home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

Loading...


Глава 30

Возвращение

Пир я все-таки задал. Прямо у замковых врат, на берегу новой реки, были установлены длинные деревянные столы, на них расставлены яства и напитки. Созвали гостей. Я лично слетал, чтобы пригласить готских старейшин и фаншбовского вождя с советниками. Явились представители гортванцев и других «малых народов».

Я их так не за численность, а за рост и размер прозвал. Даже трое купидонов влесли соизволили оставить труды насущные ради халявной трапезы. Повара наготовили им полдюжины блюд с яблоками – шарлотку, штрудель, мусс и так далее. Увы, разбойника Луса я отыскать не смог. Лицо его хорошо помнил, но, сколько ни пытался, мое заклинание перемещения не срабатывало. Либо Лус потерял лицо, либо нашел кристалл Предельной Ясности, либо, что всего вероятнее, мертв. Видимо, не довело золотишко до добра – разведал кто-нибудь о его богатстве или свои предали. Финфор тоже не смог найти чернявого атамана. Жаль, хороший был парень.

Прибыли на пир и незваные гости – Гастав с Кичралом. Эти за золотом явились, но отказывать в гостеприимстве я им не стал. Пусть почувствуют разницу между мной и Вторым Падшим. Но позже они пожалели о неправильно выбранном времени. Дело в том, что Кинсли – во время первого тоста – оповестил всех, что сегодня состоится ом-маж. Присутствующие закивали, Гастав и Кичрал поморщились, но промолчали.

– Чего? – спросил я шепотом, когда Кинсли уселся рядом.

– Оммаж, – тихо, но свирепо произнес карлик. Таким тоном подсказывает учительница во время госэкзамена, проходя мимо нерадивого ученика. – Процедура признания вассалитета.

«Блин, – подумал я, – Стасик, на фига ты столько книжек читал? Вассалитет, оммаж. Хрен вам с плюмажем, не будет сегодня никаких церемоний, кроме алковозлияния».

Но Кинсли убедил меня, что, если хочу жить спокойно и знать, что все королевства подчиняются моей воле, процедуру надо пройти. Пришли к компромиссу. Никаких вставаний на колени и смиренно-согбенных клятв – пусть прямо за столом каждый из королей скажет, что признает меня сузереном, и достаточно.

Кинсли долго бурчал, не соглашаясь, но наконец уступил.

– Вождь фаншбов, великий Мангук май Шейбст, признает тебя, Вольта, Третий Падший, единым императором Утронии и присягает тебе на верность. Армия фаншбов никогда не встанет на пути твоих войск, Вольга. Фаншбы всегда будут биться с тобой плечом к плечу, как бились недавно у врат замка Падших. Таково слово Мангука – великого вождя фаншбов.

Мангук и его советники пустили по кругу купель, которую, видимо, с собой притащили.

«Так он это завернул, – улыбнулся я своим мыслям, – что непонятно, кто кому присягает. Он-то великий, а я всего лишь скромный Падший». Но вслух ничего не сказал. Вся эта церемония мне казалась смешной и ненужной.

– Королевство готов признает тебя императором Утронии, Вольга, – нехотя проговорил первый старейшина готов, поднял чарку и, не дожидаясь, пока с ним чокнутся, выпил.

«Эти ребята как российские военные самолеты – надо уметь ими управлять, но зато надежны и смертоносны», – подумал я.

Король Гастав пробурчал что-то невнятное, но два ключевых слова в его речи можно было расслышать: «признаем» и «присягаем». Вряд ли он клялся в верности своему золоту – хотя я бы не удивился.

Так и хочется сказать «потом были танцы», но нет, танцев не было – пили, шумно праздновали. Я целовался взасос с Литтией, Шайной и, как потом рассказывали, даже с грухсом, который отдыхал неподалеку в ожидании наездницы.

Так началась моя жизнь в роли императора Утронии. Сказать, чтобы она мне особо нравилась – солгать, так же как было бы неправдой заявить, что я эту жизнь ненавидел. Имелись плюсы и минусы, как во всем. Кинсли отказался жить в замке, но покидал его только вечером. Он в замок словно на работу ходил. Может, так и было. Я сотворил русский бильярд, обучил Кинсли, и тот очень быстро стал меня обыгрывать. И это несмотря на то, что у него были короткие руки, а для удара приходилось вставать на скамеечку. А вот сквош, в который Немо обучил играть пару стражников, меня не увлек. Видимо, я на всю жизнь намахался руками.

Иногда я устраивал посиделки с магами – и даже Кроннель их не пропускал. В основном говорили о том, как нам обустроить Утронию. Что-то и в самом деле меняли и улучшали, но без фанатизма – все было и так хорошо. В моих личных апартаментах нередкими гостьями были Литтия с Шайной. То вместе, то врозь. Аскетом я не стал, и хотя за девками в деревнях не охотился, помимо моих добрых подруг у меня гостили порой и другие особы прекрасного пола – в частности, красные шапочки из пивнушки.

Но это не главное. Большую часть времени я посвящал иному – сидел на крыше дворца с кристаллом Предельной Ясности, который висел передо мной в воздухе. Я концентрировался на минерале, пытаясь нащупать пресловутую дверь. Но не получалось. Я понимал, что этот мир придуман, что все вокруг иллюзорно, но это ничего не меняло. Иллюзорный и придуманный мир продолжал светиться маленьким, жгучим солнцем, нависать сиреневым небом с голубыми облаками, шуметь рекой у замковой стены и касаться кожи ветром, а обоняния – запахами леса. Реку, кстати, мы так и назвали – Стеклянная.

Почему, если хотел вернуться, я просто не убил себя? В конце концов я бы, наверное, так и сделал. Но уж больно не хотелось навсегда безвозвратно прощаться с Утронией. И потом… Чем я хуже Первого Падшего? Раз он мог открывать и закрывать дверь между мирами, почему я не смогу?

Но желание вернуться на Землю росло. Даже самый отчаянный геймер, проведя три дня кряду в мире любимой игры, хочет возвратиться в реальность. За исключением совсем уж больных персонажей, умирающих перед монитором. Но я к этим исключениям не относился. Мне хотелось увидеть маму, папу, Алису; хотелось сказать им, что я жив и люблю их. Даже в институт хотелось. Соскучился по учебе, друзьям, даже по преподам. Да, там, на Земле, все было сложнее, но я теперь трудностей не боялся.

Дни шли, а в своих экспериментах я не продвинулся ни на йоту. И злился на себя, и ругал, но злость только мешала. Спустя месяц подобных экспериментов я сдался.

Нет, не запил, но скис. Стал реже встречаться с утронцами, реже покидать стены замка. Катал бильярдные шары, ходил на речку купаться, рад бы был почитать, но книг там, разумеется, не было. Чтобы наколдовать книгу, нужно было до буквы представлять, что у нее внутри. Хоть сам садись и пиши. Целыми днями я гулял, валялся под деревьями или на берегу реки, мечтал о том, что вернусь. Упражнения с кристаллом тоже забросил.

Однажды, сидя на красивом холме, мне пришла в голову интересная мысль: может быть, чтобы разрушить иллюзии, мне не хватает того же, чего раньше не хватало для их создания? Веры? Веры в то, что мир вокруг – чья-то выдумка. Да, прекрасная, да, ставшая мне родной и близкой, но все-таки выдумка. Как любимая книга. Как в пятый раз просматриваемый фильм. Но пора уже закрыть любимую книгу, выключить любимый фильм.

Но и это не помогло. Хотя, сидя на крыше и любуясь на пасущихся мовлов, я прекрасно понимал, что таких смешных и неуклюжих созданий можно только выдумать. А глядя на Стеклянную реку, помнил, как она была создана.


На исходе второго месяца неудач я сидел на крыше и любовался на закат. Бордовые всполохи на фиолетовом небе, темно-синие облака. Я вспомнил, что, когда в Утронии темнело, небо зачастую приобретало красноватый оттенок и становилось не сиреневым, а фиолетовым. Также вспомнилось, что небо краснеет даже тогда, когда кровавого Марса в небесах нет. Местное светило Сабо во время заката тоже не багровеет, оно вечерами просто исчезает, будто лампочку выключают. Откуда же тогда эти красные всполохи среди облаков?

«Понятно, откуда, – догадался я. – Просто Стасику понравилась такая заставка, видите ли. Откуда вдруг подмешал ся красный цвет – ему все равно. На Земле же бывают красные закаты, решил он, почему бы и здесь не быть?»

Я попытался понять, откуда эти красные всполохи начинаются, какую имеют форму. В какой-то момент показалось даже, что левый краешек неба, очерченный синими облаками, чуть светлее, чем остальной небосвод. Будто кто-то потянул за уголок страницы, которую хотели перевернуть.

«Страница еще не перевернулась, но ее край уже пропускает свет лампы, горящей в комнате. В той комнате, где эту книжку с картинками сейчас и читают», – подумал я.

Смешная эта фантазия мне понравилась, и я стал внимательнее всматриваться, придумывая, какая у них там лампа, на той стороне, – настольная или торшер? Или это дневной свет пробивался? А потом я постарался ни о чем не думать, а осознать самого себя. Как о том Стас говорил. Мысли, чувства, желания, планы, воспоминания – это все не я. Это шелуха, окутывающая того, кто за всем этим может наблюдать – мое настоящее «я». То самое, которое видит сейчас светлый краешек неба и все, что вокруг него.

А краешек неба вдруг и вправду отогнулся – мне так показалось. Я не придал этому значения, оставаясь погруженным в себя. И тут он отогнулся сильнее. И в этот момент я смог увидеть белые стены, лампы дневного света на потолке, какие-то трубки и держатели прямо над… моей головой. А все, что было вокруг меня до этого, пропало: крыша, на которой я сидел, река внизу, лес вдали – все. Остались только белые стены, лампы, трубки… Они, как оказалось, вели к моему лицу. Одна из них прямо в рот входила. Потом я рассмотрел катетеры, тянущиеся от сгибов моих рук. Раздался писк, который стал повторяться и показался мне оглушительным.

Вбежала женщина в халате и колпаке синего цвета. Вид у нее был удивленный и встревоженный. Она стала что-то возбужденно говорить в рацию, которую вынула из кармана. Через минуту в комнату спешно вошел дядечка с вытянутым лицом, усами и бородкой. Тоже в синей шапочке и халате, который был лишь накинут на плечи. Доктор стал светить мне в зрачок маленьким фонариком, сестра проводила какие-то записи, глядя на приборы возле моей койки. Они говорили, но я мало что понял – не силен в медицинской терминологии. До меня наконец стало доходить, что происходит. Потом доктор сказал:

– С возвращением, юный друг, – и улыбнулся в усы.

Оказалось, я больше чем полгода провалялся в коме. Диабетический криз. Он случился в тот день, когда я шел домой с продуктами, фантазируя про черфелазду.

Дальше потекли дни на больничной койке – заплаканные, но счастливые лица родных, разговоры, процедуры, книги, лекарства, снова разговоры и опять процедуры с лекарствами.

Через три недели меня выписали. Нет, чудесного избавления от врожденного диабета не произошло, но в остальном я был здоров.

Потихоньку жизнь вошла в привычное русло. Я восстановился на свой курс в институте – даже академ брать не пришлось, смог нагнать.

Родители и сестренка, конечно, на седьмом небе были от счастья. Из комы, как известно, далеко не все возвращаются к нормальной жизни.

Но вскоре нам снова пришлось расстаться. Когда пришла пора летних каникул, я сказал близким, что еду погостить к однокурснику в Карачаево-Черкесию. И почти не соврал. Я действительно остановился у однокурсника, который родом с Кавказа. Но ехал не погостить – я запланировал восхождение на Эльбрус.

После возвращения из Утронии я занялся спортом. Начал с малых нагрузок – полгода проваляться на постели не шутка, – но постепенно все увеличивал. Говоря про спорт, я карате не имею в виду – сэнсэй выпорол бы меня поясом, если б я такое сказал. Карате-до – не спорт, а искусство. Я начал плавать и бегать, на велике гонять и гантельки потягивать. ОФП, так сказать. Вот когда форму поднабрал, тогда и технику карате немного восстановил – мало ли какие Утронии ждали меня впереди?

Я изменился в мире под сиреневым небом. Целеустремленнее стал, наверное. Реже зацикливался на своих бедах, больше и чаще вспоминал о людях вокруг. Начал чаще наведываться к родным – к отцу, матери, сестренке. Выяснил, что, оказывается, у сеструхи уже любовь, причем несчастная. Оказывается, у них в классе новенький появился, на которого, как я понял, все девчонки залипают. А на Алиску он, видите ли, внимания не обращает! Нет, я не стал советы давать – мало ли новеньких будет в ее жизни, – но выслушивал со вниманием, в парк обещанный сводил пару раз, вечерами позванивал. Что всего нужнее подростку? Да чтобы выслушали.

Скучал ли я по миру под сиреневым небом? По его жителям? По новым друзьям, оставшимся по ту сторону реальности? Соврал бы, если б сказал, что нет. Но и возвращаться туда пока не планировал – и здесь было дел невпроворот.

И еще я понял, не важно, зовут ли меня Волькой другие или Вольтой – как я сам себя назвал, мое настоящее имя – Владимир. А оно означает ни много ни мало – «владей миром». Звучит красиво, а в моем случае еще и символично. Так что новых имен я искать себе больше не буду.

В общем, изменился я. Чуть не умер в Утронии, а вернулся с того света более живым, чем был. Стал ценить каждое мгновение жизни, а потому и поступки совершать не боялся. Вот, например, решил исполнить мечту – подняться на Эльбрус. И послал к черту привычные отговорки. В конце концов, я не первый диабетик, решившийся на восхождение.

А за день до моего отъезда на Кавказ ко мне в гости фулопп заявился, собственной персоной. Я уже не спал, но еще в кровати валялся. И вот за секунду до того, как я ногу в тапочек сунул, из пустоты, как из озера, вынырнула петушиная голова чуда-юдища. Потом появилась моя любимая морда – плоская с роговыми пластинами.

Я сел на кровати и уставился на гостя, захлебываясь от восторга.

– Привет счастливчику, – флегматично произнес фулопп. – Вижу, у тебя все получилось – и Утронию спас, и домой вернулся. Поздравляю.

– Спасибо! Но это тебя надо поблагодарить, без твоих монстров…

– Сила – всего лишь сила. Важно, кто и для чего ее использует, – ответил бывший царь утронских бестий.

– Может, тебе что-нибудь из нашего мира подогнать? Для коллекции? – неожиданно для себя предложил я.

– Разве что Висячие сады Семирамиды, – пошутил фулопп.

– Да, – кивнул я, подумав. – На Земле туго с волшебными артефактами.

– Я чего явился-то, – спохватился гость. – Тебе привет передают.

– Утронцы? – спросил я.

– Нет. – Петушиная голова уже исчезла, да и вторая уже почти скрылась, только глаз оставался виден и небольшой фрагмент морды. – Из других миров.

– Кто же?

– Артур – Первый Падший. Велел поздравить и спасибо сказать.

Морда фулоппа скрылась окончательно. Я сидел, смотрел туда, где он только что был, и хлопал глазами. Наверное, долго…

Перед восхождением на Эльбрус подготовка с инструктором заняла две недели. А потом – вперед и вверх! Не скажу, что было просто, но и не тяжелее, чем под кишками севра, на хребте бартайла или в окружении сотен стеклярусов.


Я сижу на камне, на Западной вершине Эльбруса. Сижу, любуюсь на синее небо. Очки снял, но сижу спиной к солнцу – а то «снежной слепоты» не избежать, слишком пронзительно снег блестит под лучами.

Я смотрю вдаль и думаю: чем не сказка? Почему легко поверить, что мир, в котором ужасные монстры и нестареющие красавицы, – сказочный, а Земля – нет? Только потому, что здесь все суровее? Потому, что раны за день не заживают, а выучив пару ругательств, невозможно перенестись за тридевять земель? Но кто сказал, что у сказки должны быть простые правила? Разные бывают сказки. Есть, например, такая: все сложности, которые нам в жизни выпадают, для того, чтобы мы развивались. Чтобы мы стали сильнее, мудрее, возвышеннее. Чтобы потом, в какой-то следующей жизни, это нам пригодилось, как мне пригодилась Утрония. Может быть, нынешнее воплощение на Земле, для той, новой жизни будет такой же Утронией? Сказкой, забытым сном, видением в коме. Такой же иллюзией. Вдруг это так – кто знает?

Разве эта красота вокруг могла появиться сама по себе? Разве это не чей-то вымысел?

Я сижу, смотрю на горные вершины, покрытые снегом, на родное, пронзительно-голубое небо, на мир, раскинувшийся подо мной.

И я не удивляюсь, когда левый верхний краешек неба начинает слегка приподниматься, будто кто-то собирается перевернуть страницу.


Глава 29 После «бала» | Владей миром! | Эпиграф на месте эпилога







Loading...