею крейсерской войны, которая всегда была кошмаром для английской торговли и судоходства.

А пока я мило беседовал с капитан-лейтенантом Крузенштерном, здоровяком с лицом, словно вырубленным топором, продубленным всеми морскими ветрами. Я знал, что одна из забав Ивана Федоровича – гири. Он повсюду возил с собой две двухпудовки и в свободное время обожал «поиграть с железом». Похоже, что он захватил их с собой и в это путешествие. Когда наша коляска подпрыгивала на дорожных колдобинах, в багаже у Крузенштерна что-то явственно побрякивало и позвякивало.

– А вы знаете, господин майор, – с улыбкой сказал Крузенштерн, – что восемьдесят лет назад британцы уже имели честь совершить вооруженное нападение на Ревель? Правда, сделали они это в компании шведских кораблей. Россия тогда вела Северную войну, и британцы решили оказать вооруженную поддержку шведской королеве Ульрике-Элеоноре, взошедшей на престол в 1718 году после смерти своего брата, короля Карла XII.

В конце мая 1720 года англо-шведская эскадра в количестве 38 вымпелов подошла к Ревелю. Командовавший британским отрядом адмирал Норрис заявил, что цель его визита – стать посредником в переговорах между Россией и Швецией. Правда, мало кто в Ревеле поверил в то, что утверждал английский адмирал. Уж больно были не похожи английские и шведские корабли на ангелов-миротворцев. Гарнизон Ревеля и вооруженные обыватели стали готовиться к нападению англо-шведского флота.

Адмирал Норрис тем временем все никак не мог решиться на открытое вторжение в ревельский порт. Его подчиненные занимались промерами глубин между островами Вульф и Нарген, прикрывавших Ревель с моря. Британцы готовились высадить десант, но в то же время опасались понести большие потери в случае неизбежного сражения с гарнизоном и городским ополчением. В конце концов они ограничились тем, что высадили небольшой смешанный англо-шведский отряд на острове Нарген, где сожгли избу и баню, построенные для работных людей. На этом их военные успехи и закончились. Вскоре, узнав о том, что русский галерный флот высадил десант на территории самой Швеции, объединенная союзная эскадра срочно отправилась в Стокгольм.

– Европейские газеты тогда долго издевались над «успехами» англо-шведского флота, – улыбнулся Крузенштерн. – Они, стараясь быть серьезными, глубокомысленно обсуждали, как союзники поделят свои «трофеи» – кому из них достанется изба, а кому – баня.

Мы посмеялись над незадачливыми вояками петровских времен, а потом, уже серьезно, начали рассуждать о том, как в этот раз может действовать эскадра адмирала Нельсона.

– Господин майор, – сказал Крузенштерн, – я участвовал в сражении при Ревеле в 1790 году, служа мичманом на 74-пушечном корабле «Мстислав». И я помню, как бездарно и авантюрно действовал командующий шведской эскадрой герцог Зюдерманландский. Он рассчитывал за счет большего количества орудий на своих кораблях и лучшей выучки моряков напасть на нашу эскадру, стоявшую на рейде. Герцог хотел устроить нечто вроде «карусели», когда проходившие под всеми парусами шведские корабли должны были расстреливать наши корабли, большинство экипажей которых состояли из новобранцев.

Но все закончилось тем, что он потерял два корабля – 64-пушечный «Принц Карл» и 60-пушечный «Риксенс Штандер», и несолоно хлебавши позорно бежал с поля боя.

– Да, но в этот раз нашим противником будет не бездарный, и, если говорить честно, скорбный на голову брат шведского короля, а адмирал Горацио Нельсон – опытный и храбрый флотоводец. Правда, после недавнего сражения с датским флотом он, как говорят у нас, «поймал кураж» и может очертя голову попробовать силой прорваться к Ревелю.

А может, он и не будет переть на рожон. На кораблях Нельсона есть немалое количество морских пехотинцев. Он может завязать перестрелку с батареями и фортами Ревеля и с кораблями адмирала Спиридова, а тем временем где-нибудь рядом с городом и портом, там, где у нас нет сильных укреплений, будет высажен десант, и британцы попытаются прорваться в Ревель с суши.

– Я немало слышал об адмирале Нельсоне, – немного подумав, ответил Крузенштерн. – Скажу только, что на берегу ему не особенно везет. При Санта-Крус-де-Тенерифе он потерял правую руку, при штурме корсиканской крепости Кальви – фактически остался без правого глаза.

Но как вы говорите, если британскими морскими пехотинцами будет командовать опытный и храбрый офицер, то враг может нанести большой урон городу и его жителям. Поэтому нам следует как следует подготовиться к визиту Нельсона.

– Собственно, для того мы с вами, Иван Федорович, и едем, – сказал я. – Дело мы будем делать общее, поэтому, если вы не против, то давайте будем обращаться друг к другу по имени и отчеству, как это принято на русском флоте. Меня зовут Андреем Кирилловичем.

– Согласен, – улыбнулся Крузенштерн. – Как меня зовут, я вижу, вы уже знаете. Хотелось бы немного узнать про вас и ваших товарищей. А то у нас в кают-компаниях чего только не рассказывают о людях, появившихся в окружении государя…


31 марта (12 апреля) 1801 год.

Балтийское море, бухта Кёге.

Борт 74-пушечного корабля

Его Величества «Элефант»

Вице-адмирал Горацио Нельсон

Свершилось! Наш флот, несмотря на все опасности и трудности, вошел-таки в Балтийское море!

Правда, сделать это оказалось не просто. Я не говорю о том кровопролитном сражении с упрямыми датчанами, которое, если сказать честно, я чуть было не проиграл. Но я все же добился своего, а победителей, как известно, не судят. Жаль только, что все лавры достанутся этой тусклой бездарности – Паркеру, который так и не понял, что потеря времени – это предпосылки возможного нашего будущего поражения.

Ведь он начал проводку наших кораблей через проливы лишь спустя два дня после заключения перемирия с датским кронпринцем Фредериком. Паркер явно не спешил. Для начала он отправил в Британию наш трофей – 60-пушечный корабль «Гольстейн», единственный из датских кораблей, который мог выйти в море, не опасаясь, что от полученных повреждений он не пойдет ко дну. Вместе с ним на родину мы отправили два наших устаревших и ветхих корабля – 74-пушечный «Монарх» и 50-пушечный «Изис». На них мы погрузили раненых героев сражения при Копенгагене. Многие из них имели серьезные ранения, и, к моему большому сожалению, не все они доберутся живыми до берегов нашей старой доброй Англии.

И лишь потом началась трудная и изнурительная работа по проводке наших кораблей через песчаные банки, располагавшиеся между островами Амагером и Сальтгольмом. Для начала мы перегрузили всю артиллерию боевых кораблей на купеческие суда, чтобы максимально облегчить их. Но все равно во время проводки многие из них неоднократно касались днищами мелей. Правда, все обошлось без серьезных повреждений, и мы сумели к сегодняшнему дню буквально протащить наш флот через проливы на Балтику.

Вот тут-то адмирал Паркер неожиданно и проявил прыть – с шестнадцатью кораблями он немедленно направился к острову Борнхольм, рассчитывая застать там врасплох шведский флот. Наши агенты сообщили, что шведы уже давно стоят там, ожидая, чем закончится сражение между нами и датчанами. В случае успеха эскадры кронпринца Фредерика, они присоединились бы к нему и, дождавшись русской эскадры, отправились навстречу нам. А в случае нашей победы, они бежали бы под защиту неприступных фортов Карлскруны. Так что поход адмирала Паркера, по всей видимости, закончится ничем. Никого он у Борнхольма не найдет.

Я же тем временем собирал всю доступную мне информацию о русском флоте, который, по моему мнению, и будет нашим главным противником на Балтике. Наши агенты из Ревеля сообщали, что на рейде стоят вмерзшие в лед русские военные корабли – всего их два десятка. Командовал ревельской эскадрой адмирал Макаров. Я с ним не был знаком, но многие командиры наших кораблей неплохо его знали. Четыре года назад, когда мы были еще союзниками и воевали вместе против французов, небольшая русская эскадра под его командованием зимовала в британских портах. А когда в этих портах вспыхнул мятеж экипажей английских кораблей, то русские помогли адмиралу Дункану усмирить мятежников. Его величество король Англии Георг III вручил за это адмиралу Макарову золотую шпагу, украшенную алмазами.

И вот теперь этот адмирал противостоял нам. Я даже не сомневался, на чьей стороне будет победа. Ведь русские будут сражаться с моими матросами и офицерами, которые прославились во многих морских сражениях. А у русских, как мне сообщили из Ревеля, экипажи в основном состоят из новобранцев, еще не имеющих боевого опыта. Многие из них вообще ни разу не выходили в море. Артиллеристы на русских кораблях, от которых, собственно, и зависит успех сражения, плохо обучены. К тому же корабельные расчеты боятся своих пушек даже больше, чем вражеских. Многие русские орудия во время боя взрываются, калеча и убивая своих же моряков.

Кроме того, как мне конфиденциально сообщили, люди, настоящие имена которых знают немногие, во время сражения нам помогут. В Ревеле найдутся люди, которые накануне появления нашего флота у этого города взорвут русские пороховые погреба и попытаются поджечь русские корабли. Конечно, мне не совсем по душе такие грязные способы ведения войны, но о том, что делают люди, которых трудно назвать джентльменами, не обязательно знать настоящим джентльменам, вроде меня.

Пока же я наблюдаю за ремонтом наших кораблей, поврежденных датскими ядрами, контролирую закупку провизии у местных жителей и стараюсь добыть хорошие карты Балтийского моря, которые помогут мне ориентироваться в водах, прилегающих к русским портам. Помимо этого, я побеседовал с опытными моряками, которые служили в русском флоте (а таких оказалось немало), которые рассказали мне немало интересного. Среди тех, кто ходил под русским флагом, оказался и мой адъютант, Фредерик Тезигер. По его словам, русские моряки храбры и будут сражаться до последнего. Но храбрость – это не самое главное в морском деле. Гораздо важнее умение стрелять и управляться с парусами.

По своему опыту я знал – только тщательная подготовка к боевому походу может принести желаемый успех. К тому же я рассчитывал, что Адмиралтейство сделает соответствующие выводы и отзовет адмирала Паркера, который будет только рад вернуться в объятия своей «булочки». А меня сделают единственным и полностью самостоятельным командующим британскими силами на Балтике. Вот тогда-то я и смогу проучить этих заносчивых русских, заставив их со всем почтением относиться к кораблям под британским флагом.


2 (14) апреля 1801 года. Нарва.

Подполковник ФСБ Баринов Николай Михайлович,

РССН УФСБ по Санкт-Петербургу

и Ленинградской области «Град»

Да уж… Прямо декорации к блокбастеру «Табор уходит в небо – 2». Так выглядит наш караван, отправившийся два дня назад из Санкт-Петербурга. Какие-то кибитки, возки и три огромных «эвакуатора» – так наши остряки прозвали повозки, изготовленные по спецзаказу нашим гением инженерной мысли Иваном Кулибиным. По поводу гения – это без всякой иронии и ёрничества. Иван Петрович и в самом деле гений. За три недели он спроектировал и построил повозки, на которые мы загнали два «Тигра» и «скорую», чтобы доставить нашу технику в Ревель. Получилось у Кулибина все удачно – машины, тихо урча двигателями, заехали на платформы, которые хотя и просели немного под тяжестью автопрома XXI века, но выдержали, не треснули. А потом, после того как машины были крепко-накрепко принайтованы к платформам, их закутали сверху старым парусом. Так что любопытный глаз внешне ни за что бы не опознал в огромном коконе технику из будущего.

А сам Кулибин, увидев наши авто, сразу же загорелся идеей создать нечто подобное. Кстати, изучая двигатель «Тигра», он заметил шильдик с выбитым на нем годом изготовления автомобиля. Иван Петрович поначалу даже не понял, что это. А потом, когда до него, видимо, дошло, что сие означает, он побледнел и начал двуперстно креститься. Пришлось рассказать ему о тайне нашего появления в его времени. После этого Кулибин вместе с Дмитрием Сапожниковым целыми днями колдовал над самодельными чертежами и схемами.

Иван Петрович решил построить совершенный паровой двигатель, который мог бы работать стационарно, а также, будучи установленный на корабль, превратил бы парусную посудину в полноценный пароход. Только более предметно заняться строительством парового флота нам предстоит после возвращения из командировки в Ревель. Дмитрий Сапожников отправился в поход вместе с нами, как водолаз и бывший спецназовец. Он по-братски попрощался с Кулибиным (мне показалось, что Иван Петрович даже прослезился) и теперь следует на встречу эскадры адмирала Нельсона в одном из возков.

Всего же в Ревель отправилось двенадцать попаданцев. Это Сапожников и его друг Иванов с дочерью и собакой, два медика – Геннадий Антонов и водила «скорой» – Валерий Петрович, а также шесть моих бойцов. Остальные в Питере будут ждать от нас победных реляций. Или просьбу о помощи – это уж как пойдут дела.

В Нарве мы решили создать тыловую базу. Город этот располагался примерно на полпути между Ревелем и Петербургом, и в нем мы решили расквартировать пехотный батальон и пару сотен казаков – своего рода страховку на случай неблагоприятного для нас развития событий.

Стены Ивангорода и башню Длинный Герман Нарвского замка я заметил издалека. В нашем времени мне довелось побывать в этом городе. И сейчас я с любопытством рассматривал панораму Нарвы образца 1801 года. Она был непохожа на ту, которую я видел в конце XX века. Передо мной был типичный средневековый европейский город. Мост через реку Нарову, носивший в моем времени имя Сыпрус (Дружба), сейчас находился ниже по течению реки. Нарова, да простят меня за каламбур, была рекой с норовом – с быстрым и сильным течением, и потому зимой она обычно не замерзала. Вот и сейчас, чтобы оказаться в Нарве, мы ехали по мосту над серыми водами Наровы. Сопровождавший нас поручик Бенкендорф верхом впереди показывал дорогу к городской ратуше.

Ратуша – красивое трехэтажное здание, со шпилем и часами на нем, внешне выглядела так же, как и в XX веке. Все так же его венчал кованый флюгер в виде журавля, опирающегося на яблоко, а к главному входу в ратушу вела двойная лестница с ажурной решеткой, в которой можно было увидеть элементы герба Нарвы – рыбу, меч и ядра. У входа в ратушу нас встречало местное начальство – разряженные в нарядные одежды бургомистр и ратманы. Видимо, от императора уже поступило строгое предписание оказывать нам всю возможную помощь. Зная суровый нрав царя, нарвские власти постараются разбиться в лепешку, но исполнить все наши требования, буде такие поступят.

Бургомистр почтительно предложил нам зайти в ратушу, где лучшие люди города выразят нам свое почтение и восхищение, после чего в парадном зале на втором этаже нам предложат отобедать, «чем Бог послал».

– Николай Михайлович, – шепнул мне Бенкендорф, – придется уважить здешний нобилитет. К тому же лучшие люди города просто изнывают от любопытства, желая поближе познакомиться с легендарными «пятнистыми» из личной гвардии государя.

Я усмехнулся. Действительно, слухи о новой лейб-компании императора Павла I с удивительной быстротой расползлись не только по Петербургу, но и по всей губернии. После долгих размышлений, мы – я, подполковник Михайлов и Василий Васильевич Патрикеев – отправились к царю и постарались убедить его в том, что нам не стоит переобмундировываться в форму русской армии начала XIX века.

– Ваше императорское величество, – сказал Патрикеев, – что толку, что в вашей армии появится дюжина новых полковников или даже генералов. Наши орлы просто растворятся в общей массе. Люди лучше воспринимают нечто из ряда вон выходящее. Пусть мои современники будут носить свое обмундирование. У них уже сложился определенный статус. Все, что они говорят, окружающими воспринимается совсем по-другому. Одно дело – что-то скажут или прикажут обычные поручики и майору, и совсем другое дело, когда это будут делать те самые «пятнистые», которые помогли государю-императору разгромить заговор и разоблачить его участников, между прочим, занимавших не последнее место в российской иерархии.

– Знаете, Василий Васильевич, – сказал Павел, тщательно обдумав слова Патрикеева, – я вижу резон в том, что вы сейчас сказали. Что ж, пусть все так и будет. Единственно, что я хотел бы – это убрать с формы ваших головорезов слова «ФСБ», а вместо этого поместить знак креста Святого Иоанна Иерусалимского.

Против этого никто из нас не возражал. Мои бойцы с облегчением вздохнули, узнав, что им не придется напяливать на голову парик с косицей и влезать в узкий и тесный кафтан и неудобные ботфорты, в которых и ходить-то по-человечески было трудно. Да и работать в привычной форме было гораздо приятней и безопасней.

В общем, Алексей Иванов, его дочь и Геннадий Антонов, вместе с поручиком Бенкендорфом отправились на встречу с местным бомондом. А наш табор в сопровождении помощника бургомистра двинулся дальше – к Нарвскому замку, в котором мы, собственно, и собирались обустроить свою временную штаб-квартиру.


4 (16) марта 1801 года.

Ревельский тракт.

Иванов Алексей Алексеевич,

частный предприниматель

и любитель военной истории

Наш отряд выходит на финишную прямую. Вчера вечером мы выехали из Нарвы и направились в Ревель. Позади осталось застолье в ратуше Нарвы, где было произнесено множество тостов, и где нам наговорили столько комплиментов, сколько, наверное, мы не слыхали ни разу в жизни. Надо сказать, что местный истеблишмент состоял в основном из купцов и владельцев небольших мастерских по изготовлению разного рода ширпотреба. Но как все месье Журдены[51], они старались изображать из себя людей благородных, имеющих в своей родословной как минимум десяток поколений дворян.

Когда официальная часть наконец закончилась, мы с облегчением вздохнули и отправились в замок, где расположились наши ребята. Конечно, помещения старинного замка мало подходили для комфортного отдыха, но «спецы» – ребята неприхотливые, да и остальные тоже не стали требовать себе трехзвездочные номера.

Зато все было весьма романтично. Особенно средневековый антураж пришелся по душе моей неугомонной дочурке. В сопровождении Бенкендорфа она облазила весь замок и даже не поленилась забраться на самый верх башни, именуемой Длинным Германом. Дашка вернулась с прогулки сияющая, как медный таз.

– Папа, – заверещала она, – там такая красота! Вот бы прыгнуть с этой башни с парашютом!

А я поблагодарил судьбу за то, что в прошлое Дашка попала без своего любимого дельтаплана. Но мне хорошо известны бзики дочери, и подозреваю, что она в конце концов найдет способ помотать мне нервы и прибавить отцу еще чуток седых волос.

Мы покинули замок ранним утром, лишь только начало светать. Наш караван не спеша двигался по дороге, ведущей в Ревель. Хотя мы и находились на территории Российской империи, но меры безопасности необходимо было соблюдать. Нас сопровождала полусотня казаков и два капральства солдат Сенатского полка. Ну и наши «градусники» тоже проявляли бдительность, внимательно осматривая в бинокль все подозрительные с их точки зрения места.

– Папа, – шепнула мне на ухо Дашка, – а давай достанем коптер и запустим его. Заодно и впечатлим местный народец.

– Угу, – мне стало смешно, – впечатлим так, что здешние чухонцы сбегутся со всех своих хуторов с дрекольем и забьют нас, как мамонтов. Скажут потом, что откуда-то явились злые колдуны, которые собирались извести с помощью волшебства всех честных людей.

– Эти могут, – согласилась Дашка, разглядывая двух местных пейзан – мужчину лет сорока и девицу, стоявших на обочине дороги и с любопытством разглядывавших наш караван. Особенно колоритно выглядела девица – я знал, что здешние незамужние дамы ходят без головного убора с распущенными волосами. Волосы, вполне естественно, были давно не мыты и свисали на плечи сосульками. Одета она была в нечто похожее на длинный мешок из некрашеного холста. На груди эстонской красавицы висело несколько блестящих металлических кружков.

Дашка приветственно помахала рукой пялившейся на нас «сладкой парочке». Мужчина набычился, а девица несмело улыбнулась и сделала нечто похожее на приветственный жест.

К нашей коляске подскакал на лихом коне поручик Бенкендорф. Я много читал о нем в советской исторической литературе. Если верить тому, что в ней было написано, то глава III отделения выглядел сущим исчадием ада. Он мучил и унижал творческую интеллигенцию того времени и не мог даже «кюшать» до тех пор, пока не сошлет кого-нибудь в Сибирь или не сгноит на каторге.

Но более подробно познакомившись с биографией Александра Христофоровича, я убедился, что его оклеветали самым бессовестным образом. К сожалению, он не единственный из наших государственных деятелей, кого ошельмовали историки по политическим или идеологическим мотивам.

Как я заметил, поручик старался произвести впечатление на мою дочь. Он делал ей гвардейские комплименты и рассказывал смешные истории в стиле бессмертного поручика Ржевского. Бедняга – он не знал, с кем имеет дело. Дашка – еще тот фрукт. Она отшивала еще не таких ухажеров, как поручик Семеновского полка из XIX века.

Меня больше интересовала и беспокоила будущая встреча с эскадрой адмирала Нельсона. Понятно, что сами мы в штыковую атаку не пойдем, а будем оказывать помощь нашим, так сказать, дистанционно. Хотя один Господь знает, как там все сложится. Подполковник Михайлов приватно сообщил мне, что опасность нам может угрожать не только с моря, но и с суши. И это даже не британские десантники, с которыми должны управиться егеря генерала Багратиона. Это «пятая колонна», по данным нашей разведки, готовившая в городе какие-то пакости. Поэтому не исключено, что британская агентура захочет с нами поближе познакомиться. Чего, естественно, нам совсем не хочется.

Мне, Димону и двум нашим медикам Михайлов выдал стволы. Дашка попыталась было устроить сцену и потребовать, чтобы ей тоже выдали огнестрел. Но Игорь – мужик, на которого где сядешь, там и слезешь.

– Дарья Алексеевна, – сказал он, – воевать – это дело мужское. Для самообороны могу выдать вам лишь хороший нож, тем более что пользоваться вы им умеете. К тому же при вас будет Джексон, который не даст вас никому в обиду.

Дашка метнула в подполковника гневный взгляд, но тот даже бровью не повел и вежливо сделал даме ручкой. Моя кавалерист-девица попыталась выклянчить кремневый пистолет у поручика Бенкендорфа, но я вовремя пресек эту аферу на корню, сказав Александру Христофоровичу, что в случае потакания подобным прихотям моей дочери он будет сурово наказан.

– Запомните, поручик, государь будет весьма недоволен, если узнает обо всем, – предупредил я. Бедняга Бенкендорф залился краской и забормотал извинения, пообещав, что Дарье Алексеевне он оружия не даст.

А Димон, получив из рук Михайлова АПС[52], встрепенулся, словно старый боевой конь, услышавший звук трубы, зовущий в атаку. Он даже внешне помолодел. Теперь Димон все время совещается с подполковником Бариновым, обсуждая план будущего сражения. Мне, в конце концов, надоели все эти разговоры, и я намекнул им, что все планы полетят к черту после первого же выстрела.

Наши «генералиссимусы» согласились со мной, и, как Шахерезада, на время прекратили дозволенные речи. Но как бы то ни было, мы ехали на войну, где убивают и калечат не понарошку, а на самом деле. Поэтому будем молить Бога, чтобы враг был разбит с наименьшими потерями с нашей стороны. Императора Павла мы спасли, теперь мы должны спасти Ревель и наш флот от нашествия двуногой британской саранчи…


Историческая справка | Вежливые люди императора | Примечания







Loading...