home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

Loading...


1

— Горе живущим на земле и на море! Ибо к вам сошел диавол! — прогремел бродяга, воздев руки и созерцая какое-то нездешнее видение.

— «Откровение», 12:12, — пробормотала я. Еще бы мне не узнать: столько раз я слышала эту цитату за те три дня, что местный псих провел на маленькой мощеной площади ровнехонько перед моим магазином, «Гринхальг и Макклинток», возвещая грядущий конец света. В редкие минуты, когда умалишенный не цитировал Святое Писание, он декламировал стихотворение Шелли «Озимандия», снова и снова с жаром повторяя те строки, в которых Озимандия призывает владык мира сего взглянуть на его свершения и отчаяться.

— «Откровение», 12:12, — зычно прогудел псих. Мне оставалось утешаться лишь приятным сознанием, сколь умножаются мои познания в области апокалиптических текстов.

— Сперва огнь лютый, — сообщил он, доверительно понижая голос и пытаясь привлечь внимание группки туристов. Осажденная четверка дернулась и опасливо обошла его стороной. Никто бы не стал их винить: псих был грязен, нечесан, а глаза его горели фанатичным огнем. — И видел я как бы стеклянное море, смешанное с огнем.

«Опять „Откровение“», — подумала я.

— «Откровение», 15:2, — провыл он. — Потом начнут умирать люди. Ибо возмездие за грех — смерть.

— «К римлянам», 6:23, — сказала я, не в силах сдержаться. Этот человек просто выводил меня из себя, сколько бы я ни винила общество за недостаток сочувствия к душевнобольным. Помимо всего прочего, он еще и распугивал моих покупателей. Разгар сезона, а народ шарахается от этой части улицы, как от чумы. И неудивительно. Я все еще маялась на подходах к магазину, надеясь, что он на что-нибудь отвлечется и я успею прошмыгнуть мимо. Я знала, что последует, если он заметит меня: «Екклесиаст».

— И нашел я, что горше смерти — женщина, — завопил псих, наконец углядев меня. — «Екклесиаст», 7:26.

Я поморщилась и стрелой промчалась мимо него на крыльцо магазинчика.

— Вина в том ваша, — пронзительно вскричал он, указывая на меня обличающим перстом и пристально глядя, как я взлетаю на последние две ступеньки и исчезаю за дверью. На сей раз стрелки весов качнулись в пользу Перси Биши Шелли.

— Лара, с тобой все в порядке? Да что с этим жутким человеком такое? — вздохнула Сара Гринхальг, когда я вбежала в дверь.

— По-моему, слетел с катушек, — безапелляционно заявил Алекс Стюарт, отставной моряк, наш незаменимый помощник по магазину. — А может, просто миллениум действует. Возрождает во всех нас какие-то примитивные страхи… Ты же читаешь газеты. По всему миру люди места себе не находят из-за примет в небе, воде и везде, где ни попадя. Послушать их, так сейчас появились абсолютно все, до единого, предзнаменования самого катастрофического конца.

— Уж лучше бы нашел для своих разглагольствований какое другое место, — посетовала я. — Слишком от него много убытков! Но и в полицию звонить не хочется, слишком он жалок.

Впрочем, теперь, оглядываясь назад, я думаю, что этот несчастный, хоть и несомненно находился не в своем уме, был прав. Возможно, не в прямом смысле. Но дьявол, во всяком случае его земной приспешник, ходил среди нас и, как ни больно мне это признавать, отчасти вина во всем произошедшем лежит на мне: ведь все развилось из моей неспособности справиться с деликатной личной проблемой.

Эта запутанная сага начинается — во всяком случае в полицейских отчетах, — с пожара, который испепелил мой магазинчик почти дотла. Однако лично для меня все завертелось на несколько месяцев раньше, в тот день, когда умерла Мод Маккензи.

Мод Маккензи считалась местной достопримечательностью Йорквилля, где расположен «Гринхальг и Макклинток». Она со своим мужем Франклином владела странным магазинчиком, где продавалось всего понемножку — преимущественно барахло вперемешку со всякими антикварными штучками. Называлось это место — помилуй их, Боже! — «Лавка древностей». Супруги жили прямо над магазином. Насколько я знала, Мод с Фрэнком были здесь всегда. Дом, где располагался магазин, некогда принадлежал семье Мод, а после того, как семейство продало его и уехало, Мод с Фрэнком сумели откупить старое здание назад. Они жили здесь, когда Йорквилль был всего-навсего захудалым пригородом. На их глазах он сделался средоточием культуры шестидесятых, и в нем находились все лучшие кофейни и выступали все известные певцы. Мод с Фрэнком терпеливо пережидали времена, когда на сцену выступили наркотики — оборотная сторона веселых шестидесятых. И потом, когда Йорквилль возродился из забвения модным районом роскоши и самых фешенебельных магазинов, Мод с Фрэнком, верные своей улице, встретили этот новый расцвет.

Они стали основателями довольно-таки неформальной ассоциации торговцев, скорее даже общественного клуба, куда входили мы, несколько владельцев окрестных магазинов. Мы собирались раз в неделю в местной кафешке, «Кофемолке», на так называемые уличные собрания. Согласовывали друг с другом рождественские украшения витрин, собирали небольшой фондик на рекламные цели, боролись с вандализмом — все, как водится. Но больше всего нам нравилось посплетничать: кто завел новое дело, кто собирается выйти из бизнеса, кто переехал. Уверена, что одно время, несколько лет назад, когда мы с моим мужем Клайвом развелись и мне пришлось продать магазин, чтобы откупиться, главной темой пересудов была я. Мы следили за улицей так, точно она была нашим единственным средством существования — так, конечно, дело и обстояло.

Мы были маленькой тесной группкой и дружили между собой — отчасти потому, что никто из нас не занимался совсем одним и тем же и не являлся другому прямым конкурентом: модельер, книготорговец, парикмахер, владелица магазинчика рабочих инструментов, торговец тканями и я, хозяйка магазина антикварной мебели. Не то чтобы мы совсем уж не пускали к себе новичков. Просто для того, чтобы ввести в компанию кого-то новенького, требовалось единодушное одобрение, а мы давали его очень редко.

Когда умер Фрэнк, Мод продолжала жить по-прежнему. Мы все терялись в догадках, как она держится на плаву. Вероятно, дела в лавке шли лучше, чем мы думали. Несомненно, если хорошенько порыться, там должно было обнаружиться немало сокровищ. Но, похоже, даже после смерти Фрэнка в этот магазин никакому новому торговцу переехать не светило.

Когда ноги Мод стали, по собственному ее выражению, слегка «подводить», кофейные встречи перенеслись к ней. Каждый из нас по очереди приносил кофе и какие-нибудь пирожные. Но однажды мы с моей подругой Мойрой отправились посмотреть, как там она: ее магазин не открылся вовремя. Мод, давно уже страдавшая оттого, что сама она называла «припадками», лежала у подножия лестницы, ведущей на второй этаж. Неудачное падение, заключил коронер. Сломанная шея и пробитый череп.

Подозреваю, обнаружив Мод мертвой, мы с Мойрой обе подумали: наш клуб никогда уже не станет прежним.

К общему удивлению, у Мод с Фрэнком оказалось существенно больше денег, чем мы предполагали. Довольно-таки кругленькая сумма, больше миллиона долларов — и это еще не считая выручки с продажи дома и всего содержимого лавки. Основной капитал отошел паре благотворительных обществ, а старый дом с лавкой и всей обстановкой — племяннику из Австралии, о существовании которого мы и не подозревали. Кроме того, обнаружился славненький фондик, учрежденный на условии, что наша кофейная группа — все мы были перечислены поименно — продолжит, пока это возможно, раз в год собираться в любом ресторанчике на свой выбор.

Некоторое время все разговоры, разумеется, сводились исключительно к Фрэнку и Мод.

— Как ты думаешь, откуда у них столько денег? — вслух поинтересовалась я. Мойра заскочила ко мне на чашечку кофе перед началом рабочего дня.

— Удачные капиталовложения, — предположила Мойра, владелица местного салона красоты, задумчиво постукивая по столу безукоризненно наманикюренными пальчиками. — Как-то раз, когда я зашла, она проглядывала что-то такое у себя наверху. Мне показалось, договоры или облигации.

— Но чтобы вкладывать куда-то капиталы, надо их иметь! — возразила я. — И по личному опыту могу сказать: в подобной лавчонке не очень-то разбогатеешь.

— Вдруг у них дела шли лучше, чем у нас всех, — заметила Мойра. С ее стороны было очень благородно включить в этот круг еще и себя — ее салон-то как раз процветал.

По неким причинам мне очень хорошо запомнился тот день и то довольство судьбой, что я испытывала, оглядывая свой магазинчик. Впервые за долгое время я находилась в ладу с жизнью и все кругом меня радовало. Торговля, пусть и не слишком оживленная, шла вполне ровно. Мы с Сарой отлично сработались. Она оставляла все закупки на мое усмотрение, и я четыре раза в год подолгу путешествовала по любимым местам, а она, прирожденный бухгалтер, весьма эффективно заправляла магазинчиком. У нас даже появились свои постоянные покупатели, которые помогли нам продержаться в тяжелые времена.

Да и личная жизнь у меня, как ни странно, складывалась вполне приятно. Прожив чуть более года одна, я, к своему удивлению, поняла, что отнюдь не тягощусь одиночеством. Более того, мне оно нравилось — хотя порой приходилось бороться с искушением позвонить бывшему возлюбленному, мексиканскому археологу по имени Лукас Мэй, и попросить его вернуться.

Я часто встречалась с подругами, вроде Мойры, а раз в неделю, вечером, ездила в торонтский университет на лекции по тем или иным аспектам древней истории или языков — отчасти оттого, что это было связано с моим бизнесом, но преимущественно просто потому, что мне это было интересно. Я уже давным-давно поняла: склад ума у меня отнюдь не научный, но мне нравилось знать понемножку обо всем, а особенно — про те места, куда я регулярно езжу за покупками.

Кроме того, я опекала одну молодую мальтийскую пару, которая жила в Канаде, пока молодой человек, Энтони Фарруджиа, изучал архитектуру. Эти обязанности я делила со своим другом Робом Лучкой, сержантом канадской конной королевской полиции, с которым познакомилась на Мальте пару лет назад и продолжала общаться. Молодые Фарруджиа ютились в полуподвальной квартирке в доме, который Роб делил со своей дочерью Дженнифер и подругой Барбарой. Я время от времени заглядывала к Фарруджиа, раз в месяц звонила матери Энтони для отчета, а в свободное от разъездов время по воскресеньям обедала у Лучко в обществе самого Энтони, его жены Софии и Роба со всем его кланом. Жизнь текла своим чередом — пусть и не слишком волнующе, зато очень даже приятно.

— И что, по-твоему, теперь станется со всем барахлом Мод? — спросила Мойра, нарушив мерный ход моих мыслей.

— Этому австралийскому племянничку оно и даром не нужно, — встрял Алекс. — Дом выставляют на продажу, а все содержимое пустят с молотка. У «Молсворта-энд-Кокса», — уточнил он. «Молсворт-энд-Кокс» был известной, даже шикарной фирмой, проводящей аукционы.

— Ну, Алекс, если ты так говоришь, значит это чистая правда, — засмеялась Мойра. — Не знаю, как у тебя это получается, но ты знаешь все и всегда.

Как выяснилось, все, да не совсем. На доме появилась табличка «ПРОДАЕТСЯ», — и его почти тотчас же купил один из самых крупных местных домовладельцев. А очень скоро там уже вовсю шел ремонт для нового арендатора. Для кого именно — домовладелец не говорил. Намекнул лишь, что новый арендатор — человек выдающийся, незаурядный и самый что ни на есть респектабельный. Что, разумеется, ничуть не прояснило картину. Мы все тешили себя мыслью, что о нас можно сказать ровно то же самое. Как мы ни старались заглянуть в лавку, рассмотреть ничего не удавалось, так как все загораживали большие щиты. Даже Алекс Стюарт не сумел разнюхать, кто же такой этот таинственный арендатор.

А затем щиты были с большой помпой сняты, и магазинчик предстал перед нами во всей красе. Вывеска гласила: «КЛАЙВ СВЕЙН, ДИЗАЙНЕР, АНТИКВАР». Мой бывший муж, гнусная крыса, прямо через улицу — и прямым конкурентом мне!

С этого-то момента мой уютный мирок и начал трещать по швам.

— Господи, от некоторых мужчин ну никак не избавиться! Липнут, как грязь! — воскликнула Мойра.

— Какой кошмар! — простонала я. — Ведь я первая занялась антиквариатом. — Собственно, можно было обойтись и без объяснений, Мойра и так все знала, но мне было необходимо выговориться. — Единственная причина, по которой он влез в это дело — то, что мне хватило глупости, когда мы поженились, половину перевести на его имя. А когда мы разводились, он, дрянь этакая, требовал, чтобы я продала магазин и отдала ему деньги. Мне просто повезло, что удалось откупить все обратно напополам с Сарой. И что он теперь затеял! Прямо напротив меня!

Мойра сочувственно поцокала языком.

— Похоже, он умеет заставить женщину позаботиться о нем, любимом. Сперва ты его опекаешь. А когда ты его раскусила и выставила за дверь, он тотчас же завел себе новую подружку — как там ее зовут, Селеста? — которая, если честно, и купила ему этот магазин.

— Не думаю, дорогуша, чтобы он представлял для тебя хоть какую-то угрозу, — продолжала она. Мойра всех называла «дорогушами». — В конце концов, он ведь в жизни и дня не проработал по-настоящему, верно?

Чистая правда. Клайв был блестящим дизайнером, и вместе мы составляли чудесную пару. Однако не требовалось семи пядей во лбу, чтобы заметить: после того, как мы поженились и я в виде свадебного подарка перевела на него половину доли в магазине, он завел обыкновение полеживать день-деньской возле бассейна в отеле, глазея на молоденьких красоток в бикини, в то время как я гоняла на арендованном джипе по крутым горным дорогам, выискивая самых лучших резчиков по дереву, или до хрипоты спорила с таможенными агентами на каком-нибудь жарком и душном складе.

В техническом смысле Мойра была права. Клайв терпеть не мог работать. Зато он снова женился — на богатой женщине по имени Селеста, а у нее с избытком хватало денег, чтобы нанять людей, которые будут работать вместо него. Я постаралась отнестись к делу как можно спокойнее и заверила Сару, которая, верно, гадала, за какие грехи прошлой жизни оказалась в самом центре этой битвы гигантов, что появление Клайва не сулит нам никаких проблем.

Однако суровая правда все же состояла в том, что Клайв прекрасно умеет работать, — когда захочет. А уж в бракоразводных сражениях из него вышел крайне опасный противник. И лично я считала его еще какой угрозой, но дело не только в этом. Когда-то я любила его, двенадцать лет мы прожили вместе, и само его имя, начертанное элегантными золотыми буквами на противоположной стороне улицы, служило мне постоянным напоминанием о том, что я считала личной своей неудачей, — как будто крах нашего брака и гнусное поведение Клайва были исключительно моей виной. Я до смерти боялась неизбежной первой встречи и от страха безумно злилась на Клайва и на себя саму.

Конечно, я старалась делать хорошую мину при плохой игре и считала делом чести вести себя как ни в чем не бывало. Строила планы на предстоящую поездку в Индонезию и Таиланд, разбиралась с последними поставками из Мексики. Что до светской жизни, то мне оставались традиционные воскресные обеды у Роба — как обычно, в это время года мы с Софией и Дженнифер сидели и глядели, как Роб с Энтони готовят барбекю, а Барбара, бойкая блондиночка с задорным хвостиком на макушке и роскошной фигурой изображала из себя идеальную хозяйку (если на свете вообще существует такая вещь, как идеальная хозяйка), разнося изысканные закуски и зеленый салат, в котором я не могла определить ни одного ингредиента.

Кроме того, близилась распродажа имущества Мод на аукционе у «Молсворт-энд-Кокс». Решив сходить туда — посмотреть, не найдется ли там каких-нибудь вещиц для нашего магазина, а заодно купить что-нибудь на память о Мод с Фрэнком, — я попросила Алекса предупредить меня о времени проведения аукциона.

Алекс, как всегда, сделал больше, чем его просили, и раздобыл каталог выставленных на продажу вещей. Усевшись за стойкой, он внимательно изучал его, пока я обновляла выставку на витрине, стараясь не глядеть в сторону магазинчика Клайва.

— Так-так, что тут у нас? — доносилось до меня бормотание Алекса. — Эй, Лара, смотри-ка! Это то, что я думаю?

Я заглянула в каталог и улыбнулась.

— Кейп-Код! Отличная работа, Алекс, а то я, чего доброго, и не заметила бы.

— По-моему, Джин Ивс будет доволен, — отозвался он. — Ради такого случая тебе стоит прийти туда пораньше.

Под «таким случаем» подразумевался набор из шести бокалов прессованного стекла, датированных 1880 годом и произведенных на полуострове Кейп-Код. Их выставляли на аукцион в тот же день, что и вещи Мод. А Джин Ивс, о котором шла речь, был Джином Ивсом Лассондом, французским актером. Он приехал в Голливуд десять лет назад снимать фильм, да так и остался в Америке и купил ферму в штате Нью-Йорк. Я познакомилась с ним уже довольно давно, когда мы с Клайвом еще работали вместе, а Джин Ивс жил в городе и снимал тут свое кино.

Он влетел в лавку, выкликая Макклинток и Свейна, и сразу полюбил это место. В тот первый визит он купил очень красивое старинное зеркало и антикварный комод из тика, а я распорядилась доставить все это на его ферму. С тех пор он заскакивал к нам всякий раз, как бывал в городе, и почти всегда что-нибудь покупал. Один раз я продала ему большой обеденный стол из резного дуба, к которому прилагалось шестнадцать таких же стульев с восхитительно изукрашенными спинками и потертыми кожаными сиденьями.

В тот раз Джин Ивс еще пошутил, что не знает, что и делать с таким здоровенным столом, если у него всего пять старинных кубков с узором, которые он как раз начал собирать: производства Кейп-Код. Североамериканское прессованное стекло в мою специализацию не входит, но Ивс был очень уж хорошим клиентом и вообще милым человеком. Поэтому я навела кое-какие справки и выяснила, что формы для прессованного стекла регулярно перевозили через американо-канадскую границу, после чего искомый узор изготавливали на канадской стороне, на Барлингтонской стеклодувной фабрике.

Вооруженная этим знанием, я смогла купить такой бокал на распродаже имущества из одного поместья близ Торонто — и послала его Джину Ивсу с очередной его покупкой в виде маленького подарка от фирмы. Как я и предполагала, француз пришел в восторг. Бокал в подарок он принял, но твердо заявил, что если я найду еще, он за них заплатит. Потом мне удалось купить еще два бокала, а один он добыл самостоятельно. Вышло девять — недоставало еще семи штук. А здесь, на аукционе у «Молсворт-энд-Кокс», их выставлялось аж целых шесть. То-то Джин Ивс порадуется!

В день аукциона было сыро и жарко. Войдя в величественное прохладное здание, я испытала одновременно и облечение, и дрожь волнующего предчувствия. Я редко бываю на аукционах — большинство покупок мы делаем прямо у мастеров или же у агентов и посредников, разбросанных по всему миру. Но ничто так не наполняет кровь адреналином и не вызывает в нас дух состязания, как атмосфера аукциона.

Молсворт с Коксом придают этому соревнованию налет старомодной великосветскости и утонченности. Старинная английская компания, основанная почти сто пятьдесят лет назад, когда сокровища из дальних пределов Империи хлынули в Лондон, она гордо демонстрирует всему свету герб поставщика товаров ко двору Ее Величества Королевы и парочке особ королевской крови рангом помельче. Несколько лет назад компания основала филиалы в Америке и выстроила дома аукционов в Нью-Йорке, Далласе и Торонто. Торонтское отделение расположено на Кинг-стрит, всего в двух кварталах от высокого здания банка — того самого, где хранятся многие товары из запасов Молсворта и Кокса. Всевозможные антикварные редкости украшают собой немало складов в этих современных соборах, где безраздельно правит мамона.

Фасад здания с виду настолько непримечателен, что вы непременно прошли бы мимо, когда б не стильная бронзовая табличка над столь же элегантной дверью, своей изысканностью намекающей на то, что таится за ней.

Внутри же филиала еще витает тщательно сохраняемый дух Британской империи. Он неизменно напоминает мне о том, каким, наверное, был Британский клуб в Индии во времена британского владычества: всюду пальмовые листья; огромные окна, наглухо зашторенные для зашиты от солнца и зноя; блеск полированной меди; черное дерево; потертые кожаные кресла; крепкий черный чай, не иначе как «Ассам», в просвечивающих чашечках китайского фарфора на медных подносах; висящий в воздухе аромат дорогих сигар.

Посетители звонили в колокольчик, войдя же, оказывались в выставочных залах — по два с каждой стороны от центрального холла. Выкрашенные темно-зеленой краской стены, восточные ковры на полу. Как всегда на аукционе, я быстро оглядела помещение, высматривая, нет ли чего интересного помимо того, за чем я, собственно, пришла. Вещи Мод лежали с правой стороны, и я мысленно приметила пару серебряных рамочек для себя и три пары старинных медных подсвечников для магазина.

Бокалы лежали во второй комнате, и я как можно быстрее осмотрела их. В наши дни прессованное стекло весьма ценится среди коллекционеров и при нынешних ценах подделки просто неизбежны. Впрочем, на мой взгляд, с этими бокалами все было в порядке и, безусловно, на них имелся сертификат подлинности. Стартовая цена равнялась ста семидесяти пяти долларам, что меня вполне устраивало: Джин Ивс готов был заплатить примерно по пятидесяти долларов за штуку, что оставляло некоторое пространство для маневров.

Следуя обычной своей стратегии, я почти не задерживалась возле предметов, которые хотела купить, и, изобразив полнейшее безразличие, переходила в другую часть комнаты, где и разглядывала со всей старательностью какой-нибудь напрочь ненужный хлам — в данном случае, сервиз китайского фарфора с безупречной родословной: когда-то этот сервиз принадлежал какому-то герцогу и был куплен специально по поводу визита в герцогский замок ни больше ни меньше, как королевы Виктории. Сама не знаю, чего я надеялась добиться этакими детскими уловками — едва ли кто-нибудь начал охотиться за той или иной вещицей лишь потому, что я долго ее рассматривала. Должно быть, я делала это из чистого суеверия.

У «Молсворт-энд-Кокс» участник аукциона должен зарегистрироваться и доказать свою платежеспособность. Пройдя сие испытание, ты получаешь номер и табличку с ним. У господ «М-энд-К» можешь не вопить во всю глотку — чтобы сделать заявку, тебе только и требуется, что поднять табличку, — если надо, предварительно написав на ней сумму. Исключительно сдержанная и утонченная процедура.

Я уселась одной из первых, по своему обыкновению заняв место в одном из задних рядов, и принялась наблюдать, как рассаживаются остальные. Классический набор завсегдатаев: дюжина торговых агентов, двоих или троих из которых я знала по именам, а остальных хотя бы в лицо. Я слегка приуныла, увидев Шарон Стил, — она работала с антикварным магазином на Западной Квин-стрит, который специализировался на старинном стекле, а потому могла тоже заинтересоваться бокалами. Еще было несколько дилетантов-любителей, один-два арабских бизнесмена и несколько богатых китайцев. Еще я заметила Эрни, пожилого джентльмена, неизменно присутствующего на любом аукционе в окрестностях, но на моей памяти еще ни разу ничего не купившего.

Один из участников аукциона, правда, выделялся из общих рядов. К тому же я его никогда прежде не видела — что само по себе еще ни о чем не говорило. Я и заметила-то его только потому, что он, казалось, чувствует себя как-то не в своей тарелке. Среднего роста, средней комплекции, смуглый, темноволосый. Манжеты и воротник у него слегка пообтрепались, костюм был чуть-чуть поношен. Ничего особенного, в любом другом месте все выглядело бы вполне нормально — но только не здесь. Держался он нервно и как-то даже воровато — руки не вынимал из карманов, глазами так и рыскал по залу и время от времени быстро облизывал губы. По дурацкой привычке награждать незнакомых мне людей кличками я тут же окрестила его Ящером.

Почему-то мне казалось, что к началу аукциона Ящер уйдет, но он не ушел. Более того, он явно и проверку прошел: у него имелась табличка под номером девять. Уселся он в нескольких рядах впереди меня, справа.

Зеркала и подсвечники Мод шли в списке третьим и четвертым пунктами, а бокалы — десятым. Первые несколько предметов ушли очень быстро, но у меня практически не оказалось конкурентов на желанные вещицы, и я получила их за вполне приемлемую сумму. Теперь оставалось ждать бокалов. Шарон Стил участия в торгах еще не принимала, так что я заключила, что и она поджидает того же. На счастье, она была довольно консервативным покупателем, так что, по моим прикидкам, у меня имелся вполне реальный шанс на победу.

Шарон выступала под восемнадцатым номером. Я под двадцать третьим. Когда дошло дело до бокалов, сперва поднялось довольно много табличек, однако к тому времени, как цена взлетела до двухсот тридцати долларов, остались только мы с ней. Аукционист метался между нами, пока мы не добрались до трехсот долларов — ставки Шарон. Предел Джина Ивса — но я все-таки подняла цену до трехсот десяти, надеясь, что на том все и закончится. Но номер не прошел. Похоже, Шарон тоже решила купить бокалы во что бы то ни стало. Я лихорадочно прикидывала, сколько готова потерять на сделке. Джин Ивс был отличным — нет, даже великолепным клиентом, а торговля в лавке последнее время шла вполне неплохо. Но и при таких раскладах богатство нам с Сарой все равно не светило.

Недаром же пословица говорит: кто медлит, тот и проигрывает.

Цена достигла четырехсот долларов, и я на несколько секунд струхнула. И тут — к нашему с Шарон обоюдному изумлению — кто-то из задних рядов поднял табличку с надбавкой до четырехсот пятидесяти и молоток с грохотом опустился.

— Продано номеру тридцать первому, — объявил аукционист.

Я сидела, глотая разочарование, когда за спиной вдруг раздался до боли знакомый дружелюбный голос:

— Думаю, Джину Ивсу эти бокалы понравятся. А ты как считаешь?

Клайв! Я вихрем развернулась. Бывший муж сидел прямо у меня за спиной, на губах его блуждала самодовольная улыбочка. Он был в крайне элегантном костюме, возможно, от Армани — помнится, я еще подумала, что Мойра наверняка бы знала, — в модных очках и стильно подстрижен.

— Какого черта ты это сделал? — прошипела я.

Он небрежно поглаживал усики. Когда-то жест этот очень мне нравился, теперь же — просто бесил.

— Что — это? — с самым невинным видом спросил Клайв. — Просто подумал, не купить ли мне бокальчики для Джина Ивса. Боялся, что Шарон их перехватит, вот и надбавил побольше.

— Да ты вовсе не о Джине Ивсе заботился! Ты сделал это по той же причине, по какой открыл магазин напротив моего, — прошипела я, болезненно осознавая, что соседи начинают на нас коситься. Но сдерживаться я уже не могла. — Ты сделал это назло! Но зачем? Я ведь оставила тебе половину денег за магазин. Да и у Селесты, как вижу, довольно средств, чтобы ты ни в чем себе не отказывал.

— Дорогая моя, но ведь дело не в деньгах. Мне всегда требовалась возможность творческого самовыражения.

— Ну да, конечно! Я тебе не дорогая!

Вскочив с места, я решительно зашагала к выходу, перешагивая через ноги сидящих. Глаза мне жгли слезы ярости, и я что есть сил старалась загнать их назад. Тем временем уже выставили очередной лот. Торги продолжались. У самого выхода я вдруг заметила, что кто-то прячется — действительно прячется, иного слова тут не подберешь, — за кадкой с пальмой. Вот странно! Я и представить не могла, что он тут делает. Номера у него не было, и выглядел он еще неуместнее Ящера: дерганный тип весь в черном, глаз не сводящий с того, что происходит в зале. Должно быть, проходя мимо его укрытия, я невольно отвлекла его от торгов. Он вдруг обернулся и пристально уставился на меня. Я чуть не вскрикнула. Глаза у него оказались жгучие, черные, глубоко посаженные, а руки с тыльной стороны заросли черными волосами. Сама не могу объяснить, почему, но его манера отставлять руки от тела, точно клешни, напомнила мне краба или даже черного паука, причем преядовитого. На несколько мгновений глаза наши встретились, а затем он снова отвернулся.

Невольно заинтригованная, я тоже остановилась взглянуть, что там происходит. Торги вновь оживились, два участника — Клайв и Ящер — ожесточенно сражались за очередной лот.

Предметом, вызвавшим такое оживление, оказалась коробка со всякими мелочами, невостребованная на таможне и потому выставленная на распродажу. Я успела мельком взглянуть на нее еще до начала аукциона, но особого внимания не обратила, а сейчас, торопясь уйти, не слышала описания. По моим смутным воспоминаниям, там было полно всякого хлама и, может, пара-другая интересных вещиц, хоть и ничего такого, что бы мне захотелось купить.

Но я знала, что именно там так привлекло Клайва: маленький резной ароматический флакончик из нефрита. Одной из страстей моего экс-супруга было коллекционирование и, если считать по десятибалльной шкале, ароматические флакончики удостоились бы примерно девяти с половиной баллов. Он собрал уже весьма внушительную коллекцию, которая в свое время гордо красовалась у нас в гостиной на полочке за стеклянным кофейным столиком. Иногда мне удавалось дарить Клайву новые экземпляры на Рождество или день рождения — и он всегда особенно радовался таким подаркам.

Тем временем страсти на аукционе накалялись. Ящер бросал на Клайва отчаянные взгляды, но всякий раз исправно набавлял цену, которая росла прямо с фантастической скоростью. Клайв подался вперед, а Ящер отирал пот со лба, до того ему хотелось заполучить эту коробку. Однако уже стало ясно, что у Клайва еще есть резервы, а у Ящера нет.

И вот, когда молоток аукциониста уже готов был опуститься, возвещая победу Клайва, мой торжествующий экс-супруг расслабился и, склонившись к хорошенькой молодой соседке, начал нашептывать ей что-то на ухо.

В этот-то миг меня и осенило. Я отплатила Клайву его же монетой. Вскинула табличку и, не успел он опомниться, вдруг оказалась гордой владелицей коробки со всяким хламом, которая стоила, к вящему моему ужасу, девятьсот девяносто долларов. Удивительно злобная выходка — не говоря уж о том, что опрометчивая, ребячья и даже глупая.

Как выяснилось позднее, худшей ошибки я в своей жизни еще не совершала.


Пролог | Воин мочика | cледующая глава







Loading...