home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



ЖЕНЩИНА ПОД ВУАЛЬЮ

В конце месяца пошел холодный дождь, капал, не переставая, час за часом, пока его ритм не остался единственным, что слышали люди. Это был необычный дождь, потому что он был черным, дождь из водорослей, древний феномен, который пожилые горожане помнили со времен своего детства. Например, миссис Эванс и миссис Джереми в детстве как-то играли под черным дождем, и им совершенно заслуженно досталось от мамаш, когда они явились домой в мокрой почерневшей одежде. Теперь обе соседки стояли, каждая под укрытием своего крыльца, и переговаривались, замечая, как сильно всем повезло, что этот дождь не прошел весной, тогда все сады были бы погублены странной субстанцией, шток-розы и дельфиниумы покрылись бы черной слизью, их листья сделались бы черными как уголь.

Люди надевали плащи и шляпы, чтобы добежать от машины до дома или до магазина. У задних дверей стелили коврики, но, несмотря на все предосторожности, черные следы все равно тянулись по полу и коврам, дюжины зонтиков были испорчены, и их пришлось выбросить в мусорные бачки. В Хаддан-скул лицо статуи доктора Хоува сделалось угрюмым и черным, и каждый, кто подходил к нему близко, ускорял ход, поскальзываясь на лужах, которые как будто состояли из чернил. Бетси Чейз, кажется, была единственной, кто извлек какую-то пользу из черного дождя: она решила отправить своих учеников в город, чтобы фотографировать его в свете столь странных обстоятельств. Хотя на большинстве проявленных позже снимков не получилось ничего, кроме смазанных пятен, было среди них и несколько запоминающихся образов, в том числе и Пит Байерс, выметающий черные лужи со своей дорожки, Дик Джонсон, мрачный, без рубахи, поливающий из шланга каноэ в ангаре, и два черных лебедя, прячущихся под деревянной скамейкой.

Когда дождь наконец закончился, сточные канавы были полны водорослей, а весь город провонял плесенью и рыбой. Некоторые привычные места были затоплены: котловина вокруг городской ратуши, задние дворы тех домов, которые стояли ближе всего к железнодорожным путям, сырой подвал «Мелового дома». Привезли гидравлический насос, и, пока все суетились, гадая, как лучше выкачать грязь, затопившую подвал «Мелового дома», и переживали, насколько очередная серьезная буря скажется на конструктивной целостности здания, Бетси воспользовалась моментом, чтобы подняться на чердак в комнату Гаса, теперь пустую, если не считать письменного стола и кровати. Оконные рамы были забрызганы черными водорослями, и только слабый, цвета рыбьей чешуи, свет проникал сквозь них. Дождь просочился под раму, оставив черные пятна на подоконнике. Несмотря на скудное освещение, Бетси отсняла одну пленку, запечатлев каждый угол комнаты.

Оказавшись в темной комнате, Бетси была готова к появлению на пленке любых странностей, но там оказались только потолки и двери, белые стены и одинокая кровать, не застеленная и ничем не примечательная. Этим вечером, встретившись за ужином с Эриком, Бетси все еще размышляла, что же такое случилось с первой пленкой. Она поняла, что разочарована отсутствием на снимках нового образа.

— Ты когда-нибудь думал о том, что будет после? — спросила она Эрика за ужином.

По причине особенного времени года подавали суп с индейкой и пирог с картофелем и пореем. Обеденный зал был украшен шляпами пилигримов, которые на ниточках свисали с потолка.

— Кафедра на гуманитарном отделении, — нисколько не колеблясь, ответил Эрик. — В конечном итоге перевод в университет.

— Я имею в виду — после смерти.

Бетси помешала суп. Кусочки морковки и рис всплыли на поверхность мутной похлебки.

— Если повезет, нас обоих похоронят на кладбище Хаддан-скул.

Бетси задумалась над его словами, потом отодвинула от себя тарелку.

— Откуда ты знаешь, что я тебе подхожу? — спросила она вдруг. — Почему ты так уверен?

Не успел Эрик ответить, как в их сторону двинулся Дак Джонсон с нагруженным подносом.

— А вы будете есть этот фруктовый пирог? — спросил он, вечно голодный.

— Угадай, кого Боб Томас пригласил на День благодарения? — похвастался Эрик, передавая ему свою порцию десерта.

— Мои поздравления. — Дак жизнерадостно закивал. — Молодчина!

Только главы кафедр приглашались на обед к декану в этом году, когда состояние здоровья Элен Дэвис ухудшилось, так что Эрик сделал шаг вверх по служебной лестнице. Однако сообщение о приглашении на обед было совершенной новостью для Бетси, которая планировала на праздничные дни поездку в Мэн. Было бы здорово сбежать на время, не только от школы, но и от вероятности натолкнуться на Эйба Грея, отправившись по делам в город.

— Мы можем съездить в Мэн когда угодно, — заверил ее Эрик.

Хотела бы Бетси забыть о предостережении Элен Дэвис! С другой стороны, у кого время от времени не возникают сомнения? Ни одна пара и не должна жить в вечном согласии или проводить каждый миг жизни, купаясь в счастье. Достаточно посмотреть на Карлин Линдер, которая должна была бы радоваться, что Гарри Маккенна так ее обожает. Остальные девочки из «Святой Анны» ходят за ним по кампусу, будто стая прирученных птиц, а Карлин начала его избегать. Она чувствовала неодобрение Гаса каждый раз, когда оставалась с Гарри, и со временем начала замечать те особенности, о которых предупреждал ее Гас: улыбку, которая надевалась и снималась по желанию, эгоистичность, уверенность, что его собственные потребности должны стоять в основе мироздания. Она все больше и больше отдалялась от Гарри. Если он приносил ей шоколадки, она говорила, что не может есть сладкого. Если Гарри заходил за ней, она посылала кого-нибудь из соседок сказать ему, что уже легла спать, слишком устала или нездорова, поэтому не может ни с кем встречаться.

Гарри, привыкший всегда получать то, чего хочется, лишь сильнее желал ее, когда она его избегала.

— Он о тебе беспокоится, — говорила Эми Эллиот Карлин, поскольку Гарри начал исповедоваться Эми, которая умела быть хорошей слушательницей, когда это требовалось для достижения цели.

Эми обладала обманчивым голоском маленькой девочки, но за ним скрывалась личность, твердо намеренная добиваться желаемого, а желаемым в данном случае был Гарри. Поскольку Карлин уже заполучила его, Эми начала подражать стилю соседки в надежде перетянуть на себя часть ее везения. Она закалывала волосы серебристым зажимом, а ее новое фирменное пальто из шерсти отдаленно напоминало покрой пальто Гаса.

— Что случилось? — спрашивала Эми. — Если ты больше не хочешь Гарри, поверь мне, на него найдется много желающих.

Девушки вроде Эми верили, что получат желаемое, стоит только скрестить пальцы или загадать на звезду, но Карлин было невозможно обмануть. Она несла в себе горе и не могла выпустить его. Бетси заметила этот феномен, когда фотографировала команду пловцов для информационного бюллетеня совета выпускников. Когда начала проявляться та самая фотография, Бетси пожалела, что рядом нет Эйба Грея, тогда он собственными глазами увидел бы, что начало возникать в ванночке с проявителем. Любовь, как ничто другое, похожа на свет, она освещает нечто, о существовании чего никто бы даже не догадался в темноте. Карлин Линдер стояла в последнем ряду улыбающихся девчонок, мрачное выражение лица выделяло ее среди остальной группы. Руки скрещены на груди, уголки рта опущены, но, хотя она стояла как бы в отдалении от других, Карлин была не одна. Он был рядом с ней, стоял, вытянувшись на фоне холодных голубых кафельных плит, сотканный из равных частей жидкости и воздуха, вытащенная из воды рыба, мальчик, лишившийся земной формы, захлебнувшийся и в этой жизни, и в следующей.


Когда Мэтт Фаррис переслал факс лабораторного заключения, результаты были такими, как предсказывал отец Эйба. Вода была чистейшая, в ней присутствовали следы рыбьей икры и водорослей, и ничего больше.

— Не отвлекай меня, — сказал Джоуи, когда Эйб подходил к нему с отчетом. — Я подсчитываю наши месячные расходы.

Эйб стоял перед ним, рубаха вылезла из штанов, на лице застыло странное выражение, можно подумать, будто он никогда в жизни не слышал о месячных расходах. С той ночи, когда подглядывал в окно за Бетси Чейз, он все время был занят и чрезвычайно рассеян. Он так часто забывал выносить мусор, что у задней двери скопилась целая куча, он ни разу не проверил почту, так что отдельные счета и рекламные проспекты начали вываливаться из почтового ящика перед домом. Этим утром он по ошибке надел один из старых костюмов деда, вынутый из дальней части шкафа. Пиджак пришелся как раз по его худощавой фигуре, и он удивился, насколько хорошо он сидит. Эйб и не думал, что он такой же высокий, как дед, но оказалось именно так, и поскольку время уже поджимало, он так и пошел на работу в этом костюме.

— Отличный костюм, — заметил Джоуи. — Ты в нем просто другой человек.

Эйб положил заключение из лаборатории поверх столбцов цифр, над которыми трудился Джоуи. Напарник взглянул на распечатку, затем откинулся на стуле.

— И что?

— А то, что человеческие экскременты обнаружены в легких мальчика, зато в реке Хаддан их нет.

— Я повторю. — Джоуи залпом допил остывший кофе и передернулся от горечи. — И что?

— Для тебя это не имеет никакого значения?

— Не больше того, что мне приходится по выходным работать охранником, чтобы скопить на поездку в «Дисней уорлд». Для меня ничто не имеет значения. И с чего бы? Это совершенно ничего не значит.

— Ты просил доказательств. Вот они. Он утонул не в реке.

Джоуи смотрел на старого друга так, словно тот сошел с ума. Возможно, так оно и было. Все, чем занимался Эйб всю прошедшую неделю, подтверждало это предположение.

— Знаешь, почему ты так думаешь? Все из-за того, что ты ни с кем не спал уже целую вечность и тебе больше нечем занять мозги, только и остается что выдумывать нелепые версии, основанные на пустом месте. — Джоуи подтолкнул бумагу обратно к Эйбу. — Оставь это дело в покое.

Эйб хотел бы просто положить в папку заключение из лаборатории и забыть об этом деле, которым ему вовсе не поручали заниматься, но он был не такой человек. Незадолго до полудня он отправился поговорить с Гленом Тайлзом. Эйб выбрал для этого совершенно неподходящий момент. У Глена было повышенное кровяное давление, и жена держала его на голодной диете, чтобы беречь сердце: перед ним на столе стоял творог и лежало одинокое яблоко. Эйбу следовало бы знать, что обед не лучшее время для разговоров с начальством, но он все равно вошел. Глен пробежал глазами заключение, затем уставился на Эйба:

— Ты хочешь, чтобы я читал за едой о дерьме?

— Я хочу, чтобы ты прочитал об отсутствии дерьма.

Эйб сел напротив Глена, глядя, как тот читает. Закончив, Глен отдал бумагу Эйбу и тут же принялся за свой творог.

— Я считаю, что мальчик утонул не в Хаддане, — сказал Эйб.

— Угу, Эйб, а может, он вообще был пришелец. Об этом ты никогда не думал? — Глен ел, как ест умирающий с голоду человек. — Или, может быть, все это просто сон. Может, это мой сон и тебя на самом деле тут вообще нет, ты просто мне снишься. И значит, я могу заставить тебя делать то, что мне захочется. Я могу прямо сейчас заставить тебя встать на голову или закудахтать как курица, если пожелаю.

— Его могли убить где-то в другом месте, а потом уже бросить в реку, — настаивал Эйб. — Я говорил об этом с Эрнестом. Ты же знаешь, он последний человек, готовый принять мою точку зрения, но даже он считает, что здесь что-то не сходится.

— Это меня нисколько не удивляет. Твой отец и раньше пытался хвататься за соломинку. — Повисло неловкое молчание, и в итоге Глену ничего не оставалось, кроме как извиниться. — Прости, — проговорил он. — Это я зря сказал.

— Видишь ли, речь идет сейчас не о Фрэнке, а о Гасе Пирсе, в легких которого найдено дерьмо, хотя его вытащили из реки, которую вычистили больше двадцати лет назад. Возможно, это самая чистая речка во всем треклятом штате!

— Ты, Эйб, может, и недоволен, однако в Хаддан-скул все совершенно удовлетворены нашим расследованием. Они даже прислали благодарственное письмо, и более того, фонд ассоциации выпускников сделал на добровольных началах денежное пожертвование. Они считают, мы отлично поработали, и я с ними согласен. Парень утонул в реке. Конец истории.

Эйб согнул заключение пополам и убрал в карман пиджака, туда, где уже лежала фотография погибшего мальчика.

— Вот в этом ты не прав. С самого начала не прав.

— Это на тебе костюм Райта? — спросил Глен, когда Эйб уже уходил. — Просто он тебе велик.

Эйб доехал до мини-маркета, купил кое-что на обед и поехал дальше. Ему не приходилось задумываться, когда он ехал по Хаддану, он знал его так хорошо, что мог бы с тем же успехом придумать его сам. Он мог есть бутерброд, думать о сексе и убийстве и в то же самое время ехать по улицам. Он выехал на семнадцатое шоссе, размышляя о своих дальнейших действиях и интуитивно двигаясь в сторону дедовской фермы. Кроме костюма Райта он обнаружил в глубине шкафа узкий черный галстук, который, как он только что сообразил, душит его, Эйб распустил галстук и расстегнул верхнюю пуговицу рубашки, наконец-то дышать стало легче.

Эта часть Хаддана изменилась больше всего с тех пор, как Эйб был мальчишкой. Сейчас дома выросли там, где тогда тянулись поля, а на том месте, где когда-то с лотка у фермы Хейли продавали желтую фасоль и капусту, стоял магазин «Заплати и обрети». Ухабистая грязная дорога, на которой Эйб ловил идущий в школу автобус, была заасфальтирована, но хотя бы поля вокруг фермы деда сохранились в прежнем виде. Ферма была оформлена на имя Эйба, и он не мог заставить себя продать землю кому-нибудь из тех дельцов, которые все время зондировали почву, выслеживая его и предлагая постоянно растущие суммы. Подъехав к дому, Эйб посидел в машине, доедая обед и наблюдая за певчими птицами, которые летали над лугом так низко, что крыльями задевали высокую траву. Сегодня Эйб ощущал свое одиночество в этом мире. Он прожил в городке всю свою жизнь, рос вместе с Джоуи, Мэри-Бет, Тедди Хамфри и остальными, но среди них не было ни одного человека, у которого он хотел бы спросить совета. Как жаль, что он не может поговорить с дедом, вот в чем беда. Райту Грею можно было доверять. То, что ему рассказывали, не уходило дальше его — он терпеть не мог тех, кто выставляет на всеобщее обозрение свои личные проблемы или жалуется на судьбу, — и уж слушать дед точно умел.

Эйб вышел из машины и зашагал в поле. Луговые травы, хотя и побуревшие, сладко пахли. Весь мир казался ему в этот миг загадкой, и он размышлял обо всем, что пока не успел сделать. Желание обладать Бетси раскрыло перед ним сотни других возможностей, и теперь он был человеком, сдавшимся на милость собственной тоски. Похолодало, а Эйб был без пальто, ветер задувал прямо под костюм деда, Эйб ощущал его на коже так, словно вообще был голый. Поле от дороги отделял забор, но Эйб перелез через него. Здесь трава доходила ему до пояса, но он все равно лег на спину. Он глядел на облака и небо над головой. Из этого положения он слышал северный ветер, но и только, — ветер пролетал над ним. Эйб почему-то почувствовал себя счастливым, в первый раз за долгое время. Никто в мире не знал, где он сейчас, а он был здесь, в траве, думал о любви и о том, как вдруг встретил ее, пусть и поздно, и как благодарен за это, как сильно и безоговорочно изумлен.

Было неподходящее время для любви: дни стали темные, ничто уже не росло, не считая одичавшей капусты, оставшейся с тех дней, когда Хаддан был в основном фермерским. В «Обуви Хинграма» уже выставили в витрине зимние ботинки, и сады по всей Мейн-стрит стояли голые, самые нежные растения, рододендроны и розовые азалии, не выносящие мороза, накрыли джутовыми мешками. Пока тянулись долгие праздничные дни, город опустел. Большинство учеников Хаддан-скул разъехались по домам на День благодарения, остались лишь немногие, включая Карлин Линдер, которая решила не ехать в Коннектикут с Гарри, а отметить праздник вместе с Элен Дэвис. Что касается Гарри, его совершенно не обрадовало решение подруги, он просил и умолял, но Карлин не передумала, и в итоге Гарри пригласил к себе на праздники Эми Эллиот и Робби Шоу.

К утру четверга все движение на Мейн-стрит замерло, магазины закрылись, за исключением мини-маркета, который продолжал работать до полуночи. Со времени своего развода Тедди Хамфри больше не отмечал праздников. Вместо этого он сделался неким ангелом-хранителем, ожидающим наготове, не закончится ли у кого вдруг ванилин, или масло, или яйца: все это он был готов тут же предоставить за двойную цену.

Отправившись к Джоуи и Мэри-Бет на праздничный обед по случаю Дня благодарения, Эйб надел костюм Райта, хотя он вечно садился на пол, играя с пятилетним Джексоном и трехлетней Лилли, и обычно уходил с пластилином или мелом, застрявшими в волосах. Вся семья Мэри-Бет собралась у Джоуи, были ее родители, и ее братья, и кузина из Нью-Джерси, симпатичная блондинка, недавно разведенная, которая, как полагала Мэри-Бет, прекрасно подошла бы Эйбу.

— Мне это не интересно, — сказал Эйб Мэри-Бет, помогая ей раскладывать по тарелкам индейку, начиненную клюквой и яблоками по ее фирменному праздничному рецепту.

— Да ну! Это тебе всегда интересно, — пошутила она, закончив разделывать индейку.

Эйб не рассмеялся и не пошутил в ответ, и она застыла с ножом в руке и внимательно посмотрела на него. Мэри-Бет снова была беременна, но выглядела точно так же, как когда они учились в школе: темные волосы собраны в хвост, свежее лицо без всякой косметики.

— У тебя уже кто-то есть, — решила она.

— Ты ошибаешься, мисс Всевидящая, — ответил ей Эйб.

Когда с обедом было покончено, финальный аккорд в виде тыквенного пирога и ванильного мороженого подоспел как раз к началу третьей за день трансляции футбольного матча. Пока десерт подавали по второму кругу, Джоуи спросил, не хочет ли Эйб глотнуть свежего воздуха. Эйб решил, что речь идет о прогулке, и удивился, когда Джоуи направился к старому семейному фургону Мэри-Бет. Эйб охотно сел в машину, смахнув с пассажирского сиденья рассыпанные чипсы и изюм. Джоуи завел машину и выехал на Бельведер-стрит.

— Мы едем за пивом, — догадался Эйб, который жалел, что не принес с собой пива к обеду, но они проехали мини-маркет без остановки и затормозили, только подъезжая к Хаддан-скул.

Они остановились на стоянке между домом декана и домом директора, где сейчас жил старый доктор Джонс, унаследовавший должность от доктора Хоува и занявший место в длинном ряду прославленных просветителей, восходящем к Хостеосу Мору.

— Только не говори мне, что мы снова собираемся грабить дом директора.

— Можно и так сказать.

Джоуи быстро выскочил из машины и убежал, оставив Эйба догадываться самому. Обогреватель у Мэри-Бет не работал, и уже скоро лобовое стекло затуманилось от дыхания Эйба. Он выключил зажигание, затем вышел размять ноги. Деревья стояли голые, корка льда покрывала дорожку, по которой Джоуи дошел до задней двери дома декана. Эта часть территории школы была занята домами педагогов, чередой коттеджей, где жили семейные преподаватели с домочадцами. Коттедж Боба Томаса был первым и самым большим в ряду, двухэтажный дом в викторианском стиле, с двойной трубой и широким задним крыльцом, где сейчас стояли Джоуи и декан.

Боб Томас был крупный мужчина, который только что оторвался от обеда, он вышел на крыльцо, не надев пальто или шляпы, а тем временем праздник в его доме продолжался. Эйб подкрался ближе, остановившись за изгородью из самшита, на которой сидели, хлопая крыльями, чтобы не замерзнуть, поползни. Эйб видел через окно гостиной, что собралась целая толпа. С обедом уже было покончено, но гости продолжали смаковать гоголь-моголь с ромом и подогретое, сдобренное пряностями вино.

Эйб, как ни старался, все равно увидел Бетси и какого-то мужчину рядом с ней. Эйб решил, что это и есть ее жених, во всяком случае у собеседника Бетси вид был такой, словно он только что сошел со страницы бюллетеня ассоциации выпускников. Скорчившийся за самшитовой изгородью, одетый в костюм своего деда, явно нуждающийся в услугах парикмахера, Эйб чувствовал, что сгорает со стыда. О чем он только думал? Если он постучится в дверь кухни, эти люди захлопнут ее у него перед носом. По правде говоря, он желал Бетси и ее жениху отвратительных праздников. Он надеялся, что они подавятся птифурами, которые подавала сейчас Мэг Томсон, сладкими штучками из шоколада и марципана, запросто способными застрять в горле.

Эйб ждал в догорающем свете Джоуи, по раздражительности он сейчас мог посоревноваться с хадданскими лебедями. Как раз на его счастье, пара, гнездящаяся рядом, кажется, заинтересовалась им, один лебедь даже начал продвигаться в его сторону по замерзшей траве.

— Не подходи ко мне, — предупредил Эйб лебедя. — Я тебя изжарю, — пригрозил он. — Точно, изжарю.

Наконец Джоуи завершил разговор с деканом. Когда он вернулся, то был таким радостным, каким Эйб еще ни разу его не видел. Эйб же, напротив, ощущал, что его скверное настроение только ухудшилось. Солнце садилось, багровые облака рассыпались веером по затянутому дымкой небу. Тот лебедь все еще косился на него, и Эйб знал по опыту, что эти птицы не боятся атаковать. Он как раз был на дежурстве, когда произошел один такой случай, большой лебедь-самец бродил по участку миссис Джереми. Ее сын, Эй-Джей, попытался прогнать его, и в итоге ему пришлось наложить дюжину или даже больше швов на лоб.

— Что-то ты не спешил, — сказал Эйб, когда Джоуи поравнялся с ним.

Джоуи разрумянился, его взбодрили холодный воздух и удачно завершенное дело. В руке он держал конверт, которым похлопал по раскрытой ладони.

— Это тебя подбодрит.

По всему Хаддану горожане заканчивали обедать, что же касается Эйба, он ничего не смог бы проглотить в ближайшие двадцать четыре часа. И дело было не только в сытном меню Мэри-Бет, а главным образом в приступе тошноты, который охватил Эйба, когда он разглядел конверт в руке Джоуи.

— Город немало выжимает из школы, так почему бы нам не получить свою долю? — сказал Джоуи. — Слушай, они обращаются с нами так, будто бы мы их личная охрана, так какого черта, пусть платят за обслуживание!

Эйбу было по-настоящему плохо. Он не привык к жирной пище и еще более — к жирным кушам. Ему нравилось все простое и незатейливое и не выходящее за рамки закона.

— Не показывай мне, что лежит в конверте. Убери его с глаз моих, старина, иначе мне придется доложить обо всем Глену.

— Ты думаешь, он не знает? — Джоуи засмеялся, увидев выражение лица Эйба. — Проснись, дружище! Все это тянется не один год. И началось даже раньше, чем твой отец вышел в отставку. Все эти дела обделывались у него перед носом, а он даже понятия не имел.

— И в чем же состоит наша служба?

— Мы не суем свой нос в дела, которые нас не касаются, и это значит, что, когда кто-нибудь из детишек Хаддан-скул убивает себя, нам на это наплевать.

Джоуи сел в машину и завел мотор. Старый фургон чихнул и выпустил в воздух струйку выхлопных газов. Эйб не двигался, и Джоуи опустил стекло.

— Ну что ты. Ты же не собираешься оставаться таким праведником, каким всегда был твой старик, правда? Из-за него Глен и не подпускает тебя ко всем этим делам.

Эйб решил, что ему не стоит ехать, не теперь. После плотного обеда лучше пройтись пешком, прогулка пойдет ему на пользу. Когда он вышел и двинулся вперед, Джоуи кричал ему вслед и гудел в пронзительный клаксон, но Эйб шагал дальше по замерзшей траве. Он вышел с территории школы и свернул на Мейн-стрит. Вдоль черных железных решеток росла жимолость и тянулись спутанные стебли паслена, блестящая живая изгородь из остролиста в саду миссис Джереми поднималась выше шести футов. Если бы события сегодня развивались иначе, Эйб остановился бы удостовериться, что Эй-Джей благополучно добрался до постели, но сегодня миссис Джереми придется самой разбираться со своими семейными проблемами.

Эйб уже давно не гулял по восточной части города, он чувствовал себя сейчас так же неловко, как и во времена своего детства. Стоило загромыхать мусорному бачку, залаять собаке в каком-нибудь дворе или раздаться малейшему шуму, и он уже был готов бежать.

В Хаддане всегда существовало деление, границы, отделяющие имущих от неимущих, так что, может быть, за что-то давно уже пора платить. Кто Эйб такой, чтобы осуждать за это Джоуи или кого-то еще? Он и сам далеко не всегда вел себя безупречно, но даже когда он сам нарушал закон, то понимал разницу между тем, что хорошо и что плохо. Он подумал о своем деде, который искренне верил, что самое высшее призвание человека — служить своим согражданам. Райт бросился в ледяную воду, когда большинство людей на его месте не стали бы даже ноги мочить, слишком озабоченные собственной безопасностью.

Пока Эйб брел домой, он чувствовал, что и сам тоже слишком привязан к этому берегу, не в силах совершить прыжок, как будто черная хадданская земля — зыбучие пески, засасывающие его. Тошнота, которую он ощутил, все усиливалась, точно так же было, когда умер Фрэнк. Тогда самым неприятным было чувство, будто на самом деле он совершенно не знал своего брата и все они жили во лжи. Эйб всегда восхищался братом, но понимал ли он его когда-нибудь? Самый способный мальчик, который когда-либо учился в средней школе Гамильтона, который преданно намывал отцовскую машину по субботам и проводил целые ночи за учебниками, был тем же самым человеком, который поднялся по лестнице и застрелился в жаркий августовский день, когда было так приятно купаться в пруду Шестой Заповеди. Как он мог уйти от всего этого, в пыльный знойный день, когда мог бы рыбачить в одном из секретных мест, какие им показывал дед, на скалах, нависающих над глубокой прохладной водой, где водилась самая крупная форель.

Это же Фрэнк спускался каждое утро к завтраку, и Фрэнк положил под матрас дробовик за несколько часов до смерти, один и тот же человек, точно так же, как Джоуи был не только взрослым мужчиной, берущим взятку, но и тем мальчиком, который стоял рядом с Эйбом на похоронах Фрэнка. Это Джоуи проходил пешком весь путь до фермы Райта даже в те дни, когда стоял жуткий холод, внутри перчаток у него намерзал лед, и ему приходилось прижиматься к печке, чтобы оттаять. Эйб привык принимать как данность то, что он знает о человеке абсолютно все, точно так же, как привык к тому, что изучил этот город как свои пять пальцев, но, как оказалось, он и в этом ошибался. Было такое впечатление, будто кто-то взял все улицы и подбросил их к небу, после чего они упали куда попало и перемешались до неузнаваемости.

Эйб перешел через железнодорожные пути, пошел по Лесной улице, свернул на Стейшн-авеню, сумерки начинали спускаться, словно завеса копоти. В этот праздничный вечер небо было особенно темное, и люди наслаждались уютом и теплом своих домов. Эйб видел своих соседей в выходящих на улицу окнах. Он прошел мимо дома Пита Байерса, мимо аккуратного коттеджа Майка Рэндалла, слишком маленького для его пятерых детей, но ухоженного, недавно покрашенного и с новым крыльцом. Он видел Билли и Мари Бишоп за большим дубовым столом, в окружении полудюжины внуков. Когда он дошел до своего дома, там его ждал кот, и Эйб наклонился почесать ему уши. Да что там, даже у этого зверя есть другая, тайная жизнь, он сидит после полудня в залитой солнцем витрине «Счастья цветовода», а обедает вместе с мисс Дэвис.

— Надеюсь, свою порцию индейки ты получил в каком-нибудь другом месте, — сказал Эйб коту.

Эйб знал, как легко проникнуть в чужой дом, поэтому никогда не трудился запирать двери. У него не было ничего ценного, что можно украсть: телевизор на последнем издыхании, а когда видеомагнитофон в очередной раз вышел из строя, он отвез его в мастерскую в Гамильтоне и так и не удосужился забрать. Даже дверной звонок у него не работал, вот почему Бетси, когда она приехала, пришлось колотить в дверь руками.

Для Эйба этот день был полон сюрпризов, но появление Бетси было сюрпризом приятным. Он уже собирался выпить чего-нибудь и забраться в постель, измотанный и раздраженный дневными событиями, но тут ему явилось неопровержимое доказательство, что человек может сколько угодно думать, будто знает, что принесет ему будущее, но что-нибудь все равно явится для него полной неожиданностью. Он стоял, глядя на Бетси так, как глядел в их первую встречу, заставляя ее краснеть под своим взглядом. Каждый раз, когда она видела его, она заливалась румянцем, как будто была не взрослее девчонок из «Святой Анны».

— Мне показалось, я видела вас у школы, — сказала Бетси.

И солгала. Она была совершенно уверена в том, что видела его из окна дома декана, рядом с самшитовой изгородью, он был в этом же самом костюме, в каком был и сейчас, несколько великоватом для его худощавого тела.

Эйб распахнул внутреннюю дверь, впуская Бетси в дом. Она оставила пальто в машине, припаркованной на дороге, и осталась в том же наряде, который казался весьма подходящим для обеда у декана: черное платье и туфли на «шпильках». Однако сейчас она чувствовала себя неловко в этой одежде, как будто незнакомая самой себе. Прихожая была такая тесная, что им пришлось придвинуться друг к другу. Как будто ей и без того не хватало сложностей, туфли просто убивали ее, ей показалось, что сейчас она действительно упадет. Наверное, она просто сошла с ума, если пришла сюда, во всем виноват зеленый свет над рекой, который вечно сбивает ее с толку в этот час.

— Я принесла кое-какие фотографии, — сказала она Эйбу деловитым тоном.

И похлопала по кофру с фотоаппаратом, свисавшему у нее с плеча.

Когда они пришли в кухню, Эйб осознал, какой у него беспорядок: раковина забита посудой, на полу валяются газеты. На стуле стояла корзина с бельем, нестираным и позабытым, Эйб убрал ее, чтобы Бетси могла сесть за стол. Усевшись, она указала на соседний стол, по которому взад-вперед вышагивал кот, мяукая на шкафчик, где хранились кошачьи консервы.

— Это кот Элен Дэвис.

— Ничего подобного. — Эйб извлек из холодильника две банки пива и поставил стул напротив Бетси. — Это мой кот.

— Я все время вижу его в кампусе.

Бетси открыла свое пиво, хотя и не хотела, и пила она слишком быстро, смущаясь в присутствии Эйба. Его глаза чем-то напоминали лед, недавно появившийся на мелководье у берегов реки, текучий и светлый. Глядя в эти глаза, Бетси чувствовала, что может упасть в них и провалиться еще глубже. Она быстро вынула папку с фотографиями.

— Мне бы хотелось знать, что вы думаете вот об этом.

Эйб начал просматривать фотографии, сначала рассеянно, затем с интересом. Проявив фотографии команды пловцов, Бетси сделала еще несколько серий снимков. И везде рядом с Карлин была тень, в которой безошибочно угадывался высокий подросток.

— Здорово. — Эйб пригвоздил Бетси к месту взглядом светлых глаз. — Выглядят как настоящие.

— Они и есть настоящие. Получаются, только когда я беру высокочувствительную пленку. И когда там есть Карлин.

На одной из фотографий призрачная фигура виднелась особенно отчетливо: большой рот, широкий лоб, скорбное выражение отверженного и страдающего от безнадежной любви. Даже когда образ был совсем мутным, было понятно, что призрачная фигура промокла насквозь, на фотографиях виднелись лужи воды, и на мебели, и на полу. Эйб сложил фотографии в папку.

— Девочка мне сказала, что он все время оставляет ей что-нибудь. Может быть, ему необходимо что-то сообщить, поэтому он и болтается рядом. Вроде того, как вы болтаетесь рядом со мной.

— О, даже не надейтесь.

Бетси засмеялась и подняла руку, показывая ему обручальное кольцо, чтобы напомнить о своем положении.

— Вы все время показываете мне это кольцо, но вы все-таки здесь.

Эйб пододвинул свой стул ближе. Бетси мгновенно вскочила и взяла фотографии:

— Вы просто самовлюбленный тип, да? Я-то думала, вас интересует Гас Пирс.

Она уже направилась к выходу, и Эйб пошел за ней следом.

— Интересует, — заверил он ее.

— И фотографии?

— Меня больше интересуете вы.

Бетси перевесила кофр с фотоаппаратом, чтобы он оказался между ними, защищая себя и предавая себя. В каком же положении она оказалась? Всего несколько дней назад она обсуждала в гостинице проблему свадебного десерта с Дорин Беккер. Дорин настаивала на «детских пальчиках» без какао, утверждая, будто шоколадные свадебные торты, какие нравились Бетси, всегда приносят несчастье. Ходили слухи, будто бы некоторые адвокаты в Гамильтоне, занимающиеся разводами, заказывают такие торты и присылают в подарок на свадебные церемонии, обеспечивая себя таким образом верным заработком.

— Вы всем женщинам, которых приводите сюда, говорите, что они вас интересуют? — спрашивала она Эйба теперь, сознавая тут же, что ей совершенно не нравится мысль, будто здесь могли бывать другие женщины.

— Я никого сюда не привожу, — ответил Эйб. — Не забывайте, вы сами сюда явились. И я очень этому рад.

И поскольку она поняла, что это правда, Бетси сама поцеловала его, прямо в темном коридоре. Она предполагала, что это будет только один поцелуй, но случилось совсем иное. Позже она говорила себе самой, будто захмелела, не понимала, что делает, во всем виновато пиво, выпитое слишком поспешно, и ее непредсказуемая реакция на праздники. Какова бы ни была причина, она целовала его долго, слишком долго, хотя и сознавала, что совершает большую ошибку. Ей вспомнилась молния, как внезапно она ударяет, человек не успевает даже опомниться, как все уже случилось и все уже разрушено.

Бетси говорила себе, что это будет всего одна ночь, всего несколько часов страсти, недолговечной, забываемой, конечно же никак никого не задевающей. Она не остановила его, когда он стянул с нее платье, которое она так старательно выбирала для вечера. Это было бездумно, безрассудно, но ей было наплевать. Что, в конце концов, такое страсть, если рассмотреть ее внимательно при свете дня? То, как женщина ищет поутру свою одежду, или то, каким взглядом смотрит на нее мужчина, когда она сидит перед зеркалом и расчесывает волосы? Или это блеклый ноябрьский рассвет, когда на окнах намерзает лед и вороны кричат с голых черных деревьев? Или же это то, как человек сдается на милость ночи, вступая на неожиданный для себя путь, на котором дневной свет для него уже никогда не будет снова таким же ясным?


В это время года в аптеке подавали на ланч знаменитые рождественские оладьи, особое добавление к меню, появляющееся каждый год между Днем благодарения и Новым годом, оладьи мастерски готовила Эйлин, жена Пита Байерса. Это местное лакомство, напоминающее ностальгический имбирный пряник, но только богаче на вкус и толще, обожали настолько, что некоторые обитатели больших домов с Мейн-стрит, хорошо одетые женщины, которые, как правило, не сидели за стойкой во время ланча, приходили рано утром, чтобы купить полдюжины оладий, а иногда даже больше.

Хотя после обеда стойка в аптеке бывала занята учениками Хаддан-скул, утро принадлежало местным жителям. Они часами обсуждали за кофе и старые новости, и текущие события, и к обеду со всем, начиная от помолвок и заканчивая нервными расстройствами, бывало покончено. Именно здесь люди начали гадать, что же происходит с Эйбелом Греем. Он больше не появлялся в «Жернове», где был завсегдатаем с тех пор, как достиг совершеннолетия; несколько женщин, с которыми он время от времени встречался, — например, Келли Эйвон из банка — не видели его уже несколько недель. Даг Лаудер и Тедди Хамфри, с которыми он часто играл в бильярд субботними вечерами в Миддлтауне, начали беспокоиться, а Расселл Картер, сообщивший, что Эйб больше не приходит играть в баскетбол, так переживал, что даже позвонил в участок выяснить, жив ли он.

Поскольку все они были холостяками, то вечно зависели от возможности Эйба сыграть с ними в карты или отправиться на рыбалку без предварительной договоренности, и вот теперь больше не могли на него рассчитывать. Они даже не подозревали, что Эйба можно застать валяющимся в высокой траве, где он размышлял о судьбе, что любовь поразила его так сильно, лишив чувства времени. Это он, кто всегда гордился своей пунктуальностью, теперь приходил не только не в тот час, но даже не в тот день, приезжал регулировать движение перед городской ратушей в четверг утром, хотя все знают, что клуб садоводов собирается в пятницу после обеда.

Соседи Эйба начали подозревать, что здесь замешана женщина, заметив его ночью на крыльце глядящим на звезды. Все решили, что он вытянул свой счастливый билет, когда Эйб явился в «Бутербродную Селены», насвистывая песни о любви и совершенно не понимая, что собирался заказать, при том что последние девять лет всегда заказывал индейку на ржаном хлебце. Некоторые дамы с Мейн-стрит, кому Эйб всегда приходил на помощь, при встрече похлопывали его по спине, радуясь, что он наконец нашел свою любовь. Давно уже пора. По причине нехватки одиноких мужчин в Хаддане — Тедди Хамфри таковым никто не считал, поскольку каждый раз, когда напивался, он умолял бывшую жену, Никки, пустить его обратно, — несколько молодых женщин расстроились, узнав, что Эйб теперь недоступен. Некоторые, например Келли Эйвон и кузина Мэри-Бет, которую ему безуспешно предлагали в качестве пары в День благодарения, пытались выведать правду у Джоуи Тоша, но он молчал как рыба, хотя, если на то пошло, даже Джоуи ничего не знал.

После того, что случилось в День благодарения, Эйб избегал старого друга. Он ездил на работу в древнем «крузере» деда и брался за задания, которые никто не хотел выполнять: регулировку движения или улаживание семейных скандалов, — чтобы наверняка работать одному. Когда они оба оказывались в участке, Джоуи занимался бумагами или читал «Хаддан трибьюн». Он ходил с непроницаемым лицом, точно такое же выражение было у него, когда Мэри-Бет была беременна Эмили и они решили пожениться, никому ничего не сказав.

Время от времени Эйб ловил на себе взгляд напарника, и как-то утром Джоуи остановился у стола Эйба:

— Старик, ты что-то сделался ранней пташкой в последние дни.

Забавно, Эйб никогда даже не замечал, что, когда Джоуи расстроен, у него подергивается правая половина лица.

— Приходишь ни свет ни заря, и все остальные скверно выглядят на твоем фоне.

Эйб откинулся на спинку стула:

— Так вот о чем ты беспокоишься, Джо? Чтобы не выглядеть плохо?

— Это моя ошибка. Мне не нужно было брать тебя с собой в День благодарения. Надо было держать тебя от всего этого подальше, как мне все и советовали.

— Правда? Я думал, твоя ошибка в том, что ты берешь деньги.

— Ты злишься просто потому, что я с тобой не согласен по поводу этого парнишки, Пирса. Ты хочешь мне доказать, что его убили? Ладно, его убили. И если на то пошло, может, и Фрэнка тоже. Может, кто-нибудь влез через окно и застрелил его. Это ты хочешь от меня услышать?

— Если ты думаешь, что я хочу этого, то совсем меня не знаешь.

— Может быть, не знаю. — Джоуи выглядел сейчас на свой возраст, он казался усталым, хотя Эйб слышал, что он больше не работает охранником в торговом центре. — Может, и не хочу знать.

Так они и жили, отдалившись друг от друга, как будто не были лучшими друзьями всю свою жизнь. Теперь, когда кто-нибудь спрашивал Джоуи, где его товарищ, почему Эйб больше не бывает по субботам в «Жернове», Джоуи только пожимал плечами.

— Я ему не телохранитель, — отвечал он на такие вопросы. — Эйб идет своей дорогой, а я — своей.

Джоуи никогда бы и не узнал, что с Эйбом что-то происходит, если бы Мэри-Бет не рассказала ему. Они с Келли Эйвон встретились в «Селене» и составили список всех незамужних женщин в городе, придя к выводу, что неизвестная особа не входит в число тех, кого они знают лично. Жители городка даже не предполагали, что Эйб может найти себе кого-то в Хаддан-скул. Так обстояли дела до сих пор: обитатели Мейн-стрит могли поступать как угодно, некоторые из них заходили настолько далеко, что даже отправляли иногда своих детей в Хаддан-скул, но от горожан из западной части города ожидали совсем иного. Пусть они владеют магазинами, пусть снабжают остальных горожан своими ботинками, хризантемами и сырами, предполагалось, что они так и должны оставаться в своей части города, когда речь идет о делах сердечных. И хотя Джоуи мог бы предположить, что у Эйба роман с той учительницей из Хаддан-скул, он никогда не догадался бы, насколько часто Эйб навещал ее, всегда поздно ночью, после отбоя, когда девочки «Святой Анны» уже спали и коридоры стояли пустынные и темные.

Эйб так хорошо знал дорогу, что больше уже не спотыкался на потертом ковре. Он научился ловко обходить разбросанные зонтики и роликовые коньки в коридоре и привык к шипению горячего пара, выходящего из старых металлических обогревателей, точно так же, как и к запаху масла для ванной и мускуса, от этих ароматов человек менее опытный запросто сбился бы с пути. Эйб обычно оставлял машину у реки и проходил остальную часть пути пешком, чтобы никто не заметил автомобиля его деда, чтобы никто не догадался, кто входит и выходит из спального корпуса. Здание совершенно никак не охранялось, все, что требовалось от Эйба, — потрясти ручку, навалиться всем весом на дверь, и он уже был внутри.

Каждый раз, когда они были вместе, Бетси обещала себе, что это последний раз. Но торжественную клятву она давала себе после того, как он уходил, и заключаемое с самой собой соглашение было весьма сомнительным. Когда Эйб был рядом с ней, она хотела его слишком сильно, чтобы отпустить. Это Эйб обычно сознавал, что пора уходить, прежде чем зазвонят колокола и девочки в «Святой Анне» проснутся и обнаружат его в коридоре в не заправленной в штаны рубахе и с ботинками в руках. Как Бетси могла его отпустить? Каждый раз, когда порыв ветра ударял в стекло, она мечтала, чтобы это оказался он. Она слышала его несколько раз, он стоял в розовых кустах, глядя на нее, прежде чем войти в парадную дверь, и осознание того, что он здесь, в саду, так кружило Бетси голову, что она была готова на любой риск, который раньше даже боялась себе представить. Со временем она обнаружила, что происходящее между ними по ночам вторгается и в ее дневную жизнь. Когда она вела занятия, когда принимала душ, когда варила кофе или целовала мужчину, за которого собиралась замуж, она думала только об Эйбе.

Был почти конец декабря, когда Бетси осознала, насколько опасна игра, в которую она играет. Тогда она поняла, что должна немедленно с ней покончить. Было холодное утро, и они слишком долго провалялись в постели, проспали колокола, а когда проснулись, было уже начало десятого. Пошел снег, и сквозь окна лился серебристый свет, может быть, это бледное небо послужило причиной их беспечности. Между тем девочки, находящиеся на попечении Бетси, уже успели одеться и собирались на занятия. Лежа в постели рядом с Эйбом, Бетси слышала, как открылась и закрылась парадная дверь. Она узнала хихиканье Морин Браун, которая облокотилась на перила крыльца и ловила снежинки языком, и пронзительный вопль этой кошмарной Пегги Энтони, которая в своих кожаных ботинках поскользнулась на обледенелом крыльце. Как запросто их могли застукать вместе, Бетси и Эйба. Что, если бы Пегги Энтони сломала ногу на скользких ступеньках? Что, если бы у Эми Эллиот сделался бы один из ее аллергических приступов и она пришла бы и постучала в дверь Бетси? Сколько времени новость шла бы до «Мелового дома»? Пятнадцать секунд? Двадцать? Сколько нужно секунд на то, чтобы от жизни Бетси остались руины?

До этого момента она никогда в жизни не лгала. Она даже не думала, что способна на подобные уловки, способна находить предлоги, чтобы не встречаться с Эриком. Ее обман давался ей так легко, что Бетси изумлялась себе самой. Все, чего она желала, вся ее спокойная жизнь здесь, в Хаддан-скул, будет уничтожена ее собственной рукой, если только она не остановится сейчас же. Она в тот же день позвонила слесарю. После того как на дверь был установлен новый электронный замок, Бетси настояла на проведении собрания. Она велела своим девочкам, и весьма недвусмысленно, не давать код никаким мальчикам или посыльным. Заодно Бетси поставила засов и на дверь своей квартиры, слесарь заверил ее, что этот засов является непреодолимой преградой для всех, кроме самых уж опытных воров, таких, которые ни перед чем не останавливаются, чтобы заполучить желаемое.

Эйб пришел следующей ночью, чернильно-черной ночью, глубокой и неизмеримой, как самые дальние пределы небес. Бетси слышала его в саду, но вместо того, чтобы подойти к окну и помахать, задернула занавески. Она представляла смятение Эйба, когда он обнаружил в двери новый замок: это было проявление не только инстинкта самосохранения, но и жестокости. Бетси понимала это, но не смогла заставить себя посмотреть ему в лицо. Поэтому предоставила Эйбу стоять на крыльце, пока в итоге он не ушел. После чего она старалась, как могла, избегать его. Если мужчина хотя бы чем-то напоминал Эйба Грея, если он был высок ростом или у него были голубые глаза, Бетси шла в противоположную от него сторону, пряталась за живыми изгородями, выскакивала из мини-маркета раньше, чем на кассе успевали пробить ее покупки. Она даже перестала ходить в аптеку из страха, что может натолкнуться там на него. Она каждый вечер проводила с Эриком, как будто он был лекарством, снадобьем от некой надоедливой болезни, не отличающейся от простуды или лихорадки.

Однако от Эйба было не так просто отделаться. Он никогда не думал о себе как о влюбленном, но именно им он в итоге и оказался. Он делал все, чтобы не думать о Бетси. Он проводил дни, погруженный в работу, собирая всю возможную информацию о Гасе Пирсе, звонил отцу мальчика в Нью-Йорк, просматривал различные школьные записи, выискивал ключ, чтобы разгадать намерения Гаса. Почему люди делают то, что они делают, всегда остается загадкой, подчиняются ли они импульсу или это хорошо обдуманное действие. Мальчик в воде, дробовик, спрятанный в комнате брата, запертая дверь в «Святой Анне». Вечерами Эйб откладывал работу и ехал мимо школы, он страдал гораздо сильнее, чем мог от себя ожидать. Когда Келли Эйвон предложила встретиться в «Жернове», он отказался, вместо этого он сидел в припаркованной машине, здесь, на территории школы, которой не принадлежал.

Приближались праздники, и на светофоры в ознаменование грядущего сезона прикрепили светящиеся серебристые звезды. В Хаддан-скул белые гирлянды украшали перила домов. В тот вечер, когда Эйб в итоге решил объясниться с Бетси, он знал, что идея неудачна. Начался легкий снегопад, только что закончился ужин, и в кампусе царило оживление. Эйба не могли не заметить, но ему было все равно. Он подумал обо всех тех случаях, когда его вызывали улаживать конфликты, которых он не понимал: ожесточенные ссоры разведенных мужей и жен, драки между братьями, яростные выпады отверженных любовников, которые резали своим «бывшим» шины на стоянке перед «Жерновом». Все это были люди, чья любовь друг к другу прошла, обернувшись жаждой мести или справедливости и горячим желанием причинить боль тому, кто предал их. Теперь Эйб понимал, за что дрались все эти люди: они хотели любви другого человека, и они сражались за нее единственным способом, который знали, именно так, как он намеревался сделать этим вечером.

На ступеньках крыльца сидели две девочки, не обращая внимания на падающий на них снег. Эйбу пришлось протиснуться между ними, чтобы подойти к двери.

— Код три, тринадцать, тридцать три, — сказала ему одна из девочек, позабыв о требовании Бетси соблюдать осмотрительность и осторожность.

Эйб набрал код и вошел в дом. Был свободный час между ужином и приготовлением уроков, время, когда у большинства учениц орало радио, а в общем зале работал телевизор. Эйб натолкнулся на одну девушку, которая тащила сумку с бельем, и едва не споткнулся о другую, которая сидела на корточках в коридоре, болтая по платному телефону и не сознавая того, что творится вокруг нее. «Святая Анна» была совсем не похожа на тот темный тихий дом, к которому привык Эйб, приходя сюда среди ночи, но даже забитые народом коридоры не помешали ему добраться до квартиры Бетси.

Дверные засовы никогда не были стопроцентно надежной защитой, как пытаются уверить покупателей слесари, во всяком случае если вор приходит не с пустыми руками. Эйб принес с собой небольшую отвертку, которую использовал в основном, чтобы закреплять разболтанное зеркало заднего вида в дедовом «крузере», он моментально поднял ею, как рычагом, засов, надеясь только, что Бетси не слишком дорого за него заплатила, поскольку этот запор был совершенно бесполезен, явись кто-нибудь с действительно преступными намерениями. Входя в комнату без приглашения, Эйб испытывал тот же жар, как и в детстве. Он тяжело дышал, не вполне веря в то, что делает, руки тряслись, в точности как тогда, когда он грабил дома. Что ему требовалось — холодное пиво и друг, который наставил бы на путь истинный, но поскольку не было ни того ни другого, он прошел в спальню Бетси. Пробежал пальцами по кружевной дорожке, лежащей на бюро, потом подошел к туалетному столику. У Бетси было полное право не видеться с ним больше. Разве он сам не поступал точно так же десятки раз, не удосуживаясь позвонить женщине, которая ясно давала понять, что интересуется им, и не беря на себя труд хотя бы объясниться? Он держал в руках сережки, оставленные Бетси на бюро, не уверенный, хочет ли он понять Бетси или наказать ее. Как бы то ни было, он не особенно удивился, услышав звук открывающейся двери. При его-то невезении ничего другого он и не ждал.

Бетси сразу же поняла, что Эйб здесь, она осознала это так же, как те люди, которые, как говорят, чувствуют, что сейчас в них ударит молния, но застывают, не в силах бежать, не способные противиться своей судьбе. Она запаниковала, как может запаниковать человек, когда разрозненные части его жизни готовы налететь друг на друга и разбиться, оставив только обломки и сожаление. Это правда, привязанность может пройти так же внезапно, как и возникла, вот почему некоторые утверждают, что любовные письма надо писать на бумаге. Запросто улетучиваются даже самые трепетные слова, и только порыв или страстная влюбленность могут заставить их запечатлеться. Какая жалость, что любовь нельзя обучить или выдрессировать, как морского котика или собаку. Нет, любовь — волк, рыщущий в зарослях, себе на уме, она движется своим путем, не пугаясь творимых ею разрушений. Такая любовь превращает честных людей в лжецов и обманщиков, как сделала с Бетси. Та сказала Эрику, что ей надо переодеться, но вовсе не костюм из синей шерсти, который она надела на вечер к декану, заставил ее едва не лишиться чувств в жаркой комнате.

— Не мог бы ты открыть окна? — крикнула Бетси, входя в спальню и плотно закрывая за собой дверь.

Она горела от жара и волнения, ей не следовало столько пить у декана после обеда, куда они пошли по настоянию Эрика. Бетси была в незнакомой одежде, во рту стоял незнакомый вкус виски, поэтому ей казалось, что это она пришла сюда в гости, а Эйб, сидевший на краю ее кровати, был здесь хозяин.

Тем временем снег за окном пошел сильнее, но это не остановило Бетси, она все равно подошла поднять окно в спальне. Снежинки начали падать на ковер, но Бетси это было безразлично. У нее по спине проходил волнами озноб. Насколько хорошо она знает этого человека, сидящего в ее комнате? Знает ли она, на что он способен?

— Если ты не переоденешься, он задумается, почему ты его обманула, — заметил Эйб.

Единственный свет падал из окна, от уличных фонарей и сияющего снега. В таком свете казалось, будто и Эйб, и Бетси, и все, что между ними было, ушли далеко в прошлое.

— Он заинтересуется, о чем еще ты ему лгала.

— Я ему не лгала!

Бетси была рада холодному воздуху, входящему через окно. Она сгорала от стыда, от раскаяния за свой обман. Хотя и сама отказалась от Эйба, она все равно помнила, каково было целоваться с ним, как от этого простейшего действия все в ней переворачивалось.

— Понятно. Ты просто не сказала ему правды. — Эйб засмеялся бы сейчас, если бы происходящее казалось ему смешным. — Не это же самое ты сделала и со мной? Просто отодвинула правду в сторону? Неужели между нами произошло именно это?

Они слышали, как Эрик на кухне ставит чайник, открывает шкафы, отыскивая сахар и чашки.

— Ничего не произошло. — Губы Бетси горели. — Ничего между нами не было.

Это был единственный ответ, который заставил бы его уйти, а именно этого Бетси и добивалась. Эйб вышел через окно, он ударился больным коленом о подоконник, посадив синяк, который болел еще много дней. Территория школы была укрыта трехдюймовым слоем свежего снега, падающие снежинки были крупные, их кружило вихрем — верный признак, что снегопад продлится долго. К утру движение на дорогах осложнится, затяжные снегопады в Хаддане никогда не обходились хотя бы без одной аварии, обычно на дороге, соединяющей штаты, да еще без какого-нибудь местного мальчишки, свалившегося с самодельных саней или со взятого напрокат снегохода.

Снег слепил глаза, пока Эйб шел прочь от «Святой Анны», но все равно он был сейчас в жарком дне, когда погиб брат. Он узнал для себя тогда одно: насколько быстро будущее становится прошлым, мгновения сливаются друг с другом, пока кто-нибудь не сделает шаг и не изменит все. Он думал, насколько все было бы иначе, если бы он взбежал вверх по лестнице. Если бы постучал в дверь, если бы ворвался в комнату, как бы все изменилось, если бы он не выполнил просьбы брата, отказался идти к деду на ферму один. Стоял один из тех летних дней, когда все блестит и сверкает под пыльным солнцем, как в сказке, сплошь голубой жар и бесконечные белые облака, удушливое марево и такая тишина, что Эйб слышал только собственное дыхание, когда Фрэнк подсаживал его, чтобы он смог залезть в окно и взять ружье.

После ему приходилось делать это снова и снова, он был вынужден снова и снова влезать в чужие окна. По крайней мере, эти действия помогали ему не думать, но сейчас он уже покончил с грабежами чужих домов. Все равно это не принесло ему ничего хорошего, он нес в себе свою боль, она была с ним в эту снежную ночь. Может быть, поэтому Эйб решил оставить свою машину там, где она стояла, возле реки, и пойти домой пешком. Он шагал и шагал, как лунатик, мимо своего дома, по дороге в Гамильтон, и вернулся обратно только к рассвету, поймав на шоссе снегоочиститель, которым управлял младший брат Келли Эйвон, Джош.

На следующий день он снова пошел гулять, хотя ему полагалось быть на работе, и Дагу Лаудеру, патрульному, который и в хорошие времена постоянно ворчал, пришлось выйти на дежурство вместо Эйба, он регулировал движение перед ратушей, пока пальцы на ногах не посинели. Уже скоро люди в городе заметили, что Эйб бродит сам не свой. Да что там, он даже не поднимал глаз, когда шел через город. Он больше не насвистывал, лицо его было угрюмо, и выходил из дому он тогда, когда порядочные люди уже ложились в постель. Некоторые старожилы, Зик Харрис, хозяин химчистки, или Джордж Николс из «Жернова», вспомнили, что Райт Грей какое-то время делал точно так же, проходя столько миль, что у него протирались до дыр подметки ботинок и ему приходилось отвозить их в Гамильтон в мастерскую.

Судя по происходящему сейчас, Эйб унаследовал эту привычку. Даже когда погода совсем испортилась, дождь со снегом чередовались с морозом и гололедом, Эйб все равно ходил. Достаточно было взглянуть в окно, и он был там: на Мейн-стрит или на Эльм-стрит, шел по Лавуэлл-лейн, не имея даже собаки для оправдания своих скитаний по грязи. Он решил, что будет ходить, пока не обдумает все как следует. Как такое возможно, хотел знать Эйб, чтобы все менялось настолько быстро, от любви до запертых дверей? Вот почему он так долго отказывался от любых обязательств — он был органически не приспособлен для любви. Он ринулся в нее очертя голову, как те дураки, над которыми он всегда потешался, как, например, Тедди Хамфри, настолько свихнувшийся, что ему было плевать, принимают ли его за идиота; он останавливал машину перед домом Никки и включал радио на полную катушку, в надежде, что все эти песни о разбитых сердцах помогут напомнить ей: любовь, которая была потеряна, может быть обретена снова.

Эйб сочувствовал Тедди Хамфри, а теперь сочувствовал и себе самому. В некоторые дни у него в груди возникало ужасное ощущение, которое просто не желало проходить. Он даже съездил в клинику в Гамильтоне, провериться, зная, что сын миссис Джереми, Эй-Джей, два года назад, в возрасте тридцати семи лет, лежал там с сердечным приступом, но Эйба медики заверили, что у него все в порядке. «Надо нейтрализовать кислоту, — говорили они ему. — Не пейте столько кофе. Не гуляйте в такую плохую погоду и не забывайте надевать перчатки и шарф».

Эйб отправился из клиники прямо в аптеку.

— В чем разница между любовью и изжогой? — спросил он Пита Байерса, единственного человека в городе, который точно мог знать о подобных явлениях.

— Дай-ка подумать.

Пит, человек вдумчивый, притворился, будто ему необходимо время на размышления. Загадка казалась непростой, но, как выяснилось, на разгадывание не потребовалось много времени.

— А, понял, — сообщил он. — Никакой разницы.

Послушавшись совета, Эйб купил ролейдз, которые тут же и принял, проглотил с большей частью своей гордости. Неудивительно, что он никому раньше не верил: никогда не знаешь, на что человек способен, в один миг он улыбается тебе, а в следующий уже исчезает, даже ничего не объяснив, не сказав по-человечески «до свидания». На этой планете нет ни одного взрослого человека, который получал бы все, чего хочет, так с чего бы Эйбу жаловаться? Он ведь все еще здесь, верно? Он просыпается каждое утро, видит небо, пьет свой кофе, соскребает наледь со ступенек перед парадной дверью, машет рукой соседям. Он не маленький мальчик, которого обманули, у которого никогда не будет возможности вырасти и самому принимать решения, верные или нет. Разницу между трагедией и просто невезением, в конце концов, очень просто определить: от одного из них можно уйти, именно это Эйб и сделает, неважно, сколько миль придется пройти и сколько пар башмаков износить по дороге.


ШАГАЯ ПО ОГНЮ | Речной король | ЧАСЫ И БУЛКА