home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



Глава II

Когда мы с Серёжей учились в третьем классе, меня окончательно перестало интересовать то, о чём говорит на уроках учительница. Это сразу сказалось на отметках. Зато твист, который был тогда в моде, я танцевала лучше всех. Для него нужны чувство ритма и непринуждённость в движениях. Поэтому я решила развивать в себе именно эти качества.

Наш фирменный проигрыватель выдавал последнего Элвиса Прэсли, а я в передней перед зеркалом совершенствовала чувство ритма. Мама строчила на машинке в большой комнате. В белой косметической маске и чёрной косынке, прикрывавшей волосы, она напоминала знаменитого французского мима Марселя Марсо, которого недавно показывали по телевизору.

Мама тоже по временам поглядывала в зеркало трельяжа. У нас с ней много общего.

Стук швейной машинки плюс ударник ансамбля Прэсли кого угодно сбили бы с толку, но не меня. Когда пластинка кончилась, я некоторое время твистовала под швейную машинку. Потом мне это надоело, и я заскучала.

— Мам… что бы мне поделать, только бы не почитать?

— Переверни пластинку, — посоветовала мама, стараясь, чтобы ни один мускул не дрогнул на её лице.

Это был дельный совет, и я снова принялась развивать чувство ритма.

— Мам… скажи правду… я очень глупая, как считают некоторые?

— А как ты сама чувствуешь?

— Сама я этого не чувствую.

— Правильно делаешь, — сказала мама. — Плюнь на некоторых.

— На учительницу? Если б не Серёжка Лавров, я бы все три года в первом классе просидела.

— Не будь Серёжки, нашёлся бы другой, — сказала мама.

Это меня возмутило:

— Я ему клятву дала!

— В чём?

— В чём надо, — ответила я.

— Не сдержишь! — уверенно сказала мама.

— Нет, сдержу! — разозлилась я. — Два с половиной года сдерживала. Нас всё время рассадить хотели, а мы всё равно за одной партой сидим.

— Ты, Клава, неглупая девочка. У тебя просто другой ум. У твоих подруг один, а у тебя другой. Но их ума тебе не надо. Своим живи.

Это меня устроило.

Бумажными салфетками мама осторожно стала снимать косметическую маску. Я затаила дыхание. Потом мама сняла косынку и тряхнула волосами. Тут я, как всегда, простила ей всё. У меня мама очень красивая.

— Вот я, например, всю жизнь своим умом жила и никогда об этом не жалела! — весело сказала мама и вместе со мной заплясала твист. У неё тоже очень хорошее чувство ритма и замечательная непринуждённость в движениях. — Главное, не надо никогда ни о чём жалеть! — ещё веселей сказала мама.

Мы так танцевали, что в серванте зазвенела хрустальная посуда. Затряслись на подставках мамины глиняные, гипсовые и бронзовые скульптуры — всякие бюсты, надгробья, фигурки танцующих балерин…

Моя мама скульптор, и на тех её работах, которые выставлялись, блестели медные пластинки: «В. С. Климкова. 1968 год».

— Меня Неонила Николаевна вчера из хора выгнала, — сообщила я маме, приседая в твисте почти до пола. У меня это здорово получалось. — Говорит, что слуха нет.

— Он у тебя внутренний. А главное в жизни чувство ритма. И этого у тебя никто не отнимет.

— По арифметике за контрольную двойка! — Стараясь перекричать Прэсли, подсовывала я маме новости, о которых лучше всего сообщать в подходящую минуту.

— А куда Серёжка смотрел?

— Он ногу на брусьях растянул. У него справка была.

— Значит, теперь исправишь, — бодро ответила мама. А когда Прэсли перестал надрываться, мама схватила меня на руки и начала целовать. Целовала, целовала, пока не заплакала.

— Что ты, мамочка? Не плачь, мамочка! — старалась я её успокоить.

Мама притихла, а потом посмотрела на меня, как будто в первый раз видит.

— Как это у тебя слуха нет? — спросила она. — В доме такой инструмент, а у неё, видите ли, нет слуха. И потащила меня к пианино.

Она стукнула по клавише и сказала:

— А ну, пой! А-а-а-а…

— А-а-а-а, — спела я.

— Не «а-а-а», а «а-а-а», — рассердилась мама.

Между её первым и вторым «а-а-а» разница была не так велика, чтобы из-за неё стоило поднимать шум.

— Чтобы у моей дочери не было музыкального слуха! — вознегодовала мама. — У меня — абсолютный. У отца был превосходный… В кого ты уродилась?

— У меня внутренний, — оправдывалась я.

— Тебе слон на ухо наступил! А ну марш из дома, бездарь! Ко мне сейчас люди придут.

Слегка прихрамывая, Серёжа топтался вокруг покрытой снегом шелковицы.

— Замёрз? — опоздав минут на двадцать, сочувственно спросила я.

Серёжа отрицательно покачал головой и даже расстегнул свою болоньевую куртку, из кармана которой торчал вязаный шарф. Воротник его рубашки тоже был расстёгнут. Треугольник обнажившейся груди сразу стал того же цвета, что и Серёжины уши. Шапку он лихо вертел на пальце.

— Пошли? — спросила я, ковырнув меховым сапожком скрипучий сугроб.

— По-по-шли, — лязгнул зубами Серёжа.

— Как бы наша шелковица не погибла, — пожалела я дерево, а не Серёжу, потому что он бы мне этого не простил. — Мама говорит, что климат меняется из-за атомных испытаний…

Мы уже довольно далеко отошли от нашей шелковицы.

— Ерунда. Учёные подсчитали, что все атомные взрывы на земном шаре…

Он замолчал, заметив, что я сразу отключилась. Единственный Серёжкин недостаток — это слишком обширные знания.

— А к маме опять сегодня люди придут, — вздохнула я.

Он ответил не сразу.

— Ты должна её понять. Твоя мама одинокая женщина.

— Она говорит, что ей никто не нужен, кроме меня.

— Все они так говорят. А потом: «Серёженька, хочешь, чтобы у тебя был маленький братик?»

— Но ты же Шурика очень любишь.

— Теперь, когда никуда не денешься. А тогда они с моим мнением не посчитались.

Перед тем как открыть дверь своей квартиры, Серёжа надел шапку, шарф и застегнул куртку.

— Чтобы старики не паниковали, — объяснил он и вынул из-за пазухи бутылку с молоком. — Всё Шурику. Я теперь в доме последний человек.

Поставив свой портфель на кафельные плитки, я начала распутывать шарф, который Серёжа завязал на шее морским узлом. Серёжа сначала отбрыкивался, а потом притих. Он бы мог простоять так всю жизнь, если бы нам не надо было делать уроки.

Когда Серёжа открыл дверь, мы услыхали захлёбывающийся плач Шурика и радостный вопль тёти Риты:

— Молочко пришло! Не плачь, Шурик, не плачь, маленький, сейчас тебе мама кашку сварит…

— Видала? — сказал мне Серёжа.

Тётя Рита ворвалась в переднюю, схватила бутылку с молоком и, даже не кивнув мне, исчезла.

— Вот оно, молочко, — снова донеслось до нас.

От этого известия Шурик стал захлёбываться ещё больше.

В переднюю вошёл дядя Паша.

— Не обращайте внимания на ненормальную! — сказал он, а потом, как всегда притворяясь грубияном, позвал жену:

— Ритка, давай сюда!

— Сейчас!

И уже с кастрюлькой тётя Рита появилась в передней.

— Ты посмотри, в чём этот нахал разгуливает в двадцатиградусный мороз! Помог бы даме раздеться, недотёпа! — прикрикнул на Серёжу отец и ловко стянул с меня шубку.

— Не все же такие умельцы, как ты! — съехидничала ревнивая тётя Рита. — Клава, откуда у тебя такая шубка?

— Мама сшила, — ответила я.

— Вот что настоящие женщины умеют! — воскликнул дядя Паша.

— Те, кто сидят дома, а я каждый день номерок вешаю… Клавочка, проследи за Серёжей, чтобы он пальто надевал, а то ещё схватит грипп и заразит Шурика, — попросила меня Серёжина мама.

— Хорошо, — пообещала я, и мы с Серёжей вошли из передней в комнату.

Шурик стоял в своей кровати, вцепившись ручками в сетку. Он гукал и пускал слюни. Увидев Серёжу, Шурик заулыбался во весь свой беззубый рот.

За спиной годовалого младенца на обоях чёрным фломастером были нарисованы голые красавицы с распущенными волосами. Ковбои с пистолетами в руках целились в тебя, с какой бы точки на них ни посмотреть. Бенгальские тигры показывали свои страшные клыки. Тянулись к звёздам небоскрёбы. Люстра в этой комнате, сооружённая из винных бутылок с обрезанными донышками, мне очень нравилась. Вообще Серёжина квартира, так отличавшаяся от нашей, казалась мне куда привлекательней. Я ему так и сказала:

— Твои всё-таки смыслят.

— Сейчас все технари бесятся, — ответил Серёжа снисходительно. — Физики шутят.

На туалете тёти Риты я увидела лупоглазую пластмассовую матрёшку с музыкой. Они тогда были в моде, а теперь их все повыбрасывали — дурной тон.

— Какая прелесть! — сказала я.

— Нравится? Возьми. Мама себе другую достанет. Для неё это не проблема.

— Прелесть, — повторила я, засовывая матрёшку в портфель.

Мы подошли к Серёжиному столу.

— Уроки я уже, как всегда, сделал, — сказал он, раскрывая тетради. — Давай переписывай своим почерком. Устные расскажу завтра по дороге в школу, чтобы за ночь не выветрилось. — И он стал перегукиваться с Шуриком.

— Тут у тебя какие-то скобки непонятные… — заметила я.

— А ты не вникай, — посоветовал Серёжа.

Не вникая, я переписывала примеры своим почерком, когда в комнату вошли дядя Паша и тётя Рита. У тёти Риты была в руках тарелка с манной кашей.

— Давай вечером вместе в кино сходим, — предложила Серёжина мама дяде Паше. — Может, это меня успокоит.

— Отвыкать, отвыкать надо от вредных привычек, — приближаясь к Шурикиной кровати, ответил Серёжин отец.

Шурик насторожился.

— На работе вместе, дома вместе, и в кино тоже вместе! Так можно дойти до того, что и рассказать друг другу нечего будет. Отсутствие в семье обмена информацией — кратчайший путь от свадьбы до развода.

Когда к Шурику приблизилась тётя Рита с тарелкой, он приготовился разреветься. Серёжка быстро подошёл к кроватке брата, и лицо Шурика засияло.

— Сейчас Шурик будет ам-ам, — воспользовавшись этим, сказала тётя Рита и попыталась всунуть ложку Шурику в рот.

Шурик тотчас же всё выплюнул.

— По науке, — сказал дядя Паша, — ты не должна говорить «ам-ам». Разговаривай с ним, как с равным.

— Но он же не жрёт ничего!

Тётя Рита опять попыталась всунуть ложку с манной кашей Шурику в рот. Шурик и на этот раз всё выплюнул.

— По науке, — сказал дядя Паша, — дети лучше всего едят в коллективе.

— А где я тебе сейчас коллектив возьму?

— А ну-ка дай тарелку!

Дядя Паша взял из рук жены тарелку с манной кашей и сказал:

— Серёжа, открой рот.

— Зачем?

— Ты будешь положительным примером, — объяснил наблюдательный и хитрый Серёжин папа.

— Но я не хочу манной каши!

— Открой рот, говорю!

Серёжа открыл рот и подавился манной кашей.

— Видал? — спросил гукающего Шурика дядя Паша. — Теперь ты открой рот, болван.

Как ни странно, Шурик открыл рот и не выплюнул манную кашу.

— Ещё ложечку! — торжествовал Серёжин папа; но Шурик больше рот не открывал.

— Сергей! — скомандовал дядя Паша.

Серёжа послушно открыл рот. После этого и у Шурика прошла вторая ложка.

— Ну? Говорит это тебе что-нибудь? — победоносно спросил жену Серёжин папа.

— А может, по науке у Шурика аппетит пропадает от всего этого? — тётя Рита кивнула на разрисованные обои с голыми красавицами. — Когда студентами были — казалось нормально, а когда дети пошли…

— Может быть, ты ещё предложишь купить телевизор? — зловещим шёпотом начал Серёжин папа, а потом он закричал — Я на всю жизнь студентом останусь, и дети мои будут такими же! Открой рот, Сергей! Как это ты с брусьев сверзился?

— Он не сверзился, он выполнял упражнение, которое никому не удавалось, — вступилась я за Серёжу. — И только при соскоке ногу подвернул…

— Опять отличиться захотел? — спросил Серёжу дядя Паша. — Когда-нибудь ты на этом свернёшь себе шею!

— Не свернёт, — возразила я. — А отличиться всем хочется. Пошли, Серёжа. Я уже всё сделала.

— Надень пальто, нахал! — крикнул нам вдогонку Серёжин папа.

Конечно, Серёжка пальто не надел, как я его ни уговаривала. После манной каши об этом не могло быть и речи. Он ковылял по улице, подставив голую грудь встречному ветру, как Амундсен к Северному полюсу. Я постаралась придать своим глазам восхищённое выражение, как будто он только что съел не три ложки манной каши, а последний сухарь и ремень от собачьей упряжки.

— У нас на очереди Неонила, — сказал Серёжа. — Сегодня ты будешь петь в хоре.


Сохраняя достоинство, я подслушивала из-за пыльной кулисы, о чём говорят у пианино директор Дворца пионеров, Неонила Николаевна и Серёжа.

Весь хор уже выстроился на сцене. Директор был рассудителен.

— Видите ли, Неонила Николаевна, в том, что предлагает Серёжа Лавров, я не нахожу ничего дурного. Посмотрите глазами рядового зрителя, а не какого-нибудь сноба — кого вы в первый ряд поставили?

Я пробежала взглядом по первому ряду хора. Директор был абсолютно прав — всё какие-то пигалицы.

— Девочки в этом возрасте всегда несколько угловаты, — робко попыталась возразить Неонила. — А я отбираю по музыкальным способностям.

— Боже меня сохрани вмешиваться в ваши диезы и бемоли! Но возникает вопрос: что же, во всём нашем городе не нашлось ни одной пионерки, которая сочетала бы в себе всё необходимое? Отчётный концерт на носу, и к Серёжиному предложению стоит прислушаться. Пусть в первом ряду будет стоять хотя бы одна не угловатая девочка и только раскрывать рот. Мы всегда поручаем Клаве Климковой преподносить цветы почётным гостям. И сразу овация. Вы представьте: что, если бы, к примеру, телевизионные дикторы были похожими на вашу Тусю Ищенко? Да я первый выключил бы телевизор. Потому что я не какой-нибудь эстет — мне красивые нравятся.

Я посмотрела на Тусю. Это действительно была умора. Острый носик и тощие косички. Солистка называется. Довод насчёт телевизора показался Неониле убедительным, и она сказала:

— Будь по-вашему. Но как теперь Климкову вызвать?

— Она здесь, — обрадовался Серёжа. — Клава, иди сюда!

Сохраняя достоинство, я вышла из-за кулисы.

— Займи своё место, но только шевели губами, а не пой. Поняла? — распорядилась Неонила.

Девочки в первом ряду расступились, чтобы я заняла своё место. Но мне захотелось встать между Тусей и Серёжей, что я и сделала. Туся посмотрела на меня испуганно. Как-то вся сжалась. Я ей ободряюще улыбнулась.

Неонила ударила по клавишам и пошла эта нудятина: «В движенье мельник жизнь ведёт, в движенье…»

Директор, услышав нас, поморщился.

— Неонила Николаевна! — вмешался он. — А что у вас ещё в репертуаре? Мне кажется, это слегка устарело.

— Прекрасное никогда не стареет! — возмутилась Неонила, и лицо её покрылось пятнами.

Директор, тяжело вздохнув, вышел из зала.

«В движенье мельник жизнь ведёт, в движенье…» — запевали Серёжа и Туся. Я, скосив глаза, смотрела то на Тусю, то на Серёжу и синхронно открывала рот. Ничего трудного в этом нет. Серёжа делал вид, что ему такая допотопная тягомотина ужасно нравится. Даже лицо у него было какое-то вдохновенное. И Туся тоже старалась вовсю. Меня как будто между ними не было. Я вертела головой, шевелила губами, но чувствовала себя «третьей лишней». Наверное этот «мельник» соединил бы их, даже если Серёжка пел бы в Австралии, а Туська на Курильских островах.


Тач-тач, та-ам дари-да-там-там-тачч-тач… — ревели на отчётном концерте динамики, когда на сцене хореографическая группа старшеклассников исполняла ритмический танец под мелодию популярной в те времена песенки про соседа, который днём и ночью за стеной играет на трубе это своё неотвязное «тач-тач».

Длинноволосый руководитель хореографического кружка дёргался за кулисами в такт музыке. Номер имел исключительный успех. Зал был набит всякими шефами, почётными гостями и родителями, среди которых особенно выделялась моя мама, сидевшая рядом с тётей Ритой и дядей Пашей. Дядя Паша всё время смотрел на мою маму, а ревнивая тётя Рита на них обоих.

— Молодец, Володя, — похвалил за кулисами хореографа директор Дворца пионеров.

«В движенье мельник жизнь ведёт, в движенье…» — затянул наш хор. Я прилежно открывала рот, но даже это не помогло. В зале стоял равномерный гул. Потом гул стал усиливаться. Я заметила, что на глазах Неонилы выступили слёзы. Когда мы смолкли, раздались вежливые аплодисменты и занавес закрылся.

Опытный директор тут же закричал:

— Открыть занавес! — и вытолкнул на сцену Неонилу.

Старушке похлопали более сочувственно. Директор сунул мне в руки букет, чтобы я преподнесла его руководительнице хора. Когда я появилась на сцене с цветами в руках, разумеется, началась овация. А я ещё сделала книксен, как я умею. Дядя Паша и тётя Рита старались больше всех. Моя мама не хлопала, а смотрела на них, как я на Серёжкиного брата Шурика.

За кулисами Неонила сказала директору Дворца пионеров:

— Всё! Завтра подаю заявление об уходе. Пора на пенсию, Дмитрий Александрович, ничего не поделаешь.


Всё-таки я отец семейства. У меня два сына, и я отвечаю за их моральный облик. Серёжка спал, когда я обнаружил, что пропал мой барометр. И я сказал Рите:

— У нас в доме пропадают вещи. Где мой барометр?

У меня уже были кое-какие подозрения на этот счёт.

— Знаю, что пропадают. Цветные карандаши, которые ты привёз Серёжке из Болгарии, он подарил Клаве, как и всё остальное. Поговори с ним по-мужски.

— Нет, я поговорю с Клавиной мамой. Меня не пугает Серёжкина доброта. Страшнее, что девчонка может себе позволить принимать такие подарки от балбеса, который учится в третьем классе.

— Не делай глупостей, — испугалась Рита. — Ты нанесёшь детям душевную травму.

— Это на меня похоже? — возмутился я. — Будь уверена, я сделаю всё как надо.


В передней Вера Сергеевна предупредила:

— Вообще-то у меня люди.

— Я на минутку.

— Знакомьтесь, пожалуйста. Это…

— Мы знакомы, — сказал я, увидев, что «люди» не кто иной, как рыжий детина с бородой, которая однажды произвела на меня впечатление. — Я в вашем театре руководил переоборудованием электроцеха.

— Как же, как же! И откровенно заявили мне, художественному руководителю, что терпеть не можете современный театр. Наверное, вы любитель кинематографа?

— Кино разное бывает, — сказал я, уже сидя и выставив заплату на джинсах, потому что главреж был в костюме с иголочки.

— А какие же виды искусства вы предпочитаете?

— Балет, музыку. Там, где слов нет.

— Скульптуру и живопись тоже?

— Если в них нет слов.

— Как это понять?

— Очень просто, — сказал я. — Вот эта балерина, — я показал на одну из скульптур Веры Сергеевны, — прелесть, потому что молчит. Но вся — стремительность, экспрессия! А этот кузнец со средневековой кувалдой мне объясняет: «Смотрите, какой я трудолюбивый, я уже работаю в счёт будущего года». И на него глядеть неохота.

— Понятно, — ответил рыжий детина, — я вот тут уговариваю Веру Сергеевну к нам в театр главным художником.

— Ни за что! — воскликнула Клавина мама.

Главреж усмехнулся:

— Если бы всем ваятелям, Верочка, обитавшим когда-нибудь на нашей планете, удалось оставить после себя хоть один нетленный памятник, живым проходу не было бы. А я тебе предлагаю верный хлеб.

— Понимаю, что ты имеешь в виду. В последний раз закупочная комиссия приняла у меня всего одну работу. И то два года назад. Но это ещё ничего не значит.

— Скульптурой ты могла бы заниматься для себя. Тебе этого никто не запрещает.

— Я тоже дома все обои фломастером разрисовал, — удалось и мне вставить слово.

— Терпеть не могу самодеятельности! — взвилась Вера Сергеевна. — Если выяснится, что я бездарь, — брошу скульптуру. Навсегда!

— А как вы это выясните? — поинтересовался я. — С помощью закупочной комиссии?

— Хотя бы! — стояла на своём Вера Сергеевна. — Мой девиз: «Всё или ничего!» Я из-за этого с мужем разошлась.

— Он участвовал в самодеятельности или у него был другой девиз? — съязвил я.

— Вы хотели поговорить со мной о Клаве? — холодно спросила меня Вера Сергеевна. — Она спит. Из пушки стреляй — не разбудишь. Так что можете говорить свободно. — И Вера Сергеевна кивнула в сторону дивана, на котором спала Клава.

Прежде всего я увидел свой барометр. Он красовался над диваном. На тумбочке лежала коробка с цветными карандашами, которые я привёз из Болгарии. Пластмассовая матрёшка с музыкой смотрела на меня укоризненно. Я узнал точилку для карандашей с приделанным к ней серебристым «паккардом». И даже восьмикратную лупу, которую недавно никак не мог отыскать.

Клава, спавшая в окружении всех этих сокровищ, показалась мне такой трогательной, что я всем сердцем понял Серёжку. Её мама — немыслимая красавица — смотрела на меня такими же глазами, как у Клавы. Господи, да что там барометр, всё на свете я бы отдал, чтобы иметь право смотреть в эти, чёрт возьми, один раз в жизни встречающиеся глаза!

Я молчал. Ослепительные глаза смотрели на меня.

— Видите ли, — начал я, когда молчать стало уже невозможно, — мне иногда кажется, что мой сын отнимает у Клавы слишком много времени. Сейчас в школе такая нагрузка…

— Да. Я бы ни за что не выдержала, — согласилась Вера Сергеевна. — Но вы не беспокойтесь, Павел Афанасьевич, Клава девочка с характером. Я уверена в ней больше, чем в себе…

На другое утро мы с Ритой стояли у окна. Наш дом многоэтажный, и шелковица, у которой топтался Серёжка, была хорошо видна. Опять не надел пальто, нахал! Я обнял Риту, и мы затаив дыхание ждали, когда к Серёжке подойдёт Клава. Наконец она появилась и протянула Серёже руку. Они пошли, как всегда покачивая сцепленными руками. Начиналась метель, и через секунду две фигурки исчезли в ней.

Рита сказала:

— Бедные дети. Их рабочий день начинается раньше нашего.

Я сейчас очень любил свою жену. Не надо мне никаких других глаз.

— Рит, а может, правда сменим обои и люстру купим нормальную? На кой нам эта самодеятельность?

— Ни за что! — возмутилась Рита. — Мне так нравятся твои рисунки. У нас замечательная люстра. Помнишь, как мы её вешали?


Глава I | «В моей смерти прошу винить Клаву К.» | Глава III