home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



ШАГАЯ ПО ОГНЮ

Бабье лето пришло в Хаддан посреди ночи, когда никто ничего не видел, когда люди благополучно спали в своих постелях. Перед восходом над лугами поднялся туман, теплый сонный воздух поплыл над полями и берегами реки. Внезапная жара, такая неожиданная и такая желанная в это время года, заставляла людей подниматься с постелей и распахивать окна и двери. Некоторые горожане вскоре после полуночи даже отправились досыпать на улицу, они захватывали подушки и одеяла и устраивались у себя во дворах под звездами, сбитые с толку и в то же время обрадованные внезапной переменой погоды. К утру температура поднялась выше двадцати пяти градусов, и немногие сверчки, еще оставшиеся в полях, с надеждой запели, хотя трава была коричневая и жесткая, а на деревьях больше не было листьев.

Был чудесный субботний день, и время тянулось, как оно тянется летом. Нежданная погода часто заставляет людей снимать защитные маски, и именно это случилось с Бетси Чейз, которая этим утром чувствовала себя так, словно вдруг очнулась от долгого, приводящего в смятение сна. Когда она проходила мимо старых вьющихся роз под спальным корпусом, часть из которых в этот теплый ноябрьский день еще цвела, Бетси думала об Эйбеле Грее и о том, как он на нее смотрел. Она думала о нем, хотя знала, что этого делать нельзя. Она прекрасно понимала, куда заводят подобные запутанные дорожки. Любовь с первого взгляда — возможно, неприятности — наверняка. Бетси предпочитала более рациональное влечение, какое она чувствовала к Эрику, она была не из тех женщин, которые больно падают, и собиралась продолжать в том же духе. По мнению Бетси, любовь, которая выскакивает вдруг, может сбить с ног. Она непременно ударится головой, если упадет, и обязательно будет горько об этом сожалеть.

Однако же, как ни старалась, Бетси не могла избавиться от наваждения. Ей казалось, он все еще смотрит на нее, даже сейчас, как будто бы видит ее насквозь. Она старалась думать об обыденных вещах, например, о телефонных номерах или списках покупок. Она повторяла про себя фамилии девочек из «Святой Анны», литанию, которую всегда считала сложной для запоминания, она вечно путала благонравную Эми Эллиот с недружелюбной Морин Браун, а Айви Купер, которая рыдала каждый раз, когда ее средний балл опускался до «пятерки» с минусом, — с Кристин Перси, которая вообще не раскрывала учебников. Ни одна из этих уловок не привела ни к чему хорошему. Как она ни старалась, от желания было не так-то просто отделаться, особенно в такой день, как этот, — когда ноябрь был так похож на июнь, все казалось возможным, даже столь безрассудная штука, как истинная любовь.

Работа способствует избавлению от праздных мыслей. Эта уловка всегда срабатывала, помогая Бетси войти в колею. С момента приезда в Хаддан-скул она была так занята с учениками, что у нее не было времени на собственные фотографии. «Святая Анна» со всеми ее проблемами полностью легла на плечи Бетси, поскольку надеяться на Элен Дэвис было бессмысленно, и Бетси особенно беспокоилась о Карлин Линдер, которая теснее всех общалась с погибшим мальчиком. Хотя велись споры, сам ли Гас лишил себя жизни или нет, отчаяние может оказаться заразным, известны случаи, когда жажда самоубийства охватывает целый коллектив. Всегда существуют личности, которые, выискивая для себя выход, приходят к убеждению, будто бы нашли дверь, ведущую прочь из темноты. И когда один такой человек выходит, дверь остается приоткрытой, маня остальных последовать за ним. По этой причине Бетси приглядывала за Карлин, она слышала, что девочка отказывается от еды, пропускает занятия, не обращая внимания на то, что ее средний балл опускается опасно низко. Очень часто Бетси обнаруживала постель Карлин пустой после отбоя, и, хотя это было против правил Хаддан-скул, Бетси ни разу не сообщала о нарушениях. Она очень хорошо знала, как горе влияет на тех, кто остался. Будет ли странным, если одна из девочек, находящаяся на попечении Бетси, ляжет в постель, проглотив пузырек таблеток, или порежет вены, или же заберется на подоконник, чтобы прыгнуть? Должна ли будет Бетси всюду следовать за такой ученицей, ползти за ней по гребню крыши, хватать каждую девчонку, которая вдруг вообразит, что можно улететь от всех огорчений и всех земных забот?

Если говорить откровенно, и саму Бетси посещали подобные мысли после смерти родителей. Ее отправили в Бостон, в семью друзей, и однажды вечером, в сумерках, она выбралась на крышу, когда на небе собиралась гроза. Прогноз погоды обещал молнии, и жителей просили не выходить из домов, а Бетси стояла, не удосужившись надеть плащ и туфли, протягивая руки к небу. Дождь лил сплошным потоком, ветер дул с такой неистовой силой, что от крыш отрывался гонт, и уже скоро сточные канавы вышли из берегов. Когда молния в самом деле сверкнула всего в квартале от Бетси, расколов надвое старую магнолию на Коммонуэлс-авеню, которая всегда славилась своими громадными, как блюдца, цветками, Бетси бросилась обратно в окно. К тому времени она промокла насквозь, и сердце тяжко билось у нее в груди. Чего она хотела от той грозы? Присоединиться к родителям? Заглушить свою боль? Ощутить, хотя бы на несколько коротких мгновений, что она сама хозяйка своей жизни? Однако как бы ни устала она от этого мира, одна-единственная вспышка молнии заставила ее кинуться обратно в спасительную комнату с такой сумасшедшей поспешностью, что во время бегства Бетси сломала два пальца: верное доказательство ее приверженности к яркому миру живых.

В этот странно теплый день Бетси снова пережила то же самое потрясение, какое испытала во время той давней грозы, словно она была не вполне жива и вот теперь медленно возвращалась в тело, атом за атомом. Она отперла фотолабораторию, радуясь возможности избавиться от своих девчонок хотя бы на несколько часов; ей требовалось немного побыть в одиночестве. У нее была всего одна пленка для проявки, та, которую она отсняла в комнате Гаса Пирса, и, даже если бы фотографии требовались не Эйбелу Грею, она все равно сделала бы все как следует. Бетси никогда не спешила в темной комнате, прекрасно зная, что фотографии получаются тем лучше, чем больше стараешься. Воздух дает жизнь всему, что есть человек, зато свет является той силой, которая оживляет фотографию. Бетси особенно хотелось вдохнуть свет в эту серию снимков, она хотела, чтобы каждый из них заблестел в руках Эйбела Грея, как блестели его глаза, пронизывая ее насквозь. Но посреди проявочного процесса что-то пошло не так. Сначала Бетси решила, что ее подводит зрение, надо немного подождать, и она все увидит как надо. Но уже скоро стало понятно, что с ее зрением все в порядке. Зрение у Бетси было отличное, как и всегда, ее единственное настоящее достоинство, может быть, в нем и крылась причина, по которой Бетси обладала способностью видеть то, чего другие не замечали. Как бы то ни было, ничего подобного Бетси никогда еще не видела. Она сидела в фотолаборатории, но время шло, а ничего не менялось. Она могла бы прождать часы или даже дни, но изображение оставалось прежним. На краю кровати, аккуратно сложив руки на коленях, сидел мальчик в черном пальто, с его мокрых волос стекала вода, кожа была такая бледная и прозрачная, что сквозь тело, как сквозь воздух, можно было видеть предметы.


Эйбел Грей, человек, который обычно спал как убитый, не шевелясь до самого рассвета, не мог заснуть, когда погода менялась. Ему казалось, что он охвачен огнем, и, когда он все-таки провалился в тревожную дрему, ему приснилась река, словно ее воды могли охладить его прямо во сне. Его дом стоял ближе к железнодорожным путям, чем к реке Хаддан, и чаще всего в его сны проникал свисток поезда в пять сорок пять, идущего на Бостон, но этой ночью он слышал реку, в такую необычайную погоду мухи-поденки роились над берегами, хотя обычно эти насекомые появляются только в теплые весенние дни.

В своем сне Эйб сидел в каноэ вместе с дедом, и вода вокруг них была серебристого цвета. Когда Эйб посмотрел вниз, он увидел собственное отражение, но лицо его было голубым, такого оттенка, словно он был утопленник. Дед отложил в сторону удочку и поднялся, каноэ закачалось из стороны в сторону, но это совершенно не волновало Райта Грея. Он был старик, но высокий и крепкий и сохранил все свои силы.

«Вот как это можно сделать, — сказал он Эйбу во сне. — Надо прыгнуть головой вперед».

Райт как можно дальше кинул камень, и вода под ними разбилась. Теперь стало ясно, что серебристая жидкость вовсе не вода, а похожая на зеркало субстанция, по которой во все стороны побежали трещины. Куда бы ты ни посмотрел, всюду натыкался на собственное отражение в окружении лилий и камыша. Когда Эйб проснулся, у него здорово болела голова. Он был не из тех, кто часто видит сны, он был слишком уравновешенный и подозрительный по натуре, чтобы принимать близко к сердцу туманные иллюзии или отыскивать смысл там, где его нет. Но сегодня у него в ушах продолжал звучать голос деда, будто бы они только что говорили и их прервали посреди беседы. Эйб вышел на кухню, приготовил кофе и проглотил три таблетки тайленола. Раннее утро было ясным. Крупный кот, которого приютил Эйб, метался взад-вперед, требуя завтрак. Судя по всему, день исключительный, в такое утро нормальный человек начинает размышлять о рыбалке или о любви, а не о странных обстоятельствах внезапной смерти.

— Ну и нечего устраивать истерику, — сказал Эйб коту, открывая шкафчик. — Можно подумать, ты умираешь с голоду.

Вообще-то Эйб не любил котов, но этот был исключением. Он не увивался вокруг людей, выгибая спину дугой и выпрашивая подачку, он был настолько независим, что у него даже не было имени. «Эй, ты», — окликал его Эйб, когда хотел привлечь внимание кота. «Иди-ка сюда, приятель», — звал Эйб, протягивая руку за банкой дорогущей кошачьей еды, про которую он обычно говорил, что только идиот станет тратить на нее деньги.

Конечно же, это был кот с историей, поскольку одного глаза у него не было. Лишился ли он глаза в результате хирургического вмешательства или же потерял в каком-нибудь из давних сражений, оставалось загадкой. Это увечье было не единственной отталкивающей чертой кота, черная шерсть у него на спине была в колтунах, а душераздирающее мяуканье напоминало скорее мычание коровы, а не мурлыканье, свойственное представителям кошачьего племени. Уцелевший глаз был желтым и мутным, его взгляд приводил в смущение каждого, на кого был нацелен. Сказать по правде, Эйб вовсе не огорчался тому, что кот поселился у него. Беспокоило только одно: Эйб начал с ним разговаривать. Хуже того, он начал прислушиваться к мнению кота.

Когда Джоуи заехал за Эйбом, что делал на протяжении последних четырнадцати лет, Эйб успел принять душ и одеться, но все еще никак не мог отделаться от сна.

— Что выглядит как вода, но ломается, как стекло? — спросил Эйб друга.

— Что за дурацкие загадки в половине восьмого утра? — Джоуи налил себе кофе. Он заглянул в холодильник, но молока, как обычно, не оказалось. — Там такая жарища, что от тротуаров валит пар. Подозреваю, Мэри-Бет заставит меня снова навешивать на окна ставни.

— Ну, угадай. — Эйб достал из шкафчика, где держал кошачьи консервы, коробку сухого молока и протянул Джоуи. — Я с ума схожу от этой загадки.

— Извини, приятель. Понятия не имею.

Хотя столовые приборы были немытые, а сахара в сахарнице на самом донышке, Джоуи наскреб ложку для кофе и кинул туда же слипшегося комками молока. Быстро выпил концентрированную микстуру из кофеина и сахарозы и подошел к раковине, чтобы поставить свою чашку поверх кучи грязной посуды. Мэри-Бет упала бы в обморок, если бы увидела, как Эйб содержит свой дом, но Джоуи завидовал способности друга жить в таком беспорядке. Чего он не мог понять, так это появления кота, который сейчас вспрыгнул на кухонный стол. Джоуи замахнулся на него газетой, но кот остался на месте и мяукнул, если, конечно, можно назвать мяуканьем те хриплые звуки, какие он издавал.

— Тебе жалко это отвратительное животное? Это поэтому ты его завел?

— Я его не заводил, — сказал Эйб о коте, потом насыпал в миску сухого молока, добавил воды из-под крана и поставил миску на стол перед котом. — Это он меня завел.

Несмотря на принятые таблетки, голова у Эйба гудела. Во сне он прекрасно понимал, о чем говорит ему дед. А когда проснулся, все стало бессмысленным.

— Что с тобой такое и что это за загадки? — спросил Джоуи, когда они пошли к машине и задняя дверь с грохотом захлопнулась за ними.

По дороге Джоуи загнал черный седан в автомойку, пристроенную к мини-маркету, и сейчас солнце сияло в капельках воды на крыше, отчего черный металл сделался похожим на стекло. Золотистый свет заливал Стейшн-авеню, пчела лениво летала над неухоженной лужайкой Эйба, которую он не стриг с июня. Все соседи Эйба были у себя во дворах, изумляясь погоде. Взрослые мужчины не сомневались, что прогуляют сегодня работу. Женщины, которые всегда были сторонницами машинной сушки, собирались развесить белье на веревке.

— Ты только посмотри, — сказал Эйб, глядя на глубокое сияющее небо. — Настоящее лето.

— Долго это не протянется. — Джоуи сел в машину, и Эйбу ничего не оставалось, как последовать его примеру. — К вечеру мы уже будем трястись от холода.

Джоуи завел мотор и, как только они тронулись с места, развернулся на сто восемьдесят градусов и поехал в город, свернув направо в проулок между Мейн-стрит и Дикон-роуд, где стояла гостиница. Сестра Никки Хамфри, Дорин Беккер, которая работала в гостинице менеджером, развесила на перилах несколько ковров, пользуясь прекрасной погодой, чтобы выколотить из них пыль. Она помахала им, когда они проезжали, а Джоуи посигналил, приветствуя ее.

— Как насчет Дорин? — Джоуи смотрел в зеркало заднего вида, как Дорин перегнулась через перила, закатывая ковер. — Она вполне бы тебе подошла. У нее прекрасная задница.

— Ты что, только эту часть тела и замечаешь? Наверное, потому что они вечно от тебя уходят.

— Я-то тут вообще при чем? Мы же говорим о тебе и Дорин.

— У нас с ней уже был роман в шестом классе, — напомнил Эйб. — Она со мной порвала, потому что я не умею брать на себя ответственность. Пришлось выбирать: или она, или Молодежная лига.

— Да, ты же был отличным подающим, — вспомнил Джоуи.

Эйб никогда не ездил в город этой дорогой, предпочитая срезать путь через западную часть города, таким образом полностью минуя его восточную часть. Гостиница обслуживала в основном приезжих, родителей учеников Хаддан-скул, приезжающих на выходные, или туристов, приехавших полюбоваться листопадом. Эйбу же гостиница напоминала о коротком и ненужном романе с девушкой из Хаддан-скул. Ему было шестнадцать, самый пик разгульного поведения, в тот год, когда погиб Фрэнк. Он был тогда совершенно безумен, все время проводил на улице, болтался часами по городу в поисках неприятностей, и, как оказалось, именно неприятностей искала и та девушка из Хаддан-скул. Она была из тех учениц, какими полнилась школа в те дни, хорошенькая и избалованная девушка, ничего не имеющая против того, чтобы подцепить местного парня и снять лучший номер с помощью кредитки своего папы.

Хотя Эйб предпочел бы забыть о том случае навсегда и ни разу не рассказывал о нем Джоуи, он помнил, что девушку звали Минна. Он подумал сперва, что она говорит ему о каких-то минах, и девушка долго смеялась над этим. Как бы там ни было, прошло уже много времени с тех пор, как он вспоминал об ожидании на гостиничной стоянке, пока Минна регистрировалась в гостинице. Когда они проезжали мимо гостиницы, он вспомнил, как она махала ему из окна снятого номера, совершенно уверенная, что он последует за ней когда угодно и куда угодно.

— У меня не было времени позавтракать, — сказал Джоуи, пока они ехали дальше.

Он потянулся мимо Эйба к бардачку, где у него было припрятано печенье «Орео». Он рассказывал всем, что это для детей, но его дети никогда не ездили в этой машине, и Эйб знал, что Мэри-Бет запрещает им есть сладкое. Люди все время так поступают, и разве это преступление? Большинство людей постоянно прибегают к маленькой невинной лжи, как будто бы правда — слишком простое блюдо, чтобы его готовить, как вареные яйца или яблочная шарлотка.

— Предположим, это не было самоубийством и несчастным случаем, тогда остается только одно.

Может быть, это раскрытые глаза мальчика так повлияли на Эйба. Невольно задумываешься, какие события запечатлелись в мозгу, что видел, чувствовал и знал мальчик в последние мгновения своей жизни.

— Старик, что-то ты этим утром весь в загадках. — В эту раннюю пору на улицах было пусто, поэтому Джоуи прибавил скорость, он до сих пор получал удовольствие от возможности превысить городское ограничение в двадцать пять миль в час. — Интересно, сможешь ли ты разгадать загадку, которую придумала Эмили? Как называется полицейский, у которого на голове кукурузный початок?

Эйб покачал головой. Он говорил серьезно, а Джоуи не желал прислушиваться к нему. Но разве они не общались всегда в подобной манере? «Не спрашивай, не рассказывай, не чувствуй ничего».

— Кукуруза на копе. — Джоуи закинул в рот очередное печенье. — Догадался?

— Все, что я пытаюсь сказать, — существует возможность преступного замысла, особенно в Хаддан-скул. Обычно все оказывается не тем, чем кажется.

В машину через открытое окно умудрилась залететь пчела и теперь размеренно билась о лобовое стекло.

— Ага, а иногда оказывается именно тем, чем кажется. Самое лучшее — сказать, что парень погиб в результате несчастного случая, но я сомневаюсь, что это так. Я просмотрел в школе его личное дело. Он то и дело попадал в лазарет из-за мигреней. Он принимал прозак и кто знает какие еще запрещенные таблетки. Признай, Эйб, он не был невинным маленьким мальчиком.

— Половина населения нашего города принимает прозак, но это не значит, что все они бросаются в реку или падают в нее или что там еще могло случиться. А откуда синяк у него на лбу? Он что, ударил себя по голове, чтобы затем утопиться?

— Знаешь, это все равно что спрашивать, почему в Гамильтоне идет дождь, а в Хаддане нет. Почему один человек поскальзывается на грязи и ломает себе шею, а другой проходит благополучно? — Джоуи взял пакет от печенья и прижал им пчелу к стеклу. — Пускай летит, — сказал он Эйбу, выбрасывая помятую пчелу за окошко. — Лети давай!

Когда они приехали в участок, Эйб продолжал размышлять над своим сном. Обычно он спускал все на тормозах, двигался дальше, не зная сожалений: характерная особенность, на которую могли бы указать большинство одиноких женщин Хаддана. Но время от времени он застревал на месте, и именно это случилось теперь. Может быть, на него повлияла погода, он с трудом дышал. Кондиционеры официально отключали по принятому в городе закону каждый год пятнадцатого сентября, так что полицейские изнемогали от жары. Эйб распустил галстук и посмотрел в стакан, который принес из кулера в коридоре. «Ты не видишь воду, но знаешь, что она все равно здесь».

Он все еще размышлял над этим, когда Глен Тайлз пододвинул себе стул, чтобы сообщить о расписании на следующую неделю, которое он разложил на столе Эйба. Глену не понравилось выражение лица Эйба. Назревали неприятности: Глен уже видел такое раньше. Была бы воля Глена, Эйба вообще никогда не взяли бы на работу. Во-первых, надо принимать в расчет его прошлое, во-вторых, он явно так и остался неуравновешенным типом, то и дело возвращаясь к старым привычкам. Он неделями работал на износ, а потом вдруг не являлся на дежурство, и Глену приходилось звонить ему и напоминать, что он не герцог, не наследный принц и не безработный, по крайней мере пока. С Эйбом ни в чем нельзя быть уверенным. Он отпустил Шарлотту Эванс с одним только предупреждением, когда она жгла листья, — хотя она, прожив в городе всю жизнь, должна была бы знать все городские правила, — а затем выписал недавно приехавшим в город людям, живущим в одном из дорогих домов на семнадцатом шоссе, огромный штраф за то же самое нарушение. Если бы Эйб не был внуком Райта Грея, Глен вышвырнул бы его с работы за одни только перепады настроения. Но поскольку он все-таки был Греем, Глен только регулярно обдумывал такую возможность.

— Я не совсем уверен, что мальчик из Хаддан-скул совершил самоубийство. — Эйб говорил Глену последнее, что шеф хотел бы услышать таким прекрасным утром, как это. За окном те птицы, которые не улетели, воробьи, траурные голуби и вьюрки, распевали так, словно на улице стояло лето. — Мне хотелось бы узнать, возможно ли, чтобы кто-то посторонний имел отношение к случившемуся?

— Даже не думай об этом, — ответил ему Глен. — Не выискивай проблему там, где ее нет.

Эйб и сам был из тех, кому требуются доказательства, поэтому понимал скептицизм Глена. Как только закончил работать с бумагами, он вышел из участка, сел в потрепанный «крузер» своего деда и направился к реке. Выйдя из машины, он услышал, как лягушки поют на разогретых солнцем камнях. Форель плескалась на мелководье, кормясь последними в этом году комарами, оживившимися от нежданно вернувшегося тепла.

Эйбу нравилось, что жизнь заново возродилась на этих берегах в то время, когда обычно все уже увядало. Рядом с ним пролетали вьюрки, садились на раскачивающиеся ветви русских олив, которые росли здесь в изобилии. В холодное зимнее время река сильно замерзала, и тогда можно было за полчаса доехать до Гамильтона на коньках, а по-настоящему хороший конькобежец мог добраться и до Бостона меньше чем за два часа. Разумеется, всегда существовала вероятность внезапной оттепели, особенно в холодном синем январе или в мрачные, ненастные недели февраля. Опасность подстерегала любого конькобежца, как подстерегла много лет назад тех учеников из Хаддан-скул. Когда это случилось, Эйбу было всего восемь, а Фрэнку девять. На дорогах в тот день было скользко, зато воздух был необычайно теплый, как сегодня, пар поднимался от асфальта и от промерзших, обледенелых лужаек. Люди чувствовали, что мир ждет под коркой льда; дуновение весны угадывалось в нежных желтоватых ветвях ив, в запахе мокрой земли, в облачках ошалелых насекомых, возвращенных к жизни солнечным светом и теплом.

По счастливой случайности Райт решил поехать на реку в тот день, когда треснул лед. Старик держал в багажнике ящик с рыболовным снаряжением и несколько удочек для ловли на муху на случай хорошей погоды, и, когда эта самая погода установилась, он был готов.

— Давайте поедем поглядим, как там форель, — сказал он внукам, но вместо форели они обнаружили троих зовущих на помощь учеников Хаддан-скул, которых тянули в ледяные глубины коньки, все еще бывшие у них на ногах.

Эйб с Фрэнком сидели в «крузере» и не двигались с места, точно так, как велел им дед. Но прошло некоторое время, и Эйб уже не мог сидеть спокойно, он всегда был непослушным, поэтому перебрался на переднее сиденье, откуда было лучше видно, и вытянул шею, чтобы руль не заслонял обзор. Он увидел реку, покрытую льдом. Там были мальчики, провалившиеся в воду, их руки метались, как камыш.

«Он ужасно на тебя рассердится, — сказал Эйбу Фрэнк. Фрэнк был такой хороший мальчик, ему никогда не приходилось дважды повторять приказание. — Тебе нельзя было двигаться».

Но с переднего сиденья Эйбу было гораздо лучше видно все происходящее. Он видел, что дед схватил моток веревки, который держал в кузове вместе с удочками, и бежит вниз к обледенелому берегу, крича тонущим мальчишкам, чтобы они держались. Двое учеников Хаддан-скул сумели доползти до берега по веревке, но третий был слишком испуган или слишком сильно замерз, чтобы двигаться, и Райту пришлось лезть за ним в воду. Дед Эйба снял шерстяное пальто и бросил на землю пистолет, оглянулся, прежде чем нырять, думая, возможно, что видит этот прекрасный мир в последний раз. Он заметил, что Эйб наблюдает, и кивнул; несмотря на предостережение Фрэнка, он совсем не казался рассерженным. Он казался абсолютно спокойным, как будто собирался поплавать в летний денек и все, что его ждало, — пикник на траве.

Как только Райт нырнул в воду, все, кажется, замерло, хотя лед под ним сломался, разлетевшись на тысячу осколков, хотя приятели тонущего мальчика кричали что-то с берега. Эйбу казалось, будто он сам оказался под водой, все, что он слышал, — звук трескающегося льда и молчание черной недвижной воды. А затем, с громким плеском, дед вынырнул обратно, показался в полынье, держа мальчика на руках. После этого все вокруг зашумело, у Эйба зазвенело в ушах, когда дед крикнул, чтобы ему помогли.

Вытащенные на берег ученики Хаддан-скул были совершенно бесполезны, слишком испуганные, слишком замерзшие, чтобы соображать, но, к счастью, Эйб был смышленый ребенок, во всяком случае так всегда утверждал его дед. Он достаточно часто играл в «крузере», так что знал, как связаться с участком, чтобы попросить скорую помощь и подкрепление. Позже Райт утверждал, что замерз бы насмерть на берегу реки с этим глупым мальчишкой из Хаддан-скул на руках, если бы его младший внук не оказался достаточно сообразительным и не вызвал бы «скорую».

«Ты не сделал ничего такого великого», — шепнул позже Фрэнк брату, и Эйб вынужден был согласиться с ним. Героем в тот день был их дед, наконец-то те, кто принадлежал к школе, и обитатели городка оказались единодушны во мнении. В ратуше устроили торжественную церемонию, на которой Райту вручили награду от попечителей Хаддан-скул. Сам старый доктор Хоув, заслуженный директор в отставке, которому тогда было под восемьдесят, сидел на помосте. Семья мальчика, который провалился под лед, оплатила городу издержки; фонд, учрежденный для постройки нового полицейского участка на семнадцатом шоссе, позже был назван именем Райта. Стоя в толпе, Эйб аплодировал вместе с остальным городом, но еще много месяцев спустя никак не мог отделаться от образа деда, поднимающегося из воды со льдом в волосах. «На мне это нисколько не отразилось», — постоянно заверял Эйба дед, но с тех пор пальцы у него на ногах так и остались синеватыми, как будто холодная вода струилась по его венам, может быть, поэтому он и был лучшим рыбаком в городе и еще, по мнению Эйба, лучшим человеком. До сих пор, если кто-то хотел сделать Эйбу комплимент, ему было достаточно просто сказать, что он весь в деда, хотя Эйб никогда не принимал это утверждение за чистую монету. У него были те же голубые глаза, это верно, тот же рост, и он точно так же закусывал губу, как и Райт, когда внимательно слушал, но никакие силы в мире не убедили бы Эйба, что он такой же хороший человек, как его дед. Так, может быть, ему наконец выпала возможность проявить себя в деле найденного мальчика, его собственного утопленника?

В этот редкостный прекрасный день, когда мужчины пораньше ускользали с работы, чтобы заняться с женами любовью, когда собаки убегали далеко в поля, гоняясь за куропатками и гавкая от радости, Эйб шел вдоль реки. Как бы он хотел, чтобы дед до сих пор жил на семнадцатом шоссе, чтобы старик был рядом и мог дать ему совет. Он подумал о сне, который видел, о серебряной реке из стекла. Он перебрал уже все, что способно разбиться: замок, окно, сердце. И догадался, только приехав домой, к концу дня, когда небо начало темнеть, несмотря на теплую погоду. Он оставил машину на подъездной дорожке, слишком усталый, голодный и раздраженный, чтобы размышлять над загадками, и тут вдруг понял, о чем был его сон. Это была истина, которая всегда прозрачна, как вода, пока ее не разрушат. Разбей истину, и все, что останется, — ложь.


У людей в Хаддане долгая память, но обычно они прощают проступки. Кто же из них сам не совершал ошибок? Кто ни разу не выходил за рамки здравого смысла? Рита Имон, которая держала балетную школу и была благонравной прихожанкой церкви Святой Агаты, так напилась в «Жернове» на прошлый Новый год, что танцевала на стойке бара, сорвав с себя блузку, но никто после этого не смотрел на нее косо. Список правонарушений Тедди Хамфри занимал собой целый лист, начиная с несчастного случая, когда он на тренировке по стрельбе из лука, еще в средней школе, угодил в учителя, и заканчивая тем, что нарочно въехал на своем джипе в «хонду-аккорд» соседа Расселла Картера, узнав, что тот встречается с его бывшей женой.

Те, кто называл юных Джоуи с Эйбом головорезами, с удовольствием отмечали, какими достойными гражданами они сделались. Почти все помнили те времена, когда мальчишки заказали в аптеке лимонад с жареной картошкой, не имея ни гроша в кармане, а потом выскочили за дверь, почти уверенные, что Пит Байерс погонится за ними с топором, который, по слухам, он держал рядом с кассой на случай пожара. Вместо того Пит просто дождался, пока они сами осознают свою ошибку. Как-то утром Эйб зашел к нему по дороге в школу и уплатил их долг. Спустя несколько лет Джоуи сознался, что сделал то же самое, и они шутили между собой, что теперь Пит Байерс должен им денег, включая накопившиеся за двадцать с лишним лет проценты.

Во второй день жары Эйб размышлял над тем, с каким изяществом Пит разрешил сложную ситуацию; он как раз подъезжал к аптеке, куда частенько заходил в память о старых временах и просто, чтобы пообедать. В аптеке сидели за столиком над чаем и ячменными лепешками Луиза Джереми и Шарлотта Эванс из клуба садоводов. Женщины помахали Эйбу, когда увидели его. Они обе обычно добивались то одного, то другого для своего обожаемого клуба, который собирался каждую пятницу в городской ратуше, и Эйб помогал им, чем мог. Совесть особенно мучила его всякий раз, когда он встречал миссис Эванс, из дома которой они с Джоуи однажды украли триста долларов, обнаруженные под кухонной раковиной в жестяной коробке. Об этом ограблении так и не узнала полиция, о нем ни разу не написала «Трибьюн», и позже до Эйба дошло, что эти деньги были тайной заначкой миссис Эванс от мужа, известного дебошира и зануды. Эйб теперь никогда не выписывал Шарлотте Эванс штрафные квитанции, даже в тех случаях, когда ее машина блокировала подступы к пожарному гидранту или была припаркована на перекрестке. Он всегда ограничивался одним лишь предупреждением, говорил миссис Эванс, чтобы пристегнула ремень, и желал ей счастливого пути.

— В нашем городе что-то странное творится с мерами безопасности, — сообщила Луиза Джереми из-за своего столика. — Не вижу ни малейшей причины, по которой мы не могли бы ставить перед ратушей полицейского на время собрания нашего клуба. — Она относилась к Эйбу и ко всем прочим городским служащим так, будто они были ее личной прислугой. — На Мейн-стрит разразится настоящая катастрофа, если никто не будет регулировать движение.

— Я узнаю, что можно сделать, — заверил ее Эйб.

Мальчишкой Эйб оскорблялся по малейшему поводу, но сейчас его больше не задевало, когда люди из восточной части города разговаривали с ним в пренебрежительном тоне. Прежде всего потому, что по долгу службы ему приходилось заглядывать за фасады Мейн-стрит. Например, он знал, что сын миссис Джереми, Эй-Джей, переехал к ней в комнату над гаражом, после того как развелся с женой, поскольку полицию несколько раз вызывали, чтобы утихомирить парня, когда он слишком сильно напивался и буянил, пугая миссис Джереми до полусмерти.

Пит Байерс, у жены которого, Эйлин, был чудесный цветник, хотя ей до сих пор ни разу не предлагали вступить в клуб садоводов, сочувственно поглядел на Эйба, когда миссис Джереми завершила тираду.

— Эти дамы продолжали бы разводить цветы, даже если отправить их на Луну, — сказал Пит, ставя перед Эйбом кофе с молоком. — Мы смотрели бы на небо и видели нарциссы вместо звезд, если бы они там всем заправляли.

Эйб заметил за прилавком нового паренька, смуглого, скованно державшегося юношу со скрытым беспокойством во взгляде, которое было знакомо Эйбу.

— Я его знаю? — спросил он Пита Байерса.

— Вряд ли.

Парень стоял рядом с грилем, но, должно быть, ощутил на себе тяжелый взгляд Эйба: он быстро поднял глаза и еще быстрее отвел их. На его лице застыло презрительное выражение человека, который сознает, что его судьба висит на волоске. У него под глазом был шрам, который он потирал словно талисман, как будто желая напомнить себе о чем-то, что давно уже потерял.

— Это сын моей сестры из Бостона, — сказал Пит. — Шон. Он живет у нас с лета, теперь вот доучивается последний год в Гамильтоне.

Парень принялся скрести решетку гриля — работа, какой не позавидуешь.

— Он будет хорошо себя вести.

Пит понимал, что Эйб соображает, нужно ли ему будет подозревать мальчишку, в случае если у какой-нибудь дамы из клуба садоводов угонят машину или в какой-нибудь дом по Мейн-стрит вломятся поздно ночью. После того как Эйб изучил вывешенное над грилем меню, которое обещало салат с тунцом на ржаном хлебце и густую похлебку с моллюсками, суп, неизменно предлагаемый каждый день на протяжении последних восьми лет, он принялся рассматривать паренька, допивая кофе. У кофе был какой-то странный вкус, и Эйб жестом подозвал племянника Пита: у него появился подходящий повод рассмотреть, из чего сделан этот парень.

— И что это такое?

— Это cafe au lait,[4] — ответил ему юноша.

— С каких это пор здесь подают такие изыски? — Эйб догадывался, что у Шона были в Бостоне неприятности и обеспокоенные родственники отправили его к дядюшке в деревню, где воздух свежее, а преступлений совершается гораздо меньше. — Что же дальше? Суши?

— Я угнал машину, — сказал Шон. — Вот как я оказался здесь.

Он держался с вызовом, который Эйб так хорошо помнил. Все, что ему ни скажи, будет воспринято как вызов, каждый ответ будет вариацией одной-единственной мысли: «Я не дам ни гроша за то, что ты там говоришь или думаешь. Это моя жизнь, и я живу так, как считаю нужным. Если я испорчу себе жизнь, то сделаю это по собственному выбору!»

— Это что, признание?

Эйб помешал кофе с молоком.

— Я вижу по тому, как вы на меня смотрите, что вы хотите знать. Теперь вы знаете. На самом деле я угнал две машины, но попался только на одной.

— Ладно, — произнес Эйб, на которого произвела впечатление такая искренность.

Люди иногда по-настоящему изумляют. Даже когда ты думаешь, будто точно знаешь, чего ожидать от другого человека, он может поступить совершенно иначе: сострадание обнаруживается там, где предполагалась желчность, щедрость там, где раньше были лишь равнодушие и корыстолюбие. Бетси Чейз была точно так же изумлена, насколько разные мнения высказывали люди, когда речь заходила о Эйбеле Грее. Некоторые, например Тедди Хамфри из мини-маркета, где Бетси покупала себе йогурт и холодный чай, говорил, что Грей душа компании, что в «Жернове» на одном из стульев у стойки бара едва ли не выбито на спинке имя Эйба. Зик Харрис, державший химчистку, куда Бетси относила свои свитера и юбки, высказывал мнение, что Эйб настоящий джентльмен, зато Келли Эйвон из «Процентного банка» придерживалась иной точки зрения. «Он прекрасно выглядит и все такое прочее, но поверь мне, — сказала ей Келли, — я знаю по личному опыту, в эмоциональном смысле он просто покойник».

Бетси не собиралась расспрашивать об Эйбе, пока занималась в городе делами, но его имя все время всплывало само, наверное, потому что она постоянно думала о нем. Ее так взволновала та фотография, которую она проявила, что Бетси даже нашла номер Эйба в телефонной книге Хаддана. Она дважды набирала номер и вешала трубку прежде, чем он успевал ее поднять. После чего она вроде бы никак не могла остановиться и все говорила и говорила о нем. Она обсуждала его в цветочном магазине, куда зашла купить для своей комнаты плющ в горшке и где узнала, что Эйб всегда покупает на Рождество не елку, а просто венок. Она узнала от Никки Хамфри, что Эйб любит кофе с молоком, но без сахара и что в детстве он просто обожал шоколадный «хворост», который сейчас полностью променял на простые рогалики с маслом.

Хотя Бетси была готова услышать новые подробности из жизни Эйба, когда входила в аптеку, чтобы купить «Трибьюн», она совершенно не была готова обнаружить там Эйба собственной персоной, сидящим у стойки и пьющим второй кафе-о-лэ. Бетси показалось, что она сама призвала его, нанизав на одну ниточку факты его биографии. Сейчас она знала о нем столько же, сколько и люди, знакомые с ним всю жизнь, она могла даже назвать марку носков, которые нравились Эйбу больше всего; ей рассказала продавщица у Хинграма.

— И незачем вам прятаться, — сказал Эйб, когда заметил, как она метнулась за стойку с газетами.

Бетси подошла к прилавку и заказала кофе, черный; хотя обычно предпочитала с сахаром и сливками, она чувствовала, что кофеин поможет ей проявить благоразумие. По счастью, у нее с собой был рюкзак.

— У меня для вас фотографии.

Она протянула Эйбу пачку довольно плохих фотографий, сделанных в тот день.

Эйб просмотрел фотографии, закусив губу, точно так, как делал обычно Райт, когда над чем-то размышлял.

— У меня есть еще одна фотография, сделанная в тот же день. — Кровь бросилась Бетси в лицо. — Наверное, вы решите, что я ненормальная.

Она держала в руке одинокую фотографию, боясь показывать ее, но теперь, увидев, насколько он серьезен, вновь воспрянула духом.

— Давайте посмотрим, — предложил он.

— Я понимаю, это звучит полным бредом, но мне кажется, я сфотографировала Гаса Пирса.

Эйб кивнул, дожидаясь продолжения.

— После его смерти.

— Ладно, — рассудительным тоном произнес Эйб. — Покажите мне.

Бетси внимательно изучала фотографию, ожидая, что образ исчезнет, но он по-прежнему был здесь, сохранялся все прошедшие дни, изображение мальчика в черном пальто. В верхней части снимка запечатлелись вспышки света. Во время проявки не было допущено ни одной ошибки, которые обычно отображаются в виде белых пятен, но далекое свечение, льющееся с потолка комнаты, словно поток энергии, запечатлелось на фото. Бетси всегда мечтала выйти за рамки обыденного и увидеть то, чего не видят другие. Теперь ей удалось именно это, она верила, что только что передала Эйбу портрет привидения.

— Кадры наложились один на другой, — тут же предположил Эйб. — На пленке уже что-то было, и поверх старых кадров оказались те, что вы отсняли в его комнате. Это ведь возможно, не так ли?

— Вы имеете в виду двойное экспонирование?

— Именно так. — Но на какое-то мгновение он поверил. Он действительно почувствовал хватку ледяной руки, которую, как говорят, люди ощущают, когда граница между этим миром и параллельным вдруг стирается. — Это просто ошибка.

— У этого предположения всего лишь один недостаток. Вода. С него льет ручьями. Как вы объясните это?

Они оба уставились на фотографию. Потоки воды стекали по лицу Гаса, как будто он только что вынырнул из реки, где пробыл достаточно долго и уже посинел. У него в волосах застряли водоросли, а одежда так пропиталась водой, что на полу под ногами скопилась лужа.

— Вы не возражаете, если я возьму это себе?

Когда Бетси дала разрешение, Эйб убрал фотографию в карман пиджака. Конечно, это было всего лишь его воображение, но ему казалось, он почти чувствует мокрое пятно, расползающееся по боку от этой фотографии.

— Та девочка, которая была в комнате Гаса, прежде чем вы пришли фотографировать… Судя по всему, мне стоит с ней поговорить.

— Карлин. — Бетси кивнула. — Она обычно бывает в бассейне. Мне кажется, она была единственным другом Гаса.

— Иногда одного друга вполне достаточно. — Эйб расплатился за кофе. — Если это настоящий друг.

Они вышли на солнечный свет, несколько пчел вились вокруг белых хризантем, которые жена Пита, Эйлин, выставила в керамическом горшке перед аптекой. На другой стороне улицы находилась балетная школа Риты Имон, где училась дочка Джоуи, Эмили, а рядом химчистка Зика Харриса, появившаяся лет на сорок раньше. Эйб знал всех владельцев магазинов и все улицы, точно так же, как знал: каждый, кто родился и вырос в городке и был настолько глуп, чтобы связаться с кем-нибудь из Хаддан-скул, заслуживает те неприятности, на которые сам напросился.

— Мы могли бы как-нибудь вместе пообедать, — предложил Эйб. Он тут же подумал, что приглашение прозвучало слишком уж серьезно и официально. — Ничего такого, — исправился он. — Просто какая-нибудь еда на тарелке.

Бетси засмеялась, но на ее лицо набежало облачко.

— На самом деле, думаю, нам не стоит больше видеться друг с другом.

Ну вот, он взял и сделал это, выставил себя полным идиотом. Он заметил, что один из этих чертовых школьных лебедей вышагивает по улице вдоль тротуара и шипит на Никки Хамфри, которая шла в банк положить денег на счет, но теперь слишком испугалась, чтобы идти дальше.

— Я собираюсь замуж, — продолжала объяснять Бетси. Она была достаточно умна, чтобы знать: далеко не все из того, чего хочется человеку, может оказаться для него полезным. Что, если бы она съела дюжину шоколадок подряд? Что, если бы напилась допьяна красным вином? — Семнадцатого июня. Свадьба состоится в Ивовой комнате «Хаддан-инн».

На другой стороне улицы Никки Хамфри размахивала руками, пытаясь отогнать лебедя. Эйб должен был бы кинуться ей на помощь, но он застыл в дверях аптеки. Многие люди назначают дату свадьбы, но не у всех получается так, как было запланировано.

— Я не прошу приглашать меня на церемонию, — сообщил он.

— Отлично. — Бетси засмеялась. — Я не стану вас приглашать.

Она, должно быть, лишилась рассудка, что стоит здесь с ним, ей лучше бы оказаться в каком-нибудь другом месте. Но в такой прекрасный день было невозможно предсказать чье-либо поведение, человека или кого-то еще. Например, лебедь на той стороне улицы, раздраженный народом и жарой, вышел из себя. Он гнался за Никки Хамфри по тротуару до самого «Счастья цветовода» и теперь переходил Мейн-стрит, не дожидаясь зеленого света. Несколько машин со скрежетом затормозили. Те, кому не было видно лебедя, начали гудеть в клаксоны, надеясь, что какой-нибудь полицейский появится и наладит движение. Эйб должен был бы сам разобраться с этим происшествием — кто-нибудь мог пострадать из-за лебедя, гуляющего посреди улицы, — но он продолжал стоять там, где стоял.

— Вы могли бы пригласить меня куда-нибудь еще, — сказал он тоном человека, привыкшего слышать постоянные отказы. — Не на свадьбу, а в какое-нибудь другое место, и я обязательно приду.

Бетси не могла понять, в самом ли деле он имеет в виду то, о чем говорит. Она смотрела на лебедя, который остановился посреди дороги, взъерошивая перья, и стал причиной пробки, вытянувшейся до самой Дикон-роуд.

— Я подумаю над вашим предложением, — ответила она легкомысленно. — И дам вам знать.

— Сделайте это, — сказал Эйб, когда она пошла прочь. — Был рад встрече, — крикнул он ей вслед, как будто они только что по-соседски обменялись рецептами или полезными советами, например о том, что уксус помогает при солнечных ожогах, а оливковое масло годится для обработки поврежденных изделий из дерева.

Майк Рэндалл, президент «Процентного банка», вышел на улицу в рубашке, держа пиджак в руке. Он подошел прямо к лебедю и принялся махать пиджаком, как будто это была матадорская мулета, наконец упрямая птица взлетела, шипя, поднялась в воздух и все еще сердито шикала, приземлившись на дорожке перед домом миссис Джереми.

— Эй! — Майк окликнул Эйба, как только заметил его, мрачного и рассеянного, перед дверью аптеки; он стоял в пятне солнечного света и смотрел глазами влюбленного мальчишки. — Чего еще ты ждешь? Лобового столкновения?

Это больше походило на крушение поезда, Эйб действительно видел однажды такое крушение, когда был ребенком. Тогда поезд, идущий в Бостон, сошел с рельсов. Еще много недель спустя вдоль путей попадались обрывки одежды и башмаки без подметок. Эйб ездил вместе с дедом, помогал отыскивать личные вещи, разные ключи и кошельки. Тот несчастный случай было невозможно предотвратить или остановить, крушение застало людей врасплох, так что они как раз завязывали шнурки или дремали, совершенно не готовые к тому, что произойдет.

Во второй половине дня, когда небо начало чернеть и последние гуси пролетели над Хадданом, направляясь на юг, Эйб подъехал к Хаддан-скул и оставил машину на стоянке у реки. Погода уже начала меняться, все знали, что так оно и будет. Еще немного, и от потепления не останется и следа. Эйб обошел грязную лужу, которая к утру покроется ледяной коркой. Он знал дорогу к спортивному залу: местные ребята всегда завидовали здешней баскетбольной площадке и особенно закрытому бассейну. Однажды вечером, когда они учились в последнем классе школы, Эйб с Джоуи, Тедди Хамфри и еще с полудюжиной парней болтались по городу, как следует нагрузившись, и выдумывали новый способ ввязаться в неприятности. В итоге они выбрали мишенью бассейн Хаддан-скул. Они вошли посреди тренировки, как будто это место принадлежало им, пьяные от пива и ненависти, полные той отваги, которая проистекает от стадного чувства. Они скинули с себя одежду и нырнули в воду, вопя и ругаясь, оттягиваясь по полной, голые, как в тот день, когда родились.

Ученики Хаддан-скул, плававшие в бассейне, поспешно выбирались из воды. Эйб до сих пор помнил выражение лица одной девушки, презрение в ее взгляде. Они были для нее свиньи, не более того, придурки, которые радуются собственной идиотской выходке, не способные ни на что большее. Один парень, Эйб сейчас уже не помнил, кто именно, поднялся по лестнице и помочился в глубокую часть бассейна, за что был награжден бурными аплодисментами. И тогда Эйб согласился с той девушкой, которой они были столь отвратительны.

Он первый выбрался из бассейна, натянул джинсы и футболку на мокрое тело, и им всем повезло, что он так сделал, потому что кто-то уже вызвал полицию, и Эйб первый услышал сирену. Он поторопил приятелей, и они удрали из спортивного зала раньше, чем Эрнест вошел и обвинил во всем Эйба, как он обычно поступал в то время.

Этим вечером Эйб в качестве полицейского имел полное право войти в бассейн и найти Карлин, однако его пробирала та же дрожь, что и много лет назад. Он шел по выложенному кафельной плиткой коридору, пока не дошел до стеклянной загородки, через которую можно было посмотреть на пловцов. Все девушки в команде были в черных купальниках и шапочках, но он сразу же узнал Карлин. Ее манера выделяла ее из остальной команды. Она была сильной пловчихой, явно лучшей в команде, у нее имелся талант, но, судя по всему, добиваться успеха ей помогали амбиции: когда остальные девочки уже вылезли из воды, Карлин еще плавала, выжимая из себя все силы, чего больше не делал никто.

Девочки из команды уже приняли душ и оделись, когда Карлин только вышла из воды. Она присела на бортик бассейна и сняла очки, из-за черной резиновой шапочки голова у нее была гладкая, как у морского котика. Она поболтала в воде ногами и закрыла горящие от хлорки глаза, сердце тяжело колотилось от напряжения, руки болели.

Услышав, как кто-то стучит по стеклу, Карлин подняла глаза, ожидая увидеть Гарри, но вместо него там стоял Эйбел Грей. Карлин должна была бы расстроиться, увидев, что к ней пришел коп, но на самом деле испытала облегчение. В последнее время находиться рядом с Гарри было все сложнее, каждый раз, когда они встречались, ей приходилось скрывать от него часть себя: свою скорбь, свое горе. Она перестала приходить на обед в столовую, частично из-за того, что у нее не было аппетита, но в основном чтобы не встречаться с Гарри. К сожалению, он ждал, что Карлин будет точно такой же, какой была, когда он впервые увидел ее на ступеньках библиотеки, но она уже не могла быть той девочкой. Теперь она стала человеком, лишившимся друга, человеком, который не может перестать думать, на что похоже, когда свет проникает сквозь толщу воды, и каково это — вдыхать водяные лилии и камни вместо воздуха.

— Гарри тебя искал, — неизменно сообщала ей Эми, когда Карлин возвращалась ночью после прогулок по тропинкам, которыми ходил Гас, а заодно и по улицам и переулкам. — Не понимаю, почему ты с ним так обращаешься.

Часто, когда Гарри звонил или заходил, Карлин отправляла Эми сказать, что она спит или мучается головной болью.

— Ты такая странная, — изумлялась временами Эми. — Что ему в тебе, видимо, и нравится. Он-то привык к таким, как я.

Слишком трудно было находиться рядом с Гарри, притворяться, будто жизнь состоит из радости и игр, когда для Карлин она была сплошь горе и речная вода. По крайней мере, с этим копом она сможет быть сама собой, такой холодной и отстраненной, какой ей хочется быть.

— Чего вы хотите? — крикнула она Эйбу, ее голос отдался эхом от кафельных стен.

Эйб пальцами руки изобразил говорящую голову, словно хотел устроить на кафельной стене театр теней.

Карлин указала на дверь:

— Подождите меня у входа.

Она пошла в раздевалку, насухо вытерлась и оделась, не удосужившись зайти в душ. Эйб ждал снаружи рядом со статуей доктора Хоува. Была половина пятого, но небо уже потемнело, лишь на далеком горизонте еще держалась одинокая призрачная полоска синего цвета. Погода снова была обычной для ноября: промозглой, достаточно холодной, чтобы на мокрых волосах Карлин начали застывать льдинки. Она знала, это глупо, но где-то в глубине души надеялась, что коп искал ее, чтобы сообщить об ошибке: это вовсе не Гаса нашли в реке. Вот что хотела услышать Карлин: какой-то другой несчастный юноша упал в реку и утонул.

Эйб похлопал по ноге статую доктора Хоува. Он слышал, что от этого везет в любовных делах, хотя никогда и не верил в подобные глупости.

— Какой кошмарный был тип, — сказал Эйб, имея в виду прославленного директора. — Настоящее чудовище.

— Говорят, он прибирал к рукам все, до чего мог дотянуться. — Холодный комок, который начал расти в груди Карлин со смерти Гаса, зашевелился. — Вы разве не знаете? Он был жуткий бабник.

— Доктор Хоув? Я думал, он был книжный червь.

— У книжных червей тоже бывает секс. Это просто омерзительно.

Во всяком случае, это было справедливо по отношению к Гарри, который делался все более эгоистичным, казалось даже, что ему наплевать, с кем он, главное, чтобы это была живая, дышащая девушка и чтобы она делала все, что он велит.

Карлин достала сигареты и предложила Эйбу завернуть за спортзал, чтобы она могла покурить. Когда Эйб пошел за ней, он узнал ее пальто, то самое пальто, которое было на погибшем мальчике, когда они нашли его.

— Если будешь курить, станешь хуже плавать.

Несмотря на неприветливость Карлин, Эйб сочувствовал ей. Она казалась такой потерянной в этом большом пальто, в котором у нее даже не было видно кистей рук.

— Ну надо же! — Карлин закурила, холодный комок дрожал прямо рядом с сердцем. — До сих пор мне никто об этом не говорил!

— Отлично. Если ты этого хочешь, пожалуйста. Не трусь! Я даю тебе разрешение.

Несмотря на тяжелое черное пальто Гаса, Карлин дрожала.

— Так вы об этом хотели со мной поговорить? О моем курении?

Ей было нехорошо, то ли от усталости после тренировки, то ли потому, что она ничего не ела с самого завтрака. Она никак не могла стряхнуть с себя усталость, как бы сильно ни старалась. Она часто пробиралась в ванную и подносила к руке опасную бритву. Та холодная штука внутри нее пустила корни и превратила ее в гадкую маленькую девочку, у которой концы волос стали зеленоватыми и которая хотела сделать кому-нибудь больно, больше всего — самой себе.

— Я пришел поговорить с тобой, потому что стараюсь понять, что же произошло с твоим другом.

Карлин издала короткий хриплый смешок, затем быстро прикрыла рот ладонью.

— Разве это смешно? Или я чего-то не понимаю?

Карлин моргала, сдерживая слезы.

— Он все время общается со мной. Гас, или его дух, или что там еще бывает. Я понимаю, что это звучит глупо. Я и сама не верю в подобные вещи. Черт знает что, правда?

Она казалась такой несчастной в этот миг, светлые волосы и совсем белое лицо, что Эйб не смог заставить себя рассказать ей о фотографии, лежащей у него в кармане, из страха сделать ей еще больнее. Он не мог сосчитать, сколько раз его собственный брат разговаривал с ним, ночь за ночью он слышал его голос, более того, он хотел его слышать. Даже сейчас случались моменты, когда он произносил имя Фрэнка вслух, все еще надеясь получить ответ.

— Он все время оставляет мне что-нибудь. — Карлин выталкивала из себя слова вместе с облачками дыма. — Камешки. Кувшинки. Песок. Я все время нахожу рыбок, маленьких серебристых рыбок. И это еще не все. Я слышу его, когда кругом тихо. Звук похож на воду, но я знаю, что это он.

Эйб вежливо ждал, пока Карлин утирала руками глаза, а затем прикуривала новую сигарету от той, которая превратилась в пепел. Глядя на нее, Эйб был рад, что он уже не юнец.

— Может быть, он оставляет тебе что-нибудь, может быть, нет, но в данный момент меня интересует, как он погиб, — сказал Эйб, когда девочка пришла в себя. — Я должен быть уверен, а когда речь заходит о Гасе, я не уверен ни в чем. Слишком много вопросов, слишком мало ответов. Так что, может быть, ты сумеешь ответить на некоторые вопросы. Он когда-нибудь заговаривал о самоубийстве?

— Никогда, — сказала Карлин. — Я уже говорила мистеру Пирсу, Гас оставил бы мне записку. Даже если от этого мне было бы еще больнее, он написал бы мне.

Разумеется, Эйб знал, что не все рассказывают о своих планах. Можно жить с человеком в одной комнате и понятия не иметь, на что он способен. Что касается Карлин, она оценила, что Эйб не старается утешить ее в той манере, в какой делали многие. Он был искренен, и его сомнения вторили ее собственным. Он достал из кармана блокнот и записал номер своего телефона.

— Позвони мне, если услышишь что-нибудь о своем друге. Если даже он ел вечером перед смертью говяжье рагу, я хочу об этом знать. Любая деталь, какой бы незначительной она ни казалась, все равно будет полезна. Когда подобные мелкие факты собираются вместе, они могут помочь. Ты даже не представляешь насколько.

— Хорошо.

Карлин обнаружила, что уже не чувствует себя такой гадкой, как раньше. Мокрые волосы замерзли беспорядочными струпьями, черное пальто путалось в ногах, когда она шла вслед за Эйбом через кампус.

Когда показалось здание «Святой Анны», Эйб увидел окна, которые явно были окнами квартиры Бетси Чейз. Бетси даже не думала запирать окна, во всяком случае не в Хаддан-скул, где ночи такие тихие. На какой-то миг Эйбу показалось, что он видит ее, но на крыльце стояла всего лишь мисс Дэвис, которая пыталась наполнить кормушку семечками.

— Мне пора идти, — сказала Карлин. — Я работаю у нее.

В сгустившейся темноте ветки растущей у двери мисс Дэвис айвы подрагивали, когда сидящие на них зяблики хлопали крыльями от нетерпения. Эйб видел, что Элен Дэвис больна, и выдавал это не возраст, а та осторожность, с какой она насыпала каждую горсть семечек, как будто они были слишком тяжким грузом для ее рук.

— Простите, я опоздала, — произнесла Карлин.

Вряд ли у нее будет время приготовить сырный пудинг и фруктовый салат, как она собиралась; мисс Дэвис придется обойтись нарезанной канталупой и творогом.

Элен вгляделась в темноту.

— Разумеется, опоздаешь, если болтаться по кампусу с подозрительными типами.

Хотя она обращалась к Карлин, но глядела на Эйба.

— Он из полиции, — сообщила Карлин, входя в дом, чтобы приготовить ужин. — Так что я была в полной безопасности.

Сейчас Эйб заметил, что на окнах мисс Дэвис тоже нет задвижек. Он подошел осмотреть дверь. Именно так, как он и думал: один из тех бесполезных запоров, который в состоянии вскрыть любой шестилетка.

— Вы совершенно не заботитесь о собственной безопасности.

— А вы всегда такой внимательный?

Элен Дэвис была заинтригована. Нелепо, но она едва дышала в присутствии этого человека.

— Нет, мэм, — сказал Эйб. — Когда-то я сам грабил дома.

— Неужели? — Элен наклонила голову, чтобы лучше рассмотреть его в темноте. — Но не переживайте обо мне. Никто не станет меня грабить. Я всех отпугиваю.

Элен закончила наполнять птичью кормушку, ей надо было идти ужинать, но она не могла припомнить, когда такой приятный молодой человек появлялся у ее крыльца.

Эйб засмеялся словам мисс Дэвис. Ему нравилось, когда люди его удивляли, а Элен Дэвис его удивила. Он ожидал увидеть какую-нибудь высокомерную зануду, но явно ошибся.

— Если кто-нибудь залезет, чтобы меня ограбить, ему будет нечем вознаградить себя за труды, — заверила его Элен.

В зарослях айвы притаилось под птичьей кормушкой неподвижно застывшее животное.

— Вот это да. — Эйб присвистнул, затем развернулся к Элен. — Это же мой кот.

— Это Полуночник, — поправила его Элен. — Мой кот.

— Но он чертовски похож на моего. Эй, ты, — позвал Эйб.

Кот презрительно обернулся и поглядел. Отвратительный характер и одинокий желтый глаз. Никакого сомнения.

— Ну да, — сказал Эйб. — Это мое животное.

— Я вижу, как он вас узнает. Буквально прыгает от радости. Кстати, к вашему сведению, он это он, а не животное.

Кот принялся умываться, как делал каждый раз, возвращаясь домой.

— Он живет у меня, — настаивал Эйб. — Вся моя мебель в его шерсти.

— Очень сомнительно. Он у меня уже двенадцать лет. Кажется, я знаю собственного кота.

Прошло довольно много времени, прежде чем Элен заметила, какие у этого полицейского голубые глаза, но она все-таки заметила это. Разговаривать с незнакомцем, стоя на заднем крыльце, не входило в привычки Элен, но она совершила уже немало странных поступков с тех пор, как узнала о своей болезни. С того момента она как-то смягчилась. То, что раньше она игнорировала, теперь казалось ей значительным, время от времени на нее накатывала волна чувств. Когда она выходила на крыльцо, то могла разрыдаться от одного лишь запаха травы. Она могла смотреть на приятного молодого человека вроде Эйба Грея и сгорать от тоски. Порыв холодного ветра был восхитителен. Появление первой звезды на восточном горизонте было настоящим поводом для праздника. Сегодня, к примеру, она наблюдала, как угасали три яркие звезды Ориона, когда занимался день. Никогда раньше она не замечала подобных явлений.

Потепление закончилось, температура воздуха падала, и, хотя Элен должна была переживать по поводу собственной немощности, в такие ночи она больше беспокоилась о Полуночнике. Эйбел Грей тоже поглядывал на кота с беспокойством, как будто бы у него были равные с ней права переживать об этом звере.

— Кот мой, — напомнила ему Элен. — У меня есть счета от ветеринара, которые это подтверждают. Когда он лишился глаза, доктор сказал, что он подрался с другим котом, но я считаю, это сделал какой-то негодяй. Каждый раз, завидев подростка, он убегает. О чем, по-вашему, это говорит?

— Что он обладает высоким интеллектом?

Элен засмеялась, довольная ответом.

— Это был злой умысел. Поверьте мне.

— Их еще полно в этом мире.

На темном небе до сих пор выделялась синяя полоска, а по периметру лужайки зажглись фонари, похожие на желтые светящиеся глобусы, загорелись светлячками в ночи.

— Думайте себе что угодно, — сказала Элен, когда они пожелали друг другу спокойной ночи, — но это мой кот.

— Ладно, — согласился Эйб, направляясь к своей машине. Он помахал на прощание, когда пересек лужайку. — Только скажите это ему.


Когда наступила пятница, а за ней замаячили выходные, не заполненные ответственными делами и планами, Эйба не было среди тех, кто устремился в «Жернов», чтобы напиться и забыть, что понедельник наступит всего через два дня. Он был сейчас неподходящей компанией, это любой бы понял; даже Расселл Картер, самый покладистый из всех их друзей, отметил скверное настроение Эйба, когда они накануне вечером встретились в спортзале начальной школы, чтобы поиграть в баскетбол.

— Ну, я даже не знаю. — Расселл покачал головой. Эйб чертыхался по поводу каждой неудачной подачи. — Ты сегодня просто не ты, Эйб.

— Ага, ну да, и кто же я такой?

— Может, Тедди Хамфри, человек, знающий тысячи ругательств. Только не обижайся, — прибавил Расселл.

Кем бы он ни был, Эйб в пятницу после работы заскочил в мини-маркет при заправке и купил там упаковку из шести банок «Сэмюеля Адамса». Он собирался подробно изучить отчет о вскрытии тела Гаса Пирса, потом пойти куда-нибудь поесть. Он был жив и здоров, даже счастлив, ведь впереди был свободный вечер с одной початой и пятью дожидающимися своей очереди банками пива, но чем дольше он смотрел на отчет, тем больше его беспокоили некоторые детали… Отметины на лбу и спине мальчика признали повреждениями, полученными в результате движения тела в потоке воды. Здоровье у Пирса было прекрасное, хотя токсикологическая экспертиза выявила положительную реакцию на тетрагидроканнабиол, означающую, что за сорок восемь часов до смерти он курил марихуану.

От подобных официальных отчетов всегда веяло такой определенностью, что Эйба передергивало, факты неизменно заставляли его задумываться, ведь столько всего зависело от того, кто именно обнаружил тот или иной факт и какова его точка зрения на случившееся. Одна деталь особенно беспокоила Эйба, пока он расправлялся со второй банкой пива, беспокоила настолько, что он отнес оставшееся пиво на кухню и позвонил отцу во Флориду. Эрнест Грей знал реку Хаддан как никто другой, это о нем друзья шутили, что в один прекрасный день его придется хирургическим путем отделять от удочки. Во Флориде Эрнест купил себе лодку, к отчаянию матери Эйба, и начал ловить марлинов. Однако они не заменяли ему хадданской форели, и Эрнест постоянно тосковал по Хаддану. Однажды, когда Эрнест был еще совсем молод, он выудил самую большую форель за всю историю округа, из нее набили чучело, которое до сих пор было выставлено в ратуше, как раз над дверью, ведущей в транспортный отдел.

Сначала Эйб поговорил с матерью, Маргарет, что всегда было гораздо проще, потому что, когда трубку взял отец, последовала неизменно возникающая между ними неловкая пауза. Но напряженный тон переменился, как только Эйб упомянул, что утонул парень из Хаддан-скул.

— Неприятная ситуация, — произнес Эрнест.

— Что беспокоит меня больше всего, они нашли у него в легких фекальные массы.

— Ты хочешь сказать, человеческое дерьмо?

Теперь Эрнест по-настоящему заинтересовался.

— Именно человеческое.

Эйб принялся за третье пиво. Он чувствовал, что просто обязан это сделать, ведь была пятница, и он был один. Скоро к задней двери придет кот, будет скрести дверь лапой, стремясь оказаться дома, чтобы ни говорила Элен Дэвис.

— То, что говорится в отчете, просто невозможно, — заявил Эрнест с полной уверенностью. — Ничего подобного в Хаддане быть не может. Мы провели экологическую экспертизу, когда пропала форель. Именно тогда город принял самые суровые во всем штате законы о сточных водах.

Никто из них не упоминал, что еще случилось в тот год, как их жизни раскололись на части по непонятной им до сих пор причине, как будто вселенная взорвалась прямо под их крышей.

— Нескольким горожанам с Мейн-стрит пришлось устанавливать совершенно новые сточные системы, — продолжал Эрнест. — Обошлось это в целое состояние, так что они не были в восторге. Пол Джереми тогда был еще жив, он устроил огромный скандал по этому поводу, но мы настояли ради спасения реки, и с тех пор все стоки чистые. Так что не говори мне, что в Хаддане плавает дерьмо, потому что его там нет.

Эйб обдумал полученную информацию, затем позвонил Джоуи и попросил встретиться с ним в аптеке как можно быстрее.

— Надеюсь, оно того стоит, — сказал Джоуи, когда они встретились. Он заказал кофе и два пончика с повидлом, не потрудившись даже снять пальто. Ему было некогда устраиваться поудобнее, он не собирался засиживаться. — Мы с Мэри-Бет собирались провести приятный вечер, отправив детей в кровать. Она так злится на меня за то, что я никогда не бываю дома, что даже не позволяет садиться в собачье кресло.

Собака была маленький терьер, которого Джоуи ненавидел, подарок на последний день рождения Эмили, и жил он не во дворе в будке, а в любимом кресле Джоуи.

— Что, если в отчете о вскрытии имеются некоторые нестыковки? — спросил Эйб, понизив голос.

— Это какие?

— Что, если он утонул не в Хаддане?

— Чтобы меня убедить, тебе требуется только одно, — сказал Джоуи. — Доказательства.

— Я их еще не нашел. Пока не нашел.

— Так что же у тебя есть, приятель? Ничего?

Эйб положил на стойку фотографию Гаса.

— И что же это такое? — поинтересовался Джоуи.

— Я не знаю. Может, привидение?

Джоуи захохотал так громко, что его было слышно во всей аптеке.

— Ага, точно! — Он толкнул фотографию обратно по стойке. — А я реинкарнация Джона Кеннеди. — Он впился зубами в пончик с повидлом. — Младшего.

— Ладно. И что же это, по-твоему?

— По-моему, это чертовски плохая фотография. По-моему, тебе остается лишь надеяться, что эта цыпочка из школы, на которую ты запал, в постели справляется лучше, чем с фотоаппаратом.

— Может быть, образ на фотографии появился из-за энергетического поля, оставшегося после покойного.

Эйб не желал отказываться от этой мысли. Он помнил, как старые полицейские в участке настаивали, что убитый может запросто застрять где-нибудь между этим миром и следующим. Может быть, они просто пугали Эйба, уверяя, что всякий раз, когда поднимается ветер, один из таких покойников болтается в дверях, оставшись здесь, среди живых.

— Ты же шутишь, да? — спросил Джоуи. — Скажи, что не веришь в весь этот бред.

— Но у тебя вроде нет объяснения получше.

— Да его и не требуется, Эйб. Тебе хочется верить, что тот, кто уже умер, продолжает тем или иным способом существовать, я тебя понимаю, черт возьми, я тоже терял близких. Но если ты собираешься меня в чем-то убедить, предоставь мне доказательства. Что-то, что я мог бы увидеть, потрогать, почувствовать. А не привидений.

Точно так же Джоуи отреагировал давным-давно, когда Эйб рассказал ему, что слышит голос Фрэнка. Как только Эйб увидел тогда выражение лица напарника, он понял, что ему лучше помолчать. И теперь он чувствовал то же самое.

У Джоуи еще оставалось время, чтобы заскочить в мини-маркет за бутылкой вина и вернуться в объятия Мэри-Бет, так что он распрощался, оставив Эйбу счет. Когда он ушел, Эйб заказал очередной кофе, пока Пит Байерс искал в задней комнате одну из тех стерильных банок, в каких обычно носили мочу на анализ в центр здравоохранения в Гамильтоне. Эйб выпил уже слишком много, и у него гудела голова. Однако пульсация в висках не помешала ему отправиться дальше, как только он получил от Пита стеклянную банку. Была ветреная ночь, по небу быстро неслись тучи, освещенные луной. В такие ночи Фрэнк всегда нервничал. О нем говорили, что он неутомимый, что в нем слишком много энергии, но в последние годы Эйб думал, что, наверное, было в нем и что-то еще: боязнь темноты, самого себя и того, что творилось у него в голове. Когда они детьми играли в прятки, Фрэнк всегда брал с собой фонарик и никогда не отваживался заходить далеко в лес. Как-то раз Эйб натолкнулся на брата во дворе, тот глядел на тысячи звезд в небе так, как будто уже был среди них, без всякой надежды отыскать путь домой. Никогда еще Эйб не видел подобного одиночества, хотя Фрэнк находился всего в нескольких шагах от двери собственного дома.

Размышляя обо всем этом, Эйб едва не пропустил первый поворот, который выводил на дорогу к реке. Он остановил машину на песчаном берегу, затем пошел вперед, пока не оказался на территории Хаддан-скул, хотя и знал, что ни Глен, ни Джоуи не одобрили бы его. Он хотел подойти как можно ближе к тому месту, где Гас мог бы изначально упасть в воду, поэтому дошел до заросшего камышами берега рядом с «Меловым домом». Эйб не ощущал себя злоумышленником: никаких потных рук, никаких спазмов в животе. Он провел на этой реке больше времени, чем некоторые в собственном дворе, и до сих пор прекрасно помнил поездку на каноэ с отцом и дедом в то время, когда ему было года три-четыре, помнил зеленые кроны деревьев над головой и плеск воды, когда они двигались вниз по течению. Каждый раз, когда он пытался заговорить, взрослые шикали на него, говоря, что он распугает всю рыбу. Они в тот день пробыли на реке так долго, что Эйб заснул на дне лодки и проснулся, искусанный комарами. Никто не верил ему после, когда он говорил, что во сне слышал, как рыба проплывает под лодкой.

Эйб пришел на древнюю плоскую скалу, откуда они с Джоуи ныряли летом, пробираясь сюда, когда учеников распускали на каникулы и не было никого, кто мог бы обвинить их в нарушении границ частной собственности и нажаловаться родителям. Камышей оказалось больше, чем помнил Эйб, густо растущие кусты боярышника хватали его за ноги. Но он все равно добрался до скалы, ботинки у него промокли, потом он опустился на колени, и джинсы промокли тоже. Он набрал воды в стерильную банку, затем надежно закрыл ее и сунул обратно в карман куртки.

К этому времени похолодало настолько, что Эйб видел, как его дыхание вырывается струйками пара. Скоро вода на отмелях покроется коркой льда, такой тонкой, что ее и не заметишь, пока не бросишь камень. Поскольку Эйб все равно зашел уже слишком далеко, он двинулся еще дальше, прошел мимо ангара для лодок. Забавно, как люди умудряются скрываться от самих себя, но он действительно не понимал, где находится, пока не оказался рядом со «Святой Анной». Живые изгороди шуршали на ветру, прозрачные, подсвеченные луной облака неслись по небу. Он прекрасно видел в окне Бетси. Она, в хлопчатобумажном халате, с волосами, мокрыми после душа, сидела в кресле с потертой обивкой, поджав под себя голые ноги, и просматривала фотографии учеников. Лампа в глубине комнаты давала слабый свет, поэтому заглядывать в освещенное окно было все равно что смотреть внутрь пасхального яйца с заключенной внутри его картинкой, такого, которое можно держать в руке и заглядывать, когда пожелаешь.

Глядя на нее с улицы, Эйб чувствовал себя отчаянным и дерзким, точно так он ощущал себя в те годы, когда грабил чужие дома. В очередной раз он был жертвой желания и обстоятельств. Он слышал голоса девочек, доносящиеся из спального корпуса, ощущал запах реки, острую смесь сырости и гнили. Он отодвинул ветку, заслонявшую ему вид. Разница между прошлым и настоящим в том, что сейчас он взрослый мужчина, который сам принимает решения, а не мальчишка, лезущий в дом к директору школы. Никто не неволил его торчать под окном Бетси, здесь не было ни запоров, ни замков. Человек разумный развернулся бы и побежал, но эта ночь не имела ничего общего с разумом. Каждый раз, арестовывая кого-нибудь, Эйб всегда старался представить, какими мотивами руководствовался правонарушитель. «О чем ты думал, приятель?» — спрашивал он время от времени, дожидаясь «скорой помощи» вместе с подростком, который разбил машину папаши, или отвозя в тюрьму в Гамильтон мужчин, которые слишком часто и слишком сильно поколачивали своих жен. В последний раз он имел дело с парой мальчишек, которых поймали на воровстве сигарет из мини-маркета. «О чем вы думали?» — спрашивал он, вытряхивая содержимое их рюкзаков. Мальчишки были испуганы, ничего не отвечали, но Эйб наконец узнал ответ: они вообще не думали. В какой-то миг они стояли в темноте, не собираясь делать ничего из ряда вон выходящего, а в следующий уже действовали, подчиняясь инстинкту, рвались вперед с одной-единственной мыслью в голове: «хочу», или «мне нужно», или «я должен заполучить это сейчас же».

Всегда оставалась возможность отступить и найти другой путь; при взгляде назад, в прошлое, все неверные решения и ошибки становятся совершенно очевидны, и даже самые бестолковые личности понимают, насколько нелепо себя вели. Позже Эйб гадал, вел бы он себя так же безответственно, если бы не приступил к пиву в такую рань, если бы остановился на аптеке, если бы уехал назад, взяв воду из реки. Стоило ему изменить один шаг, и он избежал бы всех остальных, но цепочка неверных решений привела его под окно Бетси и заставила застыть там.

Он подумал о том мальчике, который погиб, ушел настолько рано, что никогда еще не смотрел на женщину вот так, весь завязанный в тугой узел, распаленный собственными желаниями. Глядя в залитое желтым светом окно, выискивая прекрасное усталое лицо Бетси, Эйб чувствовал собственный голод, голод был мучителен, и Эйб ненавидел себя за него, но не мог от него отречься. Если он останется еще на какое-то время, то, наверное, обогнет здание и зайдет с другой стороны посмотреть, как она готовится ко сну, и кто он после этого будет? Один из тех типов, с какими сотни раз имел дело, было ли это на дороге после аварии или же на стоянке у «Жернова», — человек, который уже утратил контроль над собой.

Заставив себя отвернуться, Эйб подумал обо всех тех случаях, когда ему было наплевать: о девушках в школе, с которыми он целовался так бездумно, о женщинах, с которыми жаркими летними ночами ходил плавать на реку. Их было слишком много, да что там, один раз это было даже с Мэри-Бет на Новый год, когда они оба слишком много выпили: горячечный, нелепый случай, о котором оба они благоразумно предпочли позабыть. Ему было наплевать на всех этих женщин, на всех до единой, большое достижение для такого деликатного человека, как Эйб, достижение, которым он гордился, как будто бы никого не любить являлось для него делом чести. Поэтому для него стало сильным потрясением обнаружить, что он может желать кого-то так сильно, как желал Бетси. Он-то думал, будто пройдет по жизни, не испытав боли, он думал, что одиночество станет ему утешением, поможет ему прожить до конца его дней, но он ошибался. Дед всегда говорил ему: любовь никогда не приходит, вежливо стучась в парадную дверь, как добросердечный сосед, и спрашивая разрешения войти. Наоборот, она поджидает человека в засаде, набрасывается, когда он меньше всего ожидает, когда не может защититься, и даже у самого большого упрямца, каким бы тупоголовым или неверующим он ни был, не остается иного выбора, как только сдаться, когда такая любовь является к нему.


КОЛЬЦО И ГОЛУБЬ | Речной король | ЖЕНЩИНА ПОД ВУАЛЬЮ