home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



XVI

Спустя несколько дней после чтения манифеста в Милом умер старый Данила Когут. Никак не мог опомниться и не переставал думать о родне Марыли. Все повторял: «Два года панщины для мужиков. Еще два. А платить всю жизнь».

И вот в первый солнечный день взял Юрася и, опираясь на него (а раньше и палкой не пользовался), пошел с внуком под заветный дуб в конце усадьбы.

Шел высокий, весь белый, как снег, от волос и усов до свитки, до белых кожаных поршней.

— Помнишь? — указал на завалинку Юрась. — Ты тут Алесю песню тогда пел.

— Да… Давно было.

— Дед, — спросил Юрась, — а где тот белый жеребенок?

Глаза у старика были белые и пустые.

— Кто же его знает. Растет где-то, наверно.

— Долго что-то для коня.

— Это не простой конь.

Шел какое-то время молча, а затем добавил:

— Вырастет, вырастет жеребенок. Ты дождешься, а я — нет. Не дождусь я, внук. Не дождусь светлого дня.

Он шел двором и осматривал хату и надворные постройки, шел садом и осматривал деревья, что сам посадил.

— Жаль, земля еще мертвая. Услышать бы, как мягкой землей пахнет.

— Услышишь.

— Нет. Отходил свое.

Отломил тонюсенькую веточку вишни. Она была уже зеленая на изломе и пахла горьковатым.

— Пахнет как, Юрась. Жизнью пахнет.

Затем старик осматривал новую баню и вспоминал старую, которая сплыла в тот давний паводок, и щупал рукой сено в гумне. Хорошее было сено, зеленое, ни разу не попало под дождь.

— Скажешь, чтоб овес не транжирили. Скоро пахота. И колоды все пусть Кондрат положит на латы, чтоб не гнили.

— Хорошо, дед.

Юрась был рад, что приехал из академии и задержался, но сердце его болело за деда.

Старик шел стежкой к дубу. Подошел, погладил ладонью шершавую кору дерева. Дубу было не менее четырехсот лет. Высоко в синее небо выбросил он свои ветви.

Потом старик стал глядеть на посиневший лед Днепра, на луга и далекие леса. Много воздуха было над великой рекой. Синего, холодного, слепящего. Но уже льду недолго осталось пугать землю, и Днепр напряг под ним все свои мощные мускулы.

Ветерок шевелил белые волосы старика. Глаза смотрели вдаль.

— Кланяюсь тебе, реченька, — сказал Когут. — Беги себе да беги.

— Дед! — сказал Юрась.

— Молчи, — сказал старик, — не мешай. Чего уж тут. Гроб Днепровой водой окропите. Я услышу.

Юрасю показалось, что дед говорит что-то не то. Но он взглянул в его глаза и смутился. В глазах не было уже ничего от земного. Они знали что-то такое, чего не знал никто.

— Реченька ты моя, реченька, золотая ты моя! Беги себе да беги. Неси себе да неси.

Он обращался теперь к реке как равный к равному. Теперь перед обоими была вечность.

Кости станут землей, и вырастут деревья, и потекут из них капли дождя. Прямо туда, в реку. И он станет рекой, а река — им. И даже самый мудрый, даже бог, их не отличит.

Старик опустился на колени и поклонился реке, как те древние, что обожествляли Днепр и тоже стали землей и рекой.

А потом, словно утратив интерес ко всему на земле, дед лег на солому.

— Ну вот. Умирать буду. Не кричи. Не пугай тишину.

— Дед!

— Мне не больно, так зачем же кричать? Не бойся, это недолго, — сонно бормотал дед.

Юрась, боясь побежать за своими и оставить деда одного, присел немного в стороне. Решил подождать. А затем он отведет старика в хату.

Глаза деда смотрели в синее небо, в котором разбросал ветви дуб-богатырь. Ветви покачивались, словно сам купол неба величественно качался в них.

Кровь земли текла в жилах дуба. А кора была шершавая, как мужицкие руки. А ветвей было — не счесть. А за дубом был Днепр. А над Днепром, и над дубом, и над ним, старым Когутом, было синее небо. Хорошо будет под таким небом белому коню… Станет сильным конем жеребенок… Справедливости ездить пристало на мужицких пузатых конях.

Слабость родилась в теле. Теплая-теплая. Тянулся в небо дуб. Послышались звуки лирных струн. А может, это зазвенели, качаясь, сами ветви дуба?

Дуб вдруг вырос так, что затмил солнце. И лишь небо еще немножко просачивалось сквозь звонкие ветви.

Потом небо угасло…


предыдущая глава | Колосья под серпом твоим | * * *