home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



ИГОЛКИ И НИТКА

В октябре, когда вязы растеряли все листья, а дубы вдруг все разом пожелтели, мыши, жившие в высокой траве за рекой, начали приходить в дом в поисках убежища. Девочки из «Святой Анны» часто обнаруживали их свернувшимися клубочком в ящиках шкафов или устроившимися в туфлях, оставленных под кроватью. Осы тоже прилетали в поисках тепла, было слышно, как они гудят в дуплах деревьев и внутри заборных столбов. Лес казался кружевным от зарослей куманики, которой прежде не было видно из-за зеленой листвы, дождь, если начинался, лил как из ведра. Было то время года, когда люди пребывают в тоскливом настроении, их донимают головные боли и ощущение несчастья. Сырыми утрами электрические приборы начинали бастовать. Машины не желали заводиться, пылесосы выплевывали пыль обратно, кофеварки булькали, а затем умолкали навсегда. В первую неделю месяца толпы народу в «Селене» выстраивались в очередь в ранние промозглые часы, чтобы заказать кофе на вынос, нервы у всех были напряжены до предела, и не было ничего удивительного в том, что завязывались потасовки между кем-нибудь из нормальных посетителей, терпеливо стоящих в очереди, и каким-нибудь несносным сорвиголовой вроде Тедди Хамфри, бывшая жена которого, Никки, была достаточно благоразумна и даже во времена их супружества никогда не заговаривала с ним, раньше чем он выпьет утренний кофе, особенно в темные октябрьские дни.

Однажды холодным вечером, когда лебеди на реке быстро работали лапами, чтобы вода под ними не затянулась льдом, Бетси отправились с Эриком на ужин в гостиницу «Хаддан-инн». Вечер задумывался как особенное событие и некоторое время так и шел. Они заказали ягненка и картофельное пюре, но посреди трапезы Бетси обнаружила, что просто не может есть, она извинилась и вышла на улицу глотнуть свежего воздуха. Стоя в одиночестве на крыльце гостиницы, она смотрела на Мейн-стрит, белые дома которой в догорающем свете постепенно приобретали лавандовый оттенок. Вечер был великолепный, птица-пересмешник сидела на столбе ограды и пела удивительные песни — собственные или подслушанные, не имело значения, мелодия была чудесна. Стоя на крыльце, Бетси невольно думала о том, что та давняя гроза, когда молнии гоняли людей по лугам и полям, сумела ударить и по ней, хотя она и сидела в безопасности дома. Некоторые чувства были выжжены из нее, и она никогда не сожалела об этом. Совершенно точно, у нее имелись все составляющие, чтобы ощущать себя счастливой. Чего еще ей желать, как не мужчины, на которого она сможет положиться, постоянной работы и предопределенного будущего? Почему же она ощущает такое напряжение, словно начала эту свою новую жизнь из страха, а не по собственному желанию?

По счастью, к тому времени, когда Бетси вернулась к столу, чтобы заказать малиновый бисквит и капуччино, в голове у нее прояснилось. Эта гостиница — то место, где у нее в июне состоится свадьба, а это блюда, которые будут подавать на праздничном ужине, бокалы, из которых будут пить за их счастье.

— Хорошо, что мы устраиваем торжество здесь, — сказала она Эрику, когда они уходили, но в ее голосе не было достаточной убежденности.

— Здесь не слишком скучно?

— Здесь очень по-хаддански, — ответила Бетси, и они оба засмеялись, потому что от этого слова веяло ощущением порядка и предсказуемости.

Несмотря на традиционность, гостиница была самым милым местом в городке. Номера уже были заказаны для гостей из других городов, а мать Эрика, придирчивая дама, страдающая от болей в спине, попросила найти ей самый жесткий матрас. Бетси заходила в гостиницу всего день назад, чтобы опробовать кровати, и отыскала идеально подходящую в номере на втором этаже, матрас там был такой жесткий, что, если уронить на него яйцо, оно наверняка разбилось бы.

— Как бы мне хотелось остаться здесь прямо сегодня, — сказал Эрик Бетси, когда они шли обратно в школу.

— Давай так и сделаем. Мы можем удрать после полуночи и вернуться в гостиницу. Никто не узнает. — Бетси вела палкой по металлической ограде миссис Джереми, пока вдруг не загорелся свет на крыльце. Она выбросила палку, когда миссис Джереми выглянула из выстроенного эркером окна, на ее худом лице застыло раздражение. — Ученики все время удирают. Почему бы и нам не сбежать?

К этому времени Бетси уже понимала, отчего комнаты с пожарными выходами пользуются в «Святой Анне» таким спросом; эта светловолосая девочка, Карлин, просто мастерски спускается по металлическим ступенькам после отбоя, не производя ни малейшего шума.

— Предполагается, что мы должны подавать им пример, — напомнил Эрик.

Бетси внимательно посмотрела на него, чтобы понять, не шутит ли он, но нет, на его красивом серьезном лице отражалась только тревога. Он не из тех людей, кто легкомысленно относится к своим обязанностям, и на самом деле было очень кстати, что Бетси вернулась этим вечером. Придя с ужина, она обнаружила не меньше двадцати столпившихся в темной общей комнате девчонок, которые не знали, что делать. В «Святой Анне» постоянно вылетали пробки, и никто, за исключением Морин Браун с ее запасом свечей, не знал, как с этим бороться. Сразу же по приходе Бетси отправилась на квартиру к Элен Дэвис, где оказалось, что старшая воспитательница, вместо того чтобы спешить на помощь, распивает чай в комнате, освещенной сверхмощным карманным фонариком, будто бы благополучие воспитанниц было последней вещью на свете, которая ее касалась.

Через несколько дней произошел второй случай, который Элен Дэвис предпочла проигнорировать. Соседку Карлин Линдер, Эми Эллиот, клюнул вьюрок, который умудрился залететь в дом; он порхал над кроватями девочек, бился о стены и потолок. Говорят, ужасное несчастье постигает каждого, кого клюнет вьюрок, особенно скверно, если пострадавшая попытается убить напавшую птицу, а именно это Эми и сделала. Она с грохотом опустила том «Древней истории» на вьюрка, мгновенно размозжив ему голову и спинной хребет. Прошли какие-то минуты, и нога Эми распухла и почернела. Позвонили ее родителям в Нью-Джерси, принесли обезболивающее, достали пакеты со льдом. И где же была Элен Дэвис, пока Бетси как безумная носилась по дому, сопровождала Эми в Гамильтон в приемный покой, а потом как можно осторожнее везла обратно по разбитым дорогам Хаддана? Элен спокойно вернулась к своему чтению; если она и слышала, как подруга вьюрка бьется в окно, то не обращала на это внимания, да и звук совершенно затих, как только она выпустила своего кота на вечернюю прогулку.

— Разве мы не должны нести ответственность? Разве мы не обязаны им помогать? — спрашивала Бетси у Элен тем же вечером. — Разве не в этом состоит наша работа?

Заботиться об Эми оказалось настоящим испытанием, та вопила всю дорогу до больницы, перепуганная тем, что из-за птичьего укуса может лишиться ноги, хотя в конечном итоге все, что потребовалось, — антибиотики и постельный режим. В этот вечер Бетси пришлось еще немало потрудиться, потому что по возвращении в «Святую Анну» она была вынуждена копать могилку для маленького убитого вьюрка, который теперь покоился под можжевельником. Когда она постучала в дверь Элен, руки у нее были испачканы землей, а лицо посинело от холода. Наверное, Элен Дэвис посочувствовала молодой женщине из-за ее растерзанного вида.

— Они уже большие девочки, дорогуша. Им пора самим чему-нибудь научиться, разве я не права? Наша работа состоит в том, чтобы помогать им взрослеть, но не нянчиться с ними. Так они скоро сядут вам на шею. — Несмотря на твердое убеждение Элен никогда ничего не одобрять, она поймала себя на том, что ей нравится Бетси. — Такие школы, как Хаддан-скул, высосут тебя досуха, если поддаться им, и подростки сделают то же самое.

В воздухе Хаддан-скул витало что-то такое, в чем следовало хорошенько разобраться. Бетси заметила, что некоторые ученицы, находящиеся на ее попечении, становятся все более неуправляемыми. Все больше девчонок вылезали из окон по ночам, вместо того чтобы спать в своей постели, а некоторые выказывали настолько явное пренебрежение к правилам, что Бетси заставляла их убирать места общего пользования в наказание за хождение по ночам и безответственное поведение. Вообще-то у такого скверного поведения имелась причина: девушки из «Святой Анны» чаще всего влюблялись именно в октябре. Каждый год, с первого дня месяца по последний, романы обрушивались шквалом, безоглядные влюбленности с первого взгляда протекали с такой интенсивностью, что можно было подумать, будто никто на свете до сих пор ни разу не влюблялся. Подобная любовь была заразна, она распространялась так же, как корь или грипп. Парочки гуляли до утра, чтобы в итоге оказаться застуканными в ангаре для каноэ в объятиях друг друга. Девушки переставали есть и спать, они целовались со своими кавалерами так, что синели губы, а потом засыпали на занятиях, грезя наяву и тем временем заваливая контрольные и экзамены.

Влюбленные девушки часто проявляли странные вкусы в еде, их тянуло то на маринованные огурцы, то на тыквенный пирог, некоторые были совершенно уверены, что во имя любви можно совершать самые дикие поступки. Например, Морин Браун ни капельки не смутилась, когда Бетси обнаружила мальчика из «Мелового дома», который прятался под ее неубранной кроватью. Всегда находились особы, испытывающие столь неуемную страсть, что поворачивались спиной к доводам разума и добрым советам, забывая обо всем, кроме своей любви. Да что там, даже Элен Дэвис стала однажды легкой добычей любви. Теперь народ в школе утверждал, будто мисс Дэвис настолько холодна, что от одного прикосновения ее руки может заледенеть вода в стакане, но дело не всегда обстояло таким образом. Когда она работала в Хаддан-скул первый год, ей было двадцать четыре, октябрь стоял особенно упоительный, и Элен каждую ночь металась по коридору, пока в ковре от ее хождений не протопталась дорожка. Она влюбилась в доктора Хоува, задолго до того, как он стал звать ее по имени. В тот октябрь луна была оранжевая, она ярко сияла, и, наверное, ее сияние слепило глаза, потому что Элен предпочитала не замечать того факта, что доктор Хоув уже женат. Если бы Элен как следует подумала, то остереглась бы, но не успел месяц подойти к концу, как она уже согласилась встретиться с доктором ночью у него в кабинете, и ей не хватило ума понять, что она не первая и не последняя женщина, согласившаяся на это.

Застенчивую Элен, всегда такую серьезную и сдержанную, теперь снедали желания. Находясь в плену у страсти, Элен воспринимала жену доктора Хоува просто некой рыжеволосой женщиной, которая возится в саду, всего-навсего камнем преткновения на пути собственной решимости завоевать мужчину, которого она любит. Всю зиму напролет Элен не замечала Анни Хоув, она не поднимала глаз, когда они сталкивались на дорожках, и по этой причине Элен была в числе тех, кто в последнюю очередь узнал, что Анни весной ждет ребенка, хотя даже это не могло удержать доктора Хоува от его хождений налево.

Элен совершенно не обращала внимания на Анни до одного мартовского дня, когда та обстригла все розовые кусты. Случилось так, что после обеда Элен шла из библиотеки, неся полдюжины книг, когда заметила миссис Хоув, сидящую на корточках с ножницами из садового чулана в руках. Анни уже обошла большую часть территории, побеги и ветки лежали повсюду, будто над школой прошел смерч, оставивший лишь шипы да куски черной коры. Анни была высокой женщиной и в беременности даже еще более красивой. У нее были огненно-рыжие волосы, шелковистая кожа, бледная, словно светящаяся. Однако с ножницами в руках эта женщина казалась опасной, Элен остановилась, застыла на месте, пока Анни срезала голые плети вьющихся коричных роз, посаженных вдоль библиотеки. Элен была просто молоденькой глупенькой девушкой, которая наблюдала нечто такое, чего ни по своим способностям, ни по жизненному опыту была не в силах понять, но даже она была в состоянии разглядеть, что столкнулась лицом к лицу с воплощенным страданием. Стоя под плакучим буком и опасаясь за свою жизнь, Элен в первый раз осознала, что на самом деле является виновной стороной.

Но что касается Анни, она совершенно не интересовалась Элен. Слишком поглощенная своим занятием, она не замечала вообще никого. В тот день не было ветра, и в воздухе ощущался мощный аромат клевера, когда Анни перешла к душистым белоснежным розам, растущим под зданием столовой, состригая каждую ветвь с таким тщанием, будто хотела лишить кусты цветов навсегда. Она вроде бы не замечала, что ее руки покрылись царапинами и ранами, пока она обходила здание по периметру, продвигаясь в сторону спального корпуса для девочек. Там находилась зеленая беседка, которую Анни доверила возвести обслуживающему персоналу, и росли «Полярные» розы, за которыми она ухаживала уже десять лет, и до этого дня без всякого успеха. Потому что в тот сырой мартовский день дюжина белых роз распустилась, на несколько месяцев опередив сроки, и каждый цветок мерцал холодным серебристым светом. Анни принялась подстригать ветки, но была недостаточно осторожна: прежде чем осознала, что делает, она срезала кончик безымянного пальца. В тот же миг ручьем полилась кровь. Хотя Элен вздрогнула, сама Анни даже не вскрикнула, вместо этого она потянулась к одной из состриженных роз. Не обращая внимания на шипы, она прижала к себе цветок, и кровь закапала на лепестки. Если Элен не померещилось, Анни улыбалась, держа в руке цветок, который начал из белого превращаться в алый.

Здесь, на лужайке, обнаружили свою хозяйку лебеди, они ринулись к ней, гогоча от волнения и взъерошивая перья. Их стремительное появление, кажется, вывело Анни из задумчивости, она увидела, что сотворила, будто была лунатиком, который понятия не имел, каким образом забрел так далеко. Из пальца шла кровь, все сильнее и сильнее. Роза уже настолько пропиталась кровью, что начала рассыпаться у нее в ладонях, и Анни принялась аккуратно складывать ее снова, один багровый лепесток за другим. К тому времени о несчастном случае с миссис Хоув знала уже вся школа. Одна из жен преподавателей кинулась в полицию, она бежала всю дорогу до участка, опасаясь за жизнь Анни. Двое из троих полицейских, служивших в участке Хаддана, были уже пенсионного возраста, поэтому бежать в школу выпало Райту Грею, молодому лейтенанту.

Анни знала Райта всю свою жизнь. Детьми они вместе учились и проходили весь путь до Гамильтона, они вместе купались в пруду Шестой Заповеди знойными летними днями. И теперь, когда Райт вежливо попросил Анни отправиться с ним в больницу в Гамильтон, она послушалась его. Все последующие годы Элен хорошо помнила, как бережно Райт помогал Анни подняться с травы, ей врезались в память его голубые глаза и встревоженный взгляд, когда Анни настояла, чтобы он завязал носовым платком не ее пораненную руку, а окровавленную белую розу.

Анни вернулась из больницы меньше чем через неделю, но выглядела она совершенно иначе. Теперь она заплетала рыжие волосы в одну косу, как часто делают женщины, носящие траур. Она как-то отяжелела и передвигалась медленнее; если с ней заговаривали, казалась озадаченной, словно лишилась способности понимать даже самые простые фразы. Может быть, это происходило потому, что она действительно поверила, будто бы муж отпустит ее, если она превратит белую розу в алую, но он только засмеялся, когда она развязала носовой платок, позаимствованный у старого школьного друга. К тому времени алый цвет превратился в черный, а лепестки высохшей розы рассыпались в прах. Анни Хоув с тем же успехом могла бы протянуть мужу горсть золы, а не розу, пропитанную собственной кровью.

Что же касается Элен, она больше не могла притворяться, будто бы доктор Хоув принадлежит ей, не могла не обращать внимания на тот факт, что он скоро станет отцом. Теперь, когда он целовал ее, Элен думала только о рыжих волосах Анни. Когда он расстегивал пуговицы ее платья, она слышала крик лебедей. Она всячески старалась избегать встреч с ним до одного утра, когда небо было все еще темное, а девочки мирно спали в своих постелях. Вот тогда Элен услышала топот на лестнице. Она накинула халат и подошла к двери, подозревая, что кому-то из ее воспитанниц нужна помощь, но вместо этого обнаружила в коридоре доктора Хоува.

Элен моргала, застыв на пороге. Разве он может стоять здесь сейчас? Наверное, она с помощью какого-то фокуса извлекла его из воздуха, и, может быть, ей удастся так же запросто отправить его обратно. Но нет, доктор Хоув стоял перед ней во плоти, Элен понимала это по весу его руки, лежавшей у нее на плече.

— Закрой дверь, — сказал доктор Хоув.

То ли из-за серьезности его тона, то ли из-за того, что был столь ранний час, Элен так и сделала, а потом всю оставшуюся жизнь мучилась вопросом, что случилось бы, не послушайся она его. По крайней мере, тогда она знала бы правду.

Прошло несколько часов, и две четырнадцатилетние девочки обнаружили Анни на чердаке. Их крики перебудили всех в доме и так перепугали кроликов в зарослях, что зверьки, подчиняясь инстинкту, бросились наутек, как безумные помчались через зеленую лужайку при свете дня, где их и переловили краснохвостые ястребы, которые сидели на буках, дожидаясь как раз такого момента паники. Анни повесилась на поясе от пальто Элен, оставленном на крючке в коридоре рядом с задней дверью. Пальто, только что купленное в «Лорд-энд-Тэйлор», стоило гораздо больше того, что могла себе позволить Элен, но это не помешало ей тем же вечером бросить его в мусорный бак за библиотекой.

Поскольку Анни Хоув сама лишила себя жизни, отпевания и торжественных похорон не было ни на кладбище Хаддан-скул, ни на кладбище за городской ратушей. Недели спустя в корпусе, где она умерла, пахло розами, хотя погода стояла гнетущая и никакие цветы не цвели. Запах ощущался на лестнице, и в подвале, и в каждой комнате. У одних девочек начались мигрени, вызванные этим ароматом, у других разболелись животы, некоторые разражались слезами по малейшему поводу, будь то оскорбление или несбывшиеся надежды. Даже когда окна были закрыты и двери заперты, аромат оставался, как будто розы прорастали через дощатые полы слишком жарко натопленных коридоров. Наверху, на чердаке, аромат стоял особенно сильный, и когда несколько девочек пробрались туда, чтобы осмотреть место трагедии, они упали без чувств, их пришлось сносить вниз по лестнице, и они пролежали в постелях целую неделю, прежде чем начали приходить в себя.

Только Элен Дэвис оказалась невосприимчивой к аромату. Когда она проходила через спальный корпус, она ощущала только запах мыла, резкий запах крема для обуви, насыщенный аромат фиалковой туалетной воды. Элен приближала лицо к занавескам и коврам, она поднималась на чердак и втягивала носом воздух, отчаянно стараясь уловить запах роз, но так и не смогла, ни в доме, ни где-либо еще. Даже теперь, когда Элен приближалась к обычному розовому кусту в городе, скажем, к «Вельвет фрагранс», темно-бордовые цветки которого источали такой сильный аромат, что слетались пчелы со всего округа, Элен не могла почувствовать ровным счетом ничего. Она ходила мимо знаменитых дамасских роз Луизы Джереми, славившихся своим лимонным ароматом, и, вдыхая, не ощущала ничего, кроме запаха стриженой травы и чистого деревенского воздуха.

В память о нерожденном ребенке Хоувов на кладбище Хаддан-скул был установлен маленький каменный ягненок, и некоторые женщины из городка до сих пор вешали на шею статуи цветочные гирлянды в надежде излечиться от болезни или защитить своих сыновей и дочерей. И что невозможного в подобных чудесах? По сей день аромат роз периодически наполнял «Святую Анну», когда никакие цветы не цвели, но его ощущали только самые восприимчивые, легко возбудимые девушки. Эми Эллиот, например, у которой была аллергия на розы, пришлось отправить к врачу в Гамильтон после того, как она переехала в «Святую Анну», и ей прописали ингаляции и инъекции кортизона. Несколько девочек, живущих наверху, включая Морин Браун и Пегги Энтони, решили отыскать причину, по которой у них на руках появились волдыри в форме розовых бутонов. Они опустошили письменные столы и вытряхнули содержимое тумбочек, но в итоге нашли только обрывки старой веревки и крошки от тостов, оставленные мышами.

Старые дома всегда полны недостатков: тут и радиаторы, которые грохочут, и неожиданно возникающие запахи, — но есть у них и свои положительные стороны. Например, «Святая Анна» была удивительно укромным местом, толстые оштукатуренные стены сводили к минимуму любой шум. На первом этаже можно было устроить вечеринку, а до живущих наверху девочек не долетело бы ни звука благодаря хорошей звукоизоляции и тяжелым дубовым дверям. Всего несколько человек знали, что Карлин Линдер часто уходит по ночам, еще меньше знали, что Пегги Энтони копается в своем чемодане, выискивая шоколадные батончики, и совсем единицы были в курсе того, что Морин Браун сменила нескольких ухажеров, которые тайно ночевали у нее. Это был как раз тот уровень приватности, который позволял Элен Дэвис хранить в тайне свою болезнь последние два года. Она страдала от острой сердечной недостаточности, и хотя ее лечащие врачи в Бостоне сделали все, что могли, провели во время летних каникул операцию, а затем назначили медикаментозное лечение, состояние Элен все ухудшалось. Ее сердце, ослабленное перенесенной в детстве ревматической лихорадкой, перекачивало слишком мало крови, легкие были перегружены работой, и она кашляла все ночи напролет.

Наконец доктора признали, что больше ничего не могут поделать. В свете этого окончательного диагноза нить жизни Элен размоталась, будто бы она сама была не больше чем катушка, и телесно, и духовно. Во всем Хаддане единственным, кто знал о ее болезни, был Пит Байерс, фармацевт, но она ни разу не обсуждала с ним состояние своего здоровья. Пит просто отпускал лекарства по рецептам и говорил о погоде, задумчивое выражение его лица никогда не менялось, неважно, страдал ли покупатель от рака или от солнечных ожогов. Хотя Пит ни разу этого не выказал, он заметил, как ослабела Элен. В последний раз, когда приходила за своими лекарствами, она была такой изможденной, что Пит запер аптеку и отвез мисс Дэвис обратно в школу.

Через некоторое время Элен уже требовалось прилагать усилия, чтобы надеть туфли или расстегнуть блузку, было очень непросто наполнить птичью кормушку или поставить на пол миску со сливками для кота. На прошлой неделе произошел особенно унизительный случай: Элен обнаружила, что не может забрать сумку с книгами после занятий, ей просто не по силам поднять такой груз. Она продолжала сидеть за столом, скорбно наблюдая, как пустеет класс, и проклиная свое изношенное сердце. Она с завистью наблюдала, как мальчишки и девчонки тащат за плечами тяжеленные рюкзаки, будто бы те набиты перьями или соломой. Разве они могут хотя бы представить, каково это, когда каждый предмет превращается вдруг в камень? Если положить камень на ладонь мальчишке, он зашвырнет его за реку. Если дать камень девчонке, она раскрошит его каблуком туфли, а затем нанижет осколки на нитку, будто это бриллианты или жемчуг. Но для Элен камень был только камень и ничего больше, каждая книга на столе, каждый карандаш и ручка, облака, небо, ее собственные кости — все вокруг превратилось для нее в камень.

Бетси Чейз, возможно, оставалась бы в числе тех, кто даже не подозревал, что с Элен творится неладное, если бы та не пригласила ее на чашку чая. Это приглашение было сделано под влиянием минутного настроения, в неудачной попытке проявить цивилизованность, и сейчас же привело к плачевным последствиям. Дожидаясь в гостиной, Бетси слышала, как свистит оставленный без внимания чайник, и, поскольку мисс Дэвис так и не сняла его, она заволновалась. Бетси вошла в кухню, где обнаружила за столом Элен, которая сидела, не в силах подняться со стула. В самой кухне царил жуткий беспорядок, на полу валялись кипы газет, в раковине стояла немытая посуда. Несмотря на то что кот мисс Дэвис проводил дни дома, мыши резвились повсюду, они бегали по шкафам и буфетам, неустрашимые, словно волки. В холодильнике было пусто, уже долгое время мисс Дэвис не ела ничего, кроме хлеба с маслом. После того как она пригласила Бетси войти и поставила воду, она поняла, что чаю у нее нет. И поделом ей, раз она была такой дурой, что решила, будто может звать гостей; от компании, как скажет вам любой, кто не лишен здравого смысла, всегда одни проблемы.

— Ничего страшного, — сказала Элен, увидев обеспокоенное лицо Бетси.

Оно выражало жалость, самое последнее, в чем нуждалась Элен.

Бетси подошла выключить чайник и в этот миг вспомнила о Карлин Линдер, симпатичной девочке, которая почти всегда одевалась в одно и то же и по выходным никогда не выходила в город с остальными.

— Мне кажется, вам требуется помощь по хозяйству, и я знаю человека, который отлично подойдет. Девочке нужны деньги, а вам необходима пара сильных рук.

— Самое последнее, что мне нужно, — это помощь.

У Элен кружилась голова, но ей удалось заставить голос звучать почти так же колко, как обычно.

Однако на этот раз она никак не могла напугать Бетси, которая принялась осматривать шкафы и в итоге обнаружила кое-что съедобное — банку растворимого кофе.

Хотя кофе, который заварила Бетси, был ужасен, после него Элен почувствовала себя несколько бодрее. Если бы потребовалось, она, наверное, смогла бы сейчас дойти до гуманитарного отделения и вернуться обратно. Она смогла бы поднять чертову сумку с книгами у себя над головой, правда смогла бы. На самом деле она почувствовала себя настолько лучше, что не сразу заметила, как Бетси принюхивается к шкафам.

— А где розы? — спросила Бетси. — Определенно где-то здесь есть розы.

— Нет здесь никаких роз. — Как всегда, запах ускользал от нее. Элен больше уже не думала, что когда-нибудь сумеет уловить то, что проходило мимо нее, точно так же, как и не ожидала, что ей будет даровано прощение за ошибки молодости. — Так, ерунда. Какой-нибудь освежитель воздуха. Старое саше.

Пока Элен говорила, она вспомнила, что у Анни Хоув был один особенный рецепт, рецепт розового бисквита, который пекли только в исключительных случаях, например на Пасху или на день рождения кого-нибудь из учеников. В самую последнюю очередь, перед тем как отправлять тесто в печь, в него добавлялись свежие стручки ванили и розовые лепестки, наверное, поэтому учеников со всей школы так тянуло под двери кухни Анни и самые смелые из них стучались в заднюю дверь и просили снять пробу. Сейчас никто ничего не пек, не говоря уже о том, чтобы добавлять в тесто ваниль и розовые лепестки. Людей вполне устраивали магазинные десерты, скорые разводы и водянистый растворимый кофе. Наверное, Элен слишком долго живет на свете, во всяком случае были дни, когда ей казалось именно так. Так много всего изменилось, она была уже не тем человеком, не той девочкой, которой приехала в Хаддан-скул, не тем глупым ребенком, который считал, будто очень много знает. Она привыкла работать ночи напролет, засиживаться до восхода солнца. А теперь была счастлива, если удавалось дойти от кухни до спальни и не упасть при этом. Она стала слишком слаба, чтобы ходить на рынок, не могла больше донести до дому покупки. В последнее время по ночам она ловила себя на мысли, что мечтает о компании, о руке, которую можно пожать.

— Ладно, если вы так настаиваете, — сказала Элен Дэвис — Присылайте вашу девчонку.


Гарри Маккенна решил, что хочет Карлин, как только заметил ее у двери библиотеки одним дождливым днем. В ветвях плакучего бука сидели два чибиса, птицы, которые образуют пару на всю жизнь и необычайно мелодично поют. Большинство птиц попрятались от дождя, но только не эти чибисы, и девочка с зелеными глазами показывала их Гасу Пирсу, который каким-то образом ухитрился оказаться рядом с ней в тот момент, когда ее впервые увидел Гарри.

Карлин смеялась, не обращая внимания на дождь, волосы у нее были мокрые и отливали серебром. Гарри тогда же решил, что должен ее заполучить, он ни на миг не сомневался, что, как и все остальные, кого он хотел, она быстро сдастся. Он начал посещать соревнования по плаванию, сидя на зрительской трибуне, аплодировал ее успехам с таким жаром, что уже скоро вся команда шепталась о совершенно не тайном поклоннике Карлин. В столовой он наблюдал за ней из-за соседнего столика, проявляя интерес столь явный и жгучий, что все девчонки вокруг млели от жара.

— Будь осторожна, — сказал Карлин Гас Пирс, заметив Гарри Маккенну. — Он настоящее чудовище.

И естественно, как только она услышала это замечание, Карлин поступила так, как было свойственно любой благоразумной девочке: огляделась вокруг. Она ожидала обнаружить какое-нибудь злобное существо, а вместо этого увидела самого симпатичного парня, какого встречала когда-либо. Да, она знала, что кто-то болеет за нее на соревнованиях по плаванию, она знала, что кто-то интересуется ею, и, разумеется, слышала, как Эми и Пай сплетничают о «ее» Гарри, какой он великолепный, какой недостижимый. Но Карлин уже была сыта поклонниками по горло и не обращала на этого ни малейшего внимания, до сего момента. Она мимолетно улыбнулась Гарри Маккенне, и ему хватило одного этого взгляда, чтобы увериться — при должном терпении и настойчивости он получит то, чего хочет.

Гарри всегда был настоящим специалистом по соблазнению, у него был к этому дар, будто бы он так и родился, с комплиментами, сыплющимися изо рта. В его постели уже перебывали все самые хорошенькие девушки и со старших, и с младших курсов. Были девушки, которым он испортил жизнь, были девушки, которые продолжали бегать за ним еще долго после того, как он ясно выказывал свое равнодушие, а были и такие, которые продолжали терпеливо ждать и надеяться, что он вернется и будет хранить им верность. Такие девушки были ему скучны, он хотел преодолевать трудности, и ему было забавно дожидаться Карлин у спортивного зала. Когда она появлялась в обществе подруг по команде, он неизменно был на месте, намерения его были столь очевидны, что остальные девчонки начинали подталкивать друг друга локтями и отпускать завистливые комментарии. Уже скоро Карлин начала возвращаться в «Святую Анну» вместе с ним. Они взялись за руки раньше, чем поглядели друг другу в глаза, поцеловались раньше, чем заговорили друг с другом. Карлин не должна была ощущать радость оттого, что другие девочки из «Святой Анны» завидовали ей, однако же именно это она и ощущала. Она вспыхивала от удовольствия каждый раз, когда чувствовала на себе чей-нибудь обиженный взгляд. Она даже стала еще красивее. В темноте она светилась, как будто злость и зависть других девочек воспламеняли ее.

Разумеется, она ничего не рассказала Гарри о своей истинной жизни, он понятия не имел, что у нее нет денег на чашку кофе в «Селене», едва хватает на учебники, а гардероб печально мал. У нее не было приличных колготок, не было зимней одежды и ботинок. Она была вынуждена принять предложение мисс Чейз и начала работать у мисс Элен Дэвис, двадцать часов в неделю занималась покупками, уборкой и бегала по поручениям. Что касается мисс Дэвис, она обнаружила, что присутствие рядом Карлин вовсе не так ужасно, как она себе представляла. Эта девочка была тихой и проворной. В отличие от большинства избалованных учеников Хаддан-скул, она знала, как управляться с тряпкой и веником. Карлин начала готовить для мисс Дэвис ужины, ничего особенного, что-нибудь вроде жареной куриной грудки с лимоном и петрушкой, с гарниром из печеной картошки. В шкафах нашлось полным-полно старых кулинарных книг, которые никто никогда не раскрывал, и Карлин стала экспериментировать с десертами, готовила в один день виноградно-ореховый пудинг, в другой — клюквенный морс с черносливом, а по пятницам — творожный торт из печенья с добавлением какао.

Эти ужины были самой изысканной едой, какая появлялась на столе мисс Дэвис за многие годы. Последние пятнадцать лет она питалась по вечерам консервированным супом и крекерами, чтобы не сидеть в шумной столовой.

— Надеюсь, ты не думаешь, что за все это я начну ставить тебе высокие оценки, — говорила мисс Дэвис каждый раз, садясь ужинать.

Карлин уже не удосуживалась напоминать своей работодательнице, что она не входит в группу первокурсников, у которых преподает мисс Дэвис, а имела несчастье записаться к мистеру Герману на семинар по древним цивилизациям, который находит совершенно скучным. Она вообще не огрызалась на замечания мисс Дэвис. Вместо того Карлин стояла у раковины, намывая тарелки, спина прямая, волосы кажутся пепельными в неярком свете. Она редко разговаривала. Она лишь только помешивала суп, стоящий на дальней конфорке и почти готовый для завтрашнего обеда, и мечтала о паре ботинок, которые заметила в витрине «Обуви Хинграма»: черная кожа и серебристые пряжки. Она размышляла о том, что солгала Гарри Маккенне, и не только о своей семье, но и о своей опытности в любовных делах. На самом деле она до сих пор даже ни разу не целовалась. Она бежала от любви, точно так же, как ее мать мчалась ей навстречу, бросаясь в любовь без малейших сомнений. И теперь сложные отношения с Гарри изматывали Карлин. Она вступила на путь, которого никогда не знала и не понимала, и, поскольку она привыкла держать себя в руках, казалось, будто целый мир вращается вокруг нее.

— Да что же с тобой такое? — спросила Элен однажды вечером. Карлин работала на нее уже несколько недель и почти не разговаривала. — Кошка съела твой язык?

Собственный вздорный кот Элен, Полуночник, сидел у нее на коленях, дожидаясь кусочков курицы. Кот был старый, но, несмотря на многочисленные раны от прежних баталий, все равно каждый вечер требовал, чтобы его выпускали. Он спрыгнул на пол и принялся скрести дверь, пока Карлин не открыла ему. Сумерки теперь наступали все раньше, и низко висящие облака были багровыми от закатного солнца.

— Бьюсь об заклад, что ты влюблена.

Элен весьма гордилась своей способностью распознавать, кого из девушек сразил очередной октябрь.

— Не хотите ли сладкого крема? — Карлин вернулась к плите. — На ирисках.

Вместо того чтобы признаться, что она отчаянно нуждается в деньгах, Карлин рассказывала всем, будто бы помогает мисс Дэвис на общественных началах. Она собиралась рассказать то же самое и Гасу, если когда-нибудь выпадет шанс поговорить с ним, так как он, кажется, начал ее избегать. Если он замечал, что она направляется к нему, то умудрялся исчезнуть за живой изгородью или деревом, уйти с дорожки или улицы раньше, чем Карлин успевала его догнать. Беда была в том, что он с неодобрением относился к Гарри, а в последнее время, кажется, и к Карлин. Он вообще держался на расстоянии после одного-единственного случая. Как-то днем Карлин стояла в дверях «Святой Анны», целуя Гарри на прощание, хотя ей следовало бы подумать, прежде чем целоваться через порог, говорят, что такой поцелуй приводит к разладу между девушкой и ее возлюбленным еще до конца текущего дня. Подняв глаза, Карлин увидела, что Гас наблюдает за ней. Не успела она его окликнуть, как он исчез, словно один из тех тупоголовых ассистентов фокусника, которые залезают в сундуки, чтобы их распилили, а затем сложили заново. Однако в отличие от этих типов Гас так и не появился снова.

Говорили, что он ест у себя в комнате, что больше не меняет одежду, некоторые сообщали даже, что он не откликается, когда его зовут по имени. В самом деле, он прогуливал занятия, предпочитая вместо учебы слоняться по городу. Он изучил топографию Хаддана, особенно пустынные участки вдоль реки, где в зеленой воде пруда Шестой Заповеди мраморные саламандры откладывали яйца. Он бродил по переулкам, глядя на огромные стаи птиц, летающие над головой. Многие обитатели Хаддана предпочитали проводить эти дни на природе. Стояло самое красочное время года, луга и леса были дурманяще желтыми, багровыми и пурпурными. В полях обильно цвела полевица и зрел дикий виноград, в палисадниках и на задних дворах домов по всему городу пестрели хризантемы и астры всех оттенков красного и золотого.

Несмотря на свои бесконечные прогулки, Огаст Пирс не особенно интересовался пейзажами, на самом деле его походы служили одной цели — оказаться подальше от Хаддан-скул. К тому времени, когда другие ученики сидели на первом уроке, Гас уже занимал свое привычное место за стойкой в аптеке, заказывая черный кофе. Он склонялся над стойкой, разгадывая кроссворд, и часто задерживался за полдень. Обычно Питу Байерсу были безразличны школьники, болтающиеся без дела, пока идут занятия, но Гас в итоге ему понравился, и он с сочувствием относился к его проблемам в школе. Пит знал о частной жизни многих горожан больше, чем кто-либо в городе, он был осведомлен об их устремлениях и неудачах гораздо лучше их собственных жен и мужей и так же прекрасно знал о том, как живут ученики Хаддан-скул.

Люди, которые были хорошо знакомы с Питом, знали, что он не сплетничает и никого не судит. Он был одинаково любезен и с Карлин, когда она являлась в поисках специальных затычек, чтобы вода не затекала в уши во время плавания, и со старым Рексом Хейли, который был частым посетителем аптеки всю свою жизнь и любил поболтать часок-другой, приходя за кумадином, в надежде, что лекарство поможет предотвратить очередной удар. Когда отец Мэри-Бет Тош заболел раком толстой кишки, а деньги из страховой компании не поступили вовремя, Пит давал Мэри-Бет все необходимые лекарства совершенно бесплатно, спокойно дожидаясь перевода денег. За свою долгую карьеру Пит Байерс перевидал множество больных и умирающих, он был готов побиться об заклад, что куда больше, чем когда-либо увидят эти молодые врачи из медицинского центра в Гамильтоне. В наши дни люди вроде бы и не ходят два раза подряд к одному врачу, Организация медицинского обеспечения швыряет пациентов то туда, то сюда, будто бы они имеют не больше веса и значения, чем колода карт. Доктор Стивенс, который сорок пять лет держал кабинет на Мейн-стрит, был отличный человек, хотя и прикрыл практику и уехал во Флориду, однако еще задолго до отъезда этого врача люди шли именно к Питу, когда хотели поговорить, и, разумеется, продолжали приходить и теперь.

Пит никогда ни с кем не обсуждал того, что ему рассказывали, даже со своей женой Эйлин. Ему и в голову не приходило сообщать ей, у кого из членов садоводческого клуба растут «шишки» на пальцах, а кто уже начал принимать золофт, чтобы привести в порядок нервы. Как-то раз, с год назад, Пит нанял помощника из Гамильтона, парня по имени Джимми Куинн, но как только обнаружил, что его новый ассистент имеет привычку внимательно читать за ланчем истории болезней посетителей, Куинн был уволен тут же, вылетел в тот же день. С тех пор Пит держал все свои бумаги под замком. Даже у его племянника Шона, присланного сюда из Бостона в надежде, что он наконец возьмется за ум и сумеет доучиться последний год в средней школе Гамильтона, не было доступа к этим папкам. Правда, Шон Байерс не входил в число людей, заслуживающих доверия. Это был смуглый приятный юноша семнадцати лет, который умудрился превратить свою жизнь черт знает во что, во всяком случае натворил достаточно, чтобы его мать, любимая сестра Пита, Дженнетт, вмешалась и предприняла решительные действия, хотя всегда была мягкой и покладистой, предпочитая пускать все на самотек. Шон угнал две машины и на одной из них попался. По этой причине он и был помещен под надзор дяди, подальше от дурного влияния большого города, оказался затерянным в глубинке. Когда Шон приступал к работе после дня, проведенного в средней школе Гамильтона, он каждый раз был признателен Гасу за компанию. По крайней мере, в Хаддане нашелся еще один человек, который ненавидит этот городишко так же сильно, как он сам.

— Может, нам с тобой поменяться местами, — предложил Шон Гасу как-то раз.

Шла вторая половина дня, и Шон поглядывал на столик, за которым сидели девочки из Хаддан-скул, ни одна из которых не обращала на него ни малейшего внимания, несмотря на его привлекательную внешность. То, что он работает в аптеке, каким-то волшебным образом делало его невидимым для таких девчонок, как эти.

— Ты будешь ходить в государственную школу, а потом возвращаться сюда мыть посуду, а я буду ходить на твои занятия вместо тебя и глазеть на хорошеньких девчонок.

Руки Гаса дрожали от чрезмерного употребления кофеина и никотина. Со дня приезда в Хаддан он потерял десять фунтов своего и без того недостаточного веса.

— Поверь мне, — заверил Шона Гас, — я здорово выиграю от этой сделки. Хаддан-скул тебя прикончит. Ты моментально сбежишь оттуда. И будешь умолять сжалиться над тобой.

— А с чего бы мне тебе верить? — засмеялся Шон.

Он был из тех людей, которым вечно требуются доказательства, особенно когда доходит до вопроса о доверии. Жизнь его сложилась так, что очень скоро он обнаружил: каждый, кто просит тебя о безоговорочном доверии, скорее всего, запросто тебя прикончит.

Гас решил принять вызов Шона и доказать, что заслуживает доверия. Он заказал одну из горячих булочек, которые только что испекли, именно это и было нужно для его фокуса.

— Дай мне свои часы, — попросил он.

Хотя Шон не спешил отдавать ему часы, он был заинтригован. Он прошел через многие испытания, но в некотором смысле был совершенно невинен, что делало его идеальным объектом надувательства.

— Разве ты не хочешь узнать, можешь ли мне доверять? — спросил Гас.

Часы были подарком матери, который она сделала Шону в день его отъезда в Хаддан. Это была его единственная ценная вещь, но он расстегнул браслет и положил часы на стойку. Гас сделал несколько необходимых предварительных движений, отвлекая внимание своей не горящей энтузиазмом аудитории, и не успел Шон понять, что случилось, как часы исчезли. Даже девушки из Хаддан-скул заинтересовались.

— Наверное, он их проглотил, — предположила одна девушка.

— Наверное, если поднести ухо к его пупку, услышишь, как они тикают, — подхватила вторая.

Гас пропустил их комментарии мимо ушей и сосредоточился на фокусе.

— Думаешь, я потерял твои часы? — поддразнил он Шона. — Может, я их украл. Может, ты совершил огромную ошибку, доверившись мне.

Шон был теперь заинтересован не только в возвращении часов, но и в том, как именно они вернутся. Всю свою жизнь он был уверен, будто знает, что к чему. «Обойди другого, прежде чем он обойдет тебя, живи быстро и яростно». Но сейчас он вдруг осознал, что никогда не задумывался о других вариантах. Может быть, мир не так прост, как ему кажется. Он положил обе руки на прилавок, совершенно не заботясь о том, что кто-то из посетителей просит счет, а кто-то требует кофе на вынос. Он полностью сосредоточился.

— Ну, давай, — сказал он Гасу. — Продолжай.

Гас взял с прилавка нож и разрезал булочку, лежащую перед ним на тарелке. Там, на мякише, лежали запотевшие часы.

— Старик! — Шон был изумлен. — Ну ты даешь! Как ты это сделал?

Но Гас только пожал плечами и пошел забрать рецепт, заполненный для него Питом. Гас не собирался посвящать Шона в подробности фокуса. Нужно хорошо подумать, прежде чем рассказывать о чем-либо, но даже самые осторожные все-таки собираются с духом и выбирают того, которому можно довериться. Как и многие до него, человеком, которому Гас решил выложить все, был Пит.

— А что со второй моей проблемой? — спросил он аптекаря, когда подписывал страховочную квитанцию на свое лекарство.

Было тринадцатое число, и Гас надеялся, что Пит поможет разрешить его проблему с «Меловым домом».

— Я над этим работаю, — заверил его Пит. — У меня уже есть несколько идей. Если ты начнешь ходить в школу, вместо того чтобы просиживать здесь целыми днями, то покажешь всем остальным, какой ты умный, и окажешься в выигрыше. Именно об этом я всегда говорил Шону.

— И вы рассказывали ему о зубной фее?[2] О правде и справедливости и о том, как кроткие духом унаследуют землю?

Гас теперь был твердо уверен, что кроткие духом ничего не унаследуют в Хаддане, вот почему этим вечером уложил рюкзак и отправился на станцию. Он не собирался принимать участие в варварских ритуалах «Клуба магов». В тот час, когда Натаниэль Гибб разворачивал окровавленную кроличью лапку, завернутую в носовой платок, который бабушка подарила ему на Рождество, Гас высматривал восьмичасовой поезд до Бостона. Вечер был прохладный, близилась зима. Дожидаясь поезда, Гас думал о своем отце и огромных надеждах, какие Пирс-старший питал до сих пор. Он думал о том, сколько долгих часов уйдет на дорогу до Нью-Йорка, и о том, сколько раз он переходил из школы в школу, и какое разочарование должен вызывать. А затем, прежде чем успел себя одернуть, он подумал о серебристых волосах Карлин и об исходящем от нее запахе мыла и плавательного бассейна. Около восьми мимо проехала патрульная машина, и один из копов высунулся из окна спросить, чего Гас здесь дожидается. Гас не имел ни малейшего понятия, поэтому поднял свой рюкзак и отправился обратно в школу, долгим путем, через город. Он прошел мимо цветника из многолетников, устроенного Луизой Джереми, ее хризантемы были размером с тарелку; мимо «Селены», которую Никки Хамфри запирала на ночь. Наконец он свернул на тропинку, которая должна была провести его мимо плакучих буков, много лет назад посаженных Анни Хоув. Он шел с большой неохотой, возвращаясь в место, которого боялся больше всего, в свою собственную комнату, потому что этой темной ночью, когда погода собиралась перемениться, Огасту Пирсу больше некуда было идти.


В разгар дня Морин Браун увидела на дальнем лугу кровавое пятно в траве. Намереваясь исследовать животных для лабораторной работы по биологии, прежде всего осторожную леопардовую лягушку, она шла все дальше, пробираясь между березами и соснами, а под конец через заросли чертополоха и репейника туда, где обнаружила тушку кролика с одной отрезанной лапкой. Стояло то время года, когда листья на черничных кустах начинают пламенеть алым и повсюду торчат одеревеневшие стебли золотарника, в полях, садах и переулках. До глубины души потрясенная, Морин слегла в постель после совершенного ею жуткого открытия. Ее пришлось нести в ее комнату на третьем этаже «Святой Анны», и после того она отказывалась возвращаться на занятия, пока ее не освободили от биологии. Хотя прошло уже почти пол семестра, Морин разрешили взять вместо биологии курс фотографии для начинающих, которой она занялась с болезненной экспрессивностью и полным отсутствием таланта. Однако, учитывая обстоятельства, у Бетси не хватило духа отказать ей. Эрик не мог понять такой жалостливости.

— Представь, что ты обнаружил бы что-нибудь подобное, — сказала Бетси Эрику, пока они воскресным утром шли к аптеке на поздний завтрак. — Какое потрясение.

— Это был всего лишь кролик, — возразил ей Эрик. — Если уж на то пошло, кролики есть в гостиничном меню. Их варят и тушат каждый день, и никто не говорит: «Какой ужас!», зато стоит наткнуться на одного из них в лесу, как все считают это исключительным событием.

— Наверное, ты прав, — сказала Бетси, хотя и совершенно не убежденная.

— Конечно, я прав, — заверил ее Эрик. — Смерть кролика, какой бы трагичной она ни была, едва ли заслуживает полицейского расследования.

Последние недели Эрик и Бетси были так загружены своими обязанностями, что почти не виделись. По правде говоря, они оба были слишком заняты для какого-либо интима, в школе уединение едва ли было возможно. Если они оставались в квартире Эрика, всегда присутствовал страх, что кто-нибудь из учеников постучит в дверь в самую неподходящую минуту. Те несколько раз, когда удавалось улучить романтический момент, они вели себя друг с другом неловко, будто незнакомые люди, которые зашли слишком далеко на свидании вслепую. Наверное, подобное охлаждение было неизбежно: те немногие силы, которые еще оставались, приходилось отдавать ученикам, таким как Морин, с которой Бетси возилась большую часть недели после ее драматического переживания в лесу.

— А тебе никогда не приходило в голову, — спрашивал теперь Эрик, — что эта твоя ученица просто избалованная девчонка?

Для человека с докторской степенью по древней истории вникать в переживания юнцов, не способных самостоятельно преодолеть малейшие трудности, было просто нелепо, вынуждена была согласиться Бетси. О, как Эрик мечтал преподавать в университете, где студенты сами разрешали свои личные проблемы и где вопрос о знаниях был единственно важным. В этом году самым несносным учеником на курсе Эрика оказался Огаст Пирс, который, совершенно очевидно, был вовсе не ученик. Гас несколько дней болтался под дверью Эрика, явно чего-то дожидаясь. В конце концов Эрик спросил, есть ли у него какие-нибудь проблемы, прекрасно зная, что у таких, как Гас, вечно имеются проблемы и что самое лучшее — не замечать большинство этих проблем.

Когда Гас пропустил собрание тринадцатого октября, ему пришлось дорого за это заплатить. Его схватили, затащили в комнату для отдыха и заперли дверь. Гарри Маккенна держал в руке зажженную сигарету, клеймо должно было напоминать, что правила есть правила. Еще много дней после того Гас не мог отделаться от запаха собственной сожженной плоти, стоящего в носу, ему казалось, что он до сих пор горит, даже сейчас, под свитером, под пальто. Он несколько дней набирался храбрости, чтобы поговорить с воспитателем.

— Могу я зайти на минутку? — спросил он мистера Германа. — Могу я поговорить с вами наедине?

Разумеется, ответ был отрицательный. Приглашать учащихся к себе домой считалось слишком фамильярным и заслуживало всяческого неодобрения, никоим образом не согласовывалось с принятыми в Хаддан-скул этическими нормами. Гас Пирс, таким образом, был вынужден шагать рядом с Эриком, который спешил в библиотеку. Мальчишка кашлял и бессвязно лопотал, когда принялся излагать некую отвлеченную историю о плохом к нему отношении. Он совсем не хотел наушничать, как какой-нибудь детсадовец, ну а у Эрика не было иного выбора, кроме как выслушивать последовавшие вслед за тем подробности. Солнце грело слабо, но Эрик чувствовал, как на лбу выступил пот. Никто из членов преподавательского состава не любил подобных разговоров, это было совершенно не в духе Хаддан-скул, такие возмутительные глупости могли повлечь за собой судебные преследования и крах карьеры.

Да к тому же ученик, который утверждал, будто является жертвой преследований, был выше шести футов ростом, что уж точно не ассоциируется с размерами жертвы. Когда Гас задрал рубашку, Эрик действительно увидел у него на спине и на боках синяки, а также свежий ожог, который, как утверждал Гас, был сделан совсем недавно, но что все это доказывало? Американский футбол запросто мог явиться причиной всех этих повреждений, точно так же, как и футбол обычный. А скорее всего, эти увечья были нанесены им самим, очень характерный поступок для ученика, которого очень многие в школе уже считали неадекватным. Огаст Пирс не успевал по нескольким предметам, всего лишь на прошлой неделе прошло собрание, на котором учителя и декан обсуждали его никуда не годное поведение. Честно говоря, счет был не в его пользу, и несколько преподавателей высказали сомнение, что Гас дотянет до конца семестра.

— Может быть, тебе следует брать на себя ответственность за собственные поступки, — произнес Эрик. — Если кто-то тебя беспокоит, борись за себя, парень.

Эрик понял, что Гас его не слушает.

— Я же пытаюсь тебе помочь, Гас, — сказал Эрик.

— Здорово. — Мальчишка кивнул. — Тысячу благодарностей.

Глядя, как Гас ковыляет прочь, Эрик ощутил удовлетворение оттого, что его долг по отношению к мальчику был исполнен. Естественно, ему не хотелось разбираться в случае Гаса, даже если остальные мальчишки и мешают ему жить. Как ни крути, он заслуживал всего того, что они ему приготовили. Он раздражал и вызывал злость. А чего еще он ожидал? Что соседи по комнате будут им восхищаться, что они придут в восторг от того, что он живет рядом с ними? Эрик знал о иерархии, которая существует в «Меловом доме», точно так же обстояли дела, когда он сам учился в средней школе, а позже то же самое было, когда он вступал в братство в колледже. Что ж, мальчишки всегда мальчишки, кажется, так говорится? Некоторые обречены быть злыми, некоторые — быть добрыми, а остальные будут болтаться где-то посередине, склоняясь то на одну сторону, то на другую, в зависимости от обстоятельств или от друзей, увлекающих их за собой.

Давление со стороны тоже по-разному влияет на людей. Например, Дейв Линден никогда не жаловался на то, что ему приходится убирать комнаты старших или лгать, выгораживая их, зато он начал заикаться. Натаниэль же Гибб обнаружил, что ему снятся кошмары; как-то ночью он проснулся, и оказалось, что он стоит на подоконнике, глядя на черный двор внизу, как будто бы человек с его задатками на самом деле мог размышлять о том, чтобы выпрыгнуть из окна. Способ Гаса бороться с оскорблениями «меловых» парней состоял в пассивном сопротивлении. Когда его жгли сигаретой или обзывали, он думал только о пустынном космосе, как он тянется, бесконечно и вечно, и каждый человек в нем не больше чем песчинка. Он нисколько не удивился, выяснив, что Эрик Герман не может ему помочь, скорее ему было стыдно за себя, что он кинулся искать помощи у такого человека.

И он позволил себе сдаться без борьбы, честно говоря, он не верил, что борьба приведет к какому-нибудь успеху. Гас начал избегать Хаддан-скул даже больше, чем раньше, проводя почти все время в городе; он зашел настолько далеко, что раскладывал на ночь спальный мешок где-нибудь в переулке за аптекой или «Счастьем цветовода». Шон Байерс часто встречался с ним там по вечерам, поскольку мальчики заключили союз, основанный на молчаливом отвращении к своему окружению. Они курили марихуану, вдыхая резкую вонь мусоросжигателя вместе со сладким запахом «травки». Гас был так счастлив оказаться подальше от «Мелового дома», что даже не имел ничего против крыс, обитавших в переулке, скользящих молчаливыми тенями существ, которые обыскивали мусорные бачки в поисках объедков. С этого замечательного места он мог наблюдать, как среди ночи на востоке поднимается Орион, освещая весь город неправдоподобно ярким светом. Громадный квадрат Пегаса висел в небе — его фонарь, под которым Гас сидел, скорчившись, в переулке. Каждый раз, когда Гас курил «травку» под этим вызывающим благоговение небом, он ощущал восторг и свободу, но это была всего лишь иллюзия, и он это знал. Он пришел к убеждению, что единственный для него способ стать свободным — осуществить трюк, который никому прежде не удавался. Если он постарается, может быть, ему удастся преуспеть там, где Анни Хоув проиграла, и наконец превратить белые розы в красные.


У тех, кто жил в больших белых домах, существовал обычай в ночь на Хэллоуин выставлять на крыльцо зажженные фонари-тыквы, в качестве приглашения для детей, которые иначе не осмелились бы войти в ворота. Самые маленькие просители конфет появлялись ранним вечером, одетые в пиратов и принцесс, они выпрашивали сладкое у одного дома, прежде чем отправиться через кучи шуршащих листьев к следующему. В магазинах ставили прямо в дверях банки с бесплатными ирисками, а в «Селене» варили бесплатный мокко с молоком. В гостинице к обеду дополнительно подавали тыквенный пирог, а в «Жернове» посетители в пластиковых масках и клоунских носах, отмечающие праздник, всегда оказывались в числе тех, кто выпивал слишком много, и их приходилось развозить по домам в конце вечера.

Городку Хаддан ночь на Хэллоуин всегда доставляла хлопоты. На дежурство заступали дополнительные наряды полиции, в подкрепление к обычному отряду из восьми полицейских нанимали на вечер нескольких местных жителей с почасовой оплатой. Чаще всего одного вида патрульной машины, припаркованной на углу Лавуэлл и Мейн-стрит, было достаточно, чтобы свести к минимуму приступы буйного веселья и мелкие бесчинства. Но все равно некоторые чувствовали себя обязанными в эту ночь вести себя несдержанно, не задумываясь о возможных последствиях. Всегда находились такие, кто обматывал туалетной бумагой деревья, что особенно огорчало Луизу Джереми, чьи китайские вишни отличались особенной хрупкостью, или такие, кто непременно желал забрасывать яйцами парадные двери и проезжающие машины. В один год была разбита витрина «Селены», а в другой — задняя дверь цветочного магазина расколота топором. Подобные выходки порой приводили к более печальным последствиям, чем ожидалось: у хозяина магазина могла оказаться под прилавком винтовка, даже здесь, в Хаддане. Машина, набитая подростками, могла превысить скорость, слишком быстро войти в поворот на Лесной или Сосновой улице, и тогда пассажиры заканчивали вечер в больнице, а упаковки с яйцами, которые они закупили, оставались валяться на дороге.

Всегда находятся такие, кто под любым предлогом готов забыть об осторожности, особенно в темную ночь, когда домовые бродят по Мейн-стрит и руки у них липкие от шоколада и сахара. В этот год дул восточный ветер, что всегда является недобрым знаком, как говорят рыбаки, и этот ветер взял на себя труд сорвать с деревьев последние листья. Ночь была пасмурная, грозные тучи затягивали небо, но это не остановило мальчиков из «Мелового дома», которые каждый Хэллоуин устраивали в лесу вечеринку. Это было мероприятие для особо приглашенных, с двумя бочонками пива, которые Тедди Хамфри согласился поставить в обмен на сотню долларов и еще пятьдесят сверху, чтобы перевезти тяжелые бочонки в лес.

Карлин Линдер, разумеется, была в числе приглашенных. Она сделалась вдруг популярна, красивая девушка, которую каждый хотел видеть рядом с собой. В самом деле, она успевала на «отлично» и считалась самой способной пловчихой в команде, но главная причина ее внезапного возвышения в Хаддан-скул заключалась в одном-единственном факте: она заполучила Гарри Маккенну. Она явилась неизвестно откуда и завоевала его, без всяких усилий и не стремясь к этому, чем привела в бешенство нескольких девушек, которые бегали за ним годами. Эми Эллиот завидовала настолько, что садилась в ногах постели Карлин, умоляя рассказать ей хоть что-нибудь. Закрывает ли Гарри глаза, когда целует ее? Шепчет ли что-нибудь в такие моменты? Вздыхает ли он?

Эми была не единственная девочка в «Святой Анне», которая мечтала быть на месте Карлин, нашлись такие, которые начали подражать Карлин, они покупали у Хинграма такие же ботинки, какие купила она, отказавшись от своих ботинок из телячьей кожи, стоивших в три раза дороже. Морин Браун начала заниматься плаванием по выходным, а Пегги Энтони теперь закалывала волосы серебристыми зажимами. Всего день назад Карлин заметила, что Эми носит такую же черную футболку, как у нее. Когда сомнительная одежда была брошена в корзину для стирки, Карлин поняла, что это действительно ее футболка, Эми просто стащила ее из ящика; подобный поворот дела доставил Карлин огромное удовольствие, поскольку вожделенный предмет одежды стоил ровно два доллара и девяносто девять центов и, наверное, был самой дешевой вещью, какую когда-либо надевала Эми.

Но все равно бывали моменты, когда Карлин гадала, не перехитрила ли она сама себя. Гарри был ее первой любовью, но время от времени она не узнавала его. Она могла высматривать его во дворе и не заметить. Он мог бы оказаться любым из старшекурсников, машущих ей и зовущих ее по имени. Карлин помнила, какой одинокой часто казалась ее мать, несмотря на толпы ухажеров. К своему огромному огорчению, Карлин теперь познала такое же одиночество, потому что скучала по Гасу Пирсу. Его отсутствие она ощущала так, как кто-то другой мог бы ощущать рваную рану или сломанную кость. Но что ей оставалось делать? Гарри убедил ее, что дружба с Гасом невозможна. Пирс сам себе делает хуже. Никто из учеников не хотел сидеть с ним рядом в тех редких случаях, когда он приходил на занятия, от него воняло, он бормотал что-то себе под нос, его поведение становилось все более странным день ото дня. Его лучше всего избегать — кто знает, до чего его доведут подобные странности?

По совету Гарри Карлин ничего не сказала Гасу о праздничной вечеринке, но быть на празднике без него казалось ей странным. Она приоделась по случаю Хэллоуина, на ней было позаимствованное у мисс Дэвис платье, но чувствовала она себя ужасно, ее снедали скука и чувство вины. К пуншу была добавлена одна пятая рома, и один из бочонков уже опустел. Морин Браун, которую развезло от двух стаканов пива, показывала всем желающим оранжевые шелковые трусики с символикой Хэллоуина. Насколько могла судить Карлин, весь праздник был не чем иным, как сборищем скучнейших пьяниц, многие из которых нацепили маски с пластиковыми вампирскими зубами и костюмы с черными крыльями и выкрашенными белым гримом лицами; подобные атрибуты продаются в аптеке в любое время года.

Разожгли костер, и треск горящих дров эхом разносился по лесу. Даже тени принадлежали тем, кого Карлин предпочла бы не видеть: одна этой кошмарной Кристин Перси из команды, а другая — жуткому Робби Шоу, который не умел держать руки при себе. С того места, где стояла Карлин, из темноты за кругом, она наблюдала за Гарри, который был занят тем, что поддерживал огонь и принимался радостно орать вместе с товарищами каждый раз, когда сноп искр взлетал к небу. Гарри тоже был пьян, и Карлин решила, что он не станет по ней скучать, если она на некоторое время ускользнет. Она избавилась от пластмассового стакана с пивом, которое все равно было теплым, и, прежде чем кто-либо заметил, двинулась по направлению к кладбищу, туда, где, как она была уверена, ее ждала гораздо лучшая компания.

Старое черное платье, которое Карлин одолжила у мисс Дэвис, было сшито из старомодного шифона, и на юбку налипла целая коллекция репейников, пока она шла через луг. Даже сюда доносились звуки веселья, а костер выбрасывал в небо тысячи искр. В их неровном дымном свете Карлин видела, что Гас находится именно там, где она ожидала его увидеть: лежит, растянувшись на могильной плите доктора Хоува. Он смотрел, как она приближается.

— Весело было на оргии? — поинтересовался он.

Если не принимать во внимание искры, освещающие небо, ночь была непроницаемо черная, и Карлин не могла разглядеть выражения его лица и понять, о чем он думает.

— Это не совсем оргия, просто бочонок пива и несколько идиотов, пляшущих вокруг костра.

В воздухе стоял горький запах, словно от дешевой сигареты или от сырой марихуаны. Стоял поздний час, машины, забитые местными подростками, уже проехали по переулку Лавуэлл, выдавливая крем для бритья на тополя и самшитовые изгороди.

— Ты уверена, что тебе стоит со мной разговаривать? — Искренность причиняла боль, и Гасу это не особенно нравилось, но он был серьезно задет. Да, это правда, Карлин с самого начала сказала ему, что никогда не будет его девушкой, но то, что она выбрала Гарри, больно ранило его. Казалось, рана открывается заново каждый раз, когда он видел их вместе. — Наверное, тебе лучше побежать обратно и присоединиться к веселью.

Карлин подошла и села на надгробье Хостеоса Мора.

— Что с тобой такое? Я пришла повидаться с тобой, а ты на меня нападаешь.

— Разве ты не боишься, что твой друг увидит нас вместе? — Гас затушил сигарету, и искры поскакали по надгробью доктора Хоува в высокую траву, где все еще слабо цвел куст изящных высоких роз. — Плохая девочка, — побранил ее Гас. — Я уверен, ты будешь наказана за то, что делаешь не так, как тебе велят.

И в этот момент, в разгар ссоры, случилось так, что Бетси шла по тропинке. Она ушла с факультетской вечеринки, чтобы подышать свежим воздухом. Это было глупейшее мероприятие, даже костюмы никуда не годились. Тога доктора Джонса была сделана из банного полотенца, накинутого поверх костюма, Боб Томас с женой нарядились женихом и невестой, втиснувшись в свои старые свадебные костюмы, при виде их нарядов каждый указывал на Бетси, выкрикивая: «Ты следующая!», словно в июне ее ждала гильотина, а не чудесный прием в Ивовой комнате. Бетси вышла за порог всего на минутку, но, как только оказалась на улице, ветер словно толкнул ее в спину. Она быстро зашагала, слыша только звук собственного дыхания. Бетси делала все, что было в ее силах, чтобы не разочароваться в Эрике. Правда, он проследил, чтобы она со всеми познакомилась, он принес ей выпить, но через некоторое время оказалось, что ему гораздо интереснее разговаривать с доктором Джонсом, а не с ней. Первое, что заметила Бетси, — костер; она подумала, может быть, начался лесной пожар. Но скоро музыка и смех заверили ее, что это просто вечеринка. Наверное, ей следует подойти ближе и прервать веселье, но вместо этого она пошла через луг и по тропинке, не догадываясь, что здесь, на кладбище, кто-то есть, пока едва не налетела на них. Бетси узнала в мальчике долговязого неуклюжего первокурсника, которого время от времени видела слоняющимся по городу во время уроков. Сердитой девочкой, которая курила сигарету, оказалась Карлин Линдер. Этой ночью было нарушено столько правил, что Бетси запросто могла бы тут же временно исключить обоих учеников, если бы ей захотелось.

— Я думал, ты умнее, Карлин, — услышала она слова мальчика. — Но теперь я понимаю, что ты такая же, как и все.

Должно быть, его слова больно задели ее; в глазах Карлин стояли слезы.

— Ты просто завидуешь, потому что никто не хочет видеть тебя на этом празднике, — выпалила в ответ Карлин. — Никто не хочет даже разговаривать с тобой, Гас. Рядом с тобой никто не садится, потому что ты отвратителен.

— И тебе тоже, друг? — спросил Гас.

— Да, и мне тоже! Лучше бы я тебя никогда не встречала! — закричала Карлин. — Надо было сказать, чтобы ты отцепился, еще тогда, когда ты надоедал мне в поезде!

Гас поднялся, длинные руки безвольно повисли по бокам. Он пошатывался, как будто его ударили кулаком или проткнули стрелой. Глядя на него, Бетси ощутила, как ее захлестывает сочувствие: «Вот на что похожа любовь, — подумала она. — Вот что она делает с тобой».

— Я не это хотела сказать, — быстро исправилась Карлин. Ее слова обернулись белесой волной боли, превратившись в острые маленькие колючки раньше, чем она успела взвесить их или оценить их справедливость. — Гас, правда, я не это хотела сказать!

— О нет, именно это. — По одному взгляду на Гаса было ясно, что переубедить его будет невозможно. — Ты веришь в каждое слово.

Восточный ветер крепчал, пугая и заставляя прятаться оленьих мышей и полевок, поднимая искры костра еще выше к черному небу. Форель в реке уже нашла самые холодные места в пруду Шестой Заповеди и устроилась там на ночь, в ямах таких глубоких, что ветер никак не мог туда задуть.

Карлин дрожала в своем взятом на вечер черном платье, она чувствовала себя заледеневшей и изнутри, и снаружи. Гас ожидал слишком многого, и от нее, и от всех остальных.

— Наверное, будет лучше, если мы больше не будем разговаривать друг с другом, — сказала она ему. Теперь они оба были обижены, оскорблены так, как только могут быть оскорблены люди, которым небезразлично происходящее. — Ради нас самих. Наверное, нам стоит сделать паузу.

— Верно, — сказал Гас. — Я глубоко тронут твоей заботой.

Он развернулся и побежал. Хотя ворота остались открытыми, он перелез через ограду, так как слишком сильно торопился, чтобы искать тропинку. К счастью для Бетси, она пришла из-за деревьев. Поделать здесь было нечего, только смотреть, как он бежит, будто пугало, удирающее со своего поля, исчезающее в тени и снова появляющееся; черное пальто хлопало у него за спиной. Он нес в себе столько страдания, что оно исходило от него волнами. С горем всегда так: куда бы ни бежал человек, оно всегда движется вслед за ним и оставляет бесконечный след боли. Ночь была темная, а лес зарос колючими кустами, но Гас не обращал на это внимания. Некоторые люди рождены, чтобы выигрывать, а некоторые обречены терять, он точно знал, кто он такой. Он был тот, кто спотыкается о собственные большие ноги, тот, чье сердце колотится о грудную клетку, пока он бежит по лесу, тот, кого она никогда не полюбит.

Ужасная ночь, но она еще не кончилась, и даже такой неудачник, как он, может еще отыграть несколько очков. Гас шел вперед, погоняемый в спину ветром, раздавленный и ободренный одновременно. Значит, Карлин больше не хочет иметь с ним дела, в каком-то смысле это решение освободило его. Теперь ему нечего терять. Час был поздний, город опустел, большинство охотников за конфетами уже спали в своих постелях, и им снились злые розыгрыши и сладости. Шайки неуправляемых подростков завершили свою праздничную работу, развесив старые кеды на ветвях вязов вдоль Мейн-стрит, пропустив ленты туалетной бумаги через прутья ограды миссис Джереми. Сладкая кукуруза была рассыпана по боковым улицам, и то, что не сдул ветер, уже скоро с радостью подберут белки и птицы. Ставни хлопали, мусорные бачки перекатывались в канавах. Статуя орла перед городской ратушей выглядела более внушительно, чем обычно, выкрашенная в черный цвет ватагой местных мальчишек, которым, заметая следы преступления, пришлось стирать одежду в зябких водах пруда Шестой Заповеди, они изо всех сил старались избавиться от выдающих их улик, сделав открытие, что некоторые вещи отмыть невозможно.

В лесу кучи сырых листьев кружились от каждого холодного дуновения, пугая и кроликов, и лис. Гас Пирс, шагая вперед, насвистывал какую-то невнятную мелодию, которую скоро заглушил ветер. Он хотел выкурить немного «травки», просто чтобы расслабиться, но потом решил этого не делать. Он видел костер за деревьями, слышал, как его соученики веселятся. Именно по этой причине он обогнул поляну и пошел вдоль реки. Рядом мелькали лесные крысы, они быстро проносились и с плеском шлепали по мелководью, спасаясь от его шагов. Эти крысы были достаточно умны, чтобы ходить через сад Луизы Джереми, направляясь к мусорным бакам на Мейн-стрит в поисках объедков, они были даже слишком умны, чтобы попадаться в ловушки, устроенные обитателями «Мелового дома», как это делали каждый год несчастные кролики.

Гас думал о Карлин в черном платье и о том, как довел ее до слез. Он вспоминал все разы, когда проигрывал. Он не обращал внимания на давящее сознание того, что, может быть, это его последний шанс, и не прислушивался к стуку собственной судьбы. Он был готов доказать, что кое-чего стоит, доказать именно этой ночью, и никакой другой. Всю свою жизнь Огаст Пирс удирал, но сейчас, в этот холодный страшный час, он начал замедлять ход, готовый драться. Ведь тайна, которую он открыл только что, заключалась в следующем: оказывается, он гораздо храбрее, чем мог себе представить, и за этот нежданный дар он благодарил свои счастливые звезды.


ЖЕЛЕЗНАЯ КОРОБКА | Речной король | КОЛЬЦО И ГОЛУБЬ