home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



XVI

Они шли рядом, рука к руке. Ничего не изменилось. Только мальчик все время спрашивал, а старик все время отвечал. Только теперь князь чаще употреблял мужицкие слова, употреблял без нажима на акцент, не огрубляя их, спокойно и естественно. Конюхи, когда старый и малый уходили из конюшни, растерялись. Не было никакого приказа о Тромбе. А Тромб, словно боясь остаться один, осторожно пошел за мальчиком, косясь на людей. И тогда старик обернулся.

— Коня в стайню, — сухо бросил он слугам, — двойную норму овса и фунт сахара ежедневно. Кстати, — добавил он, — я не прочь попробовать утиного мяса. Прикажите, чтоб зажарили в испанской подливе, с гвоздикой.

Все удивились: князь терпеть не мог утиного мяса и гвоздики. Из дичи он любил только куликов, да и то под мучной местной подливой.

Все было по-прежнему. Только ненависть мальчика уступила место настороженности. Он не понимал этого старого человека.

А князь шел и, не замечая настроения мальчика, говорил:

— Любишь коней? Это хорошо… Что, отец все со своей винокурней?… Ага… хвалил, говоришь, свое хозяйство? Напрасно… Погибель эти винокурни, вот что.

Шли тем же самым неухоженным парком, где лишь редкие статуи иногда напоминали, что это парк.

Натолкнулись на озерцо, окруженное высокими искусственными скалами и потому тихое и сумрачное, как озеро мертвых. Дед достал из грота два ружья.

— Видишь на том берегу белый камень?

— Вижу.

— Попробуй попасть.

Алесь попал двумя пулями из трех, — видно было, как отлетели каменные осколки.

— Неплохо, — сказал дед. — А теперь давай я.

И начал целиться. Мертво лежала гладь глубокой, спокойной и прозрачной воды. И тут Алесь заметил, что ствол ружья неуклонно и твердо опускается и теперь глядит прямо в воду, в которой неподвижно стоит отражение черных скал и белый кружок камня-мишени.

— Куда вы? — спросил Алесь.

Вместо ответа старик нажал на курок. Так и есть, ниже, потому что брызнула вода. Но одновременно — Алесь даже удивился — от камня полетели осколки. Второй выстрел. Третий. Четвертый. Все то же.

— Тебе надо тоже научиться, — сказал дед. — Я целюсь в отражение на воде, а пуля попадает в настоящую цель, рикошетом, отскочив от поверхности.[71]

— Зачем это? — удивился Алесь.

— А затем, что плох тот стрелок, который хорошо стреляет лишь днем. Надо уметь стрелять и ночью. Во тьме ты часто не видишь врага, который идет противоположным берегом, а отражение хорошо видишь.

В небольшой разрыв листвы Алесь увидел над парком и выше всего вокруг пригорок с лысой вершиной, а на нем что-то розово-оранжевое, вознесшееся прямо в небо своими колоннадами.

— Храм солнца, — сказал дед. — Он дольше, чем все в округе, видит солнце. Но туда мы не пойдем. Там могила моего лучшего коня, звали его Эол. Все его дети и внуки не то.

— Может, не знали, как к Тромбу найти подход?

— Может, и так… Хочешь — себе возьми… И… к выстрелам все же приучи…

— Не знаю. Когда же я за это возьмусь? — сухо спросил Алесь.

Князь молча шел рядом с внуком. Лицо его было спокойным и даже безразличным. И никто не знал, не мог бы догадаться, что после случая с Тромбом в душе князя пела радость.

«Мой… Гордый, обиды не простит… Не сына, не кроеровской крови… Мой».

А вслух сказал безразлично:

— Ну, смотри, как хочешь… Там, за Жерелицей, березовая роща… Там, ближе к дому, тоже над речушкой, мой театр… Ну, а сейчас пойдем ужинать, потом будем смотреть трагедию. Ты никогда не видел театра?

У Алеся сильно забилось сердце. О театре ему рассказывали. Отец и мать видели театр много раз в больших городах — в Могилеве, Вильне, Петербурге.

— Надо только быстрее… потому что… завтра же мне ведь рано ехать.

— Ты завтра не поедешь, — сказал старик.

— Почему это? — Алесю сразу вспомнился обычай князя закрывать на замок лошадей. — Мне надо.

— Если надо, так надо, — безразлично сказал князь. — Но дела прежде всего… Завтра надо еще комнаты во дворце осмотреть, картинный павильон. И самое главное — секретарь мой на неделю уехал, женится; чужим мои дела доверять нельзя, и я думал, что ты сможешь мне помочь. Почерк у тебя хороший?

— Плохой.

— Тем лучше… Терпеть не могу людей с хорошим почерком… Да, наконец, что я? Ты же мне помочь не сможешь.

— В чем?

— Да я, как бы это сказать… составляю «Записку о властях… земных и небесных. Опыт… рассуждения неверноподданного… о верноподданных».

Никто в мире не мог бы заметить, что князь дурачится, так сух был его тон.

— Это интересно, — вежливо сказал Алесь.

— Ну вот. Я думал, ты смог бы меня выручить… дня на — гм! — четыре… Я знаю, тебе будет скучно со мной. Но дело есть дело. Три часа в день — ему. В остальное время — делай что хочешь…

Князь обмахнулся платком, незаметно прижимая его ко рту, чтоб не рассмеяться…

— И еще, — врал он, — теперь пойдут дни репетиций. Надо посмотреть весь репертуар этого года. Завтра идет «Федра». Послезавтра опера — «Волшебная флейта» и еще что-то вроде добавления к ней, «Мятлушки[72] весенней ночи» — это балет. В следующий вечер должен идти «Дубина, полесский разбойник, или Чудеса заброшенной мельницы», потом «Сид», «Ричард Третий», или история о том, как злодей король утопил брата в бочке с мальвазией… Ну, словом, много. Еще пять пиес.

Князь нарочно прибавил к названию знаменитой трагедии длинную тираду, чтоб было интересно. Потом закончил:

— В конце концов, как хочешь… Если тебе срочно надо в Загорщину, я не буду тебя удерживать. Завтра же прикажу оседлать твою кобылку, и поезжай.

Сердце Алеся разрывалось между гордостью и возможностью посмотреть все, чего он еще не видел. Гордость наконец не так и мучила теперь, потому что тон князя изменился и из суховато-издевательского сделался почти миролюбивым. И мальчик вздохнул:

— Я думаю… родители простят меня, когда узнают, что я остался.

Князь сделал вид, что считает по пальцам:

— Сегодня… «Федра»… «Флейта»… так… Ого, четырнадцать дней! Наверно, ты столько не выдержишь… Да и мне… Ах-ах! Вот неудача какая! Но вернется секретарь, будет легче. И обещаю тебе: после двух недель делай что хочешь… А хочешь — и раньше.

— Я думаю… я смогу остаться на столько. Надо же помочь.

«Ах, черт, — думал князь, — ах какой стригунок гордый!.. Ну, я уж тебя взнуздаю, если понадобится… Это же подумать, сколько он меня заставляет возле себя прыгать!»

За столом кроме них сидела еще женщина лет под сорок, видимо та самая, которую доезжачий Карп, не заметив Алеся, назвал как-то «последней метреской» князя.

В слове «метреска» было что-то таинственно-предосудительное, но — удивительно! — Алесь сразу и думать об этом забыл, как только увидел «метреску» своими глазами. Такое спокойствие было в ее движениях, такой красотой светилось это доброе лицо. Только подумалось, как это хорошо, что она такая простая.

— Поешьте, батюшка, вдосталь, — нараспев сказала она вместо молитвы. — И вы, княже, ешьте без сомнения.

Князь выпил чарку — она закачалась на столе круглым донышком, совсем как ванька-встанька, — и закусил рыжиками свежего засола.

— Да-а, — сказал он. — Христос по душе босиком прошел. Слышишь, Евфросинья Глебовна? Мы сегодня в театр идем… к девчатам.

Искоса смотрел хитрым оком.

— Вот и хорошо, — с улыбкой сказала она. — Тогда я распоряжусь, чтобы вам праздничный наряд подготовили. Девушки любят, когда кавалеры хорошо одеты.

— Может, пойдем вместе, Евфросинья Глебовна?

— Что ты, батюшка! — подняла она руки. — Грех такой! Да и страшно. Люди ножами режутся. Гром гремит. А я грозы боюсь.

Князь пожал плечами.

…В здании театра царил полумрак, лишь изредка бесконечные коридоры освещались свечками в жирандолях…

В фойе с мраморными бюстами и статуями муз пахло духами и еще чем-то таинственным. В проем дверей был виден темный зал, занавес, освещенный снизу и потому словно живой, слышались звуки скрипок.

В темноте и незнакомых запахах готовилось какое-то таинство, потому что все напряженнее звучали, а потом вдруг смолкли скрипки и виолончели. И это называлось «Горислава и Людомир».

Поднялся занавес. За ним лежал «древний Могилев» с храмами и колоннадами. И все это тянулось метров на пятьдесят — такой глубины была сцена. А дальше, уже нарисованная, возвышалась городская стена и за ней Днепр, похожий на море. На сцене стояли воины и о чем-то спорили, размахивая мечами. И так красиво они говорили стихами, что к городу приближается враг — войско во главе с князем Людомиром. А дочь могилевского князя Горислава все последние дни печальная и плачет.

И все же Алесь ожидал чего-то еще лучшего.

…На сцену в длинном блестящем плаще вышла девушка лет восемнадцати. У нее было бледное лицо с огромными глазами. Они были больше, чем у всех людей на земле…

Алесь не знал, что он присутствует при чуде, большом даже на фоне этого хорошего театра, на фоне исключительной для крепостных игры других. Он просто почувствовал, как от первых звуков ее голоса мурашки пробежали по спине.

Вот гонит ночь златых плеяд узоры,

Как сонмы кораблей в угрюмом море,

Враждебных кораблей. Ах, вижу, вижу я:

Она плывет сюда, погибель уж моя!

Неровные, то неплохие, то до ужаса бездарные слова — это уже не имело значения… Они были из ее уст, и эта девушка в своем блестящем плаще была выше всех остальных.

Ветром веяло со сцены, таким ветром, что волосы на голове вставали дыбом.

Была битва. Страшно и неустанно гремел гром. Сверкали молнии, освещая на сцене горестную фигуру.

А дед искоса поглядывал на внука, на бледное лицо, на руки, что впились в бархат барьера, и только качал головой.

…Гремел гром. А за стенами шло сражение. И Людомир, которого Алесь еще не видел, но знал, что он хороший, временно отступил. А потом была их тайная встреча. А потом извивался, как червь, рассказывая об измене, и шипел, как змей, перед могилевским князем омерзительный дружинник Щур.

— Как же тебе не стыдно? Плохой ты! Злой человек!

Актеры встрепенулись.

И тут… Она забылась и взглянула на него. Князь крякнул от досады, решил отметить этот недостаток.

— Она посмотрела на меня, — шепотом сказал Алесь. — Посмотрела.

Крик Алеся, казалось, заставил ее играть еще лучше. В чертах лица была смертельная боль. А голос срывался, и нестерпимо сжимало сердце.

О рабство! О мой лютый рок свирепый!

Вы горше смерти, угнетенья цепи!

И гаснешь, гаснешь в клетке золотой

Ты никому не нужной сиротой.

Оковы рабства на руках, как змеи,

А за стенaми теплый ветер веет.

А за стенaми мир! Сады! Поля!

Голос ее сник, и тут старый князь почувствовал, как затряслось от рыданий тельце рядом с ним.

— Мальчик мой!.. Это ведь выдумка! Хочешь — она придет и утешит тебя?

— Нет! Нет! — И непонятно было, не хочет он, чтоб его утешали, или просто не верит, что это выдумка.

Благородный Людомир, узнав о страданиях любимой, явился в город, оставив флот, чтоб освободить ее или разделить с ней судьбу. Обоих разрывали страсти — любовь к родине и любовь друг к другу.

Влюбленные стояли на кострах из бревен, которые вот-вот должны были запылать.

О, мой любимый, близится кончина!

Яркие языки пламени охватили ее. А над пламенем сияли ее глаза.

…Дед сам отнес его в комнату рядом со своей, вместе с Глебовной раздел его.

Алесь лежал, бессонно глядя на огонек ночника. Спать он не мог. Что же делать потом? Как жить без этого? Он кончит помогать деду и станет ему не нужен. И тогда снова… видеть его раз в год, как родители.

Спустя какой-то час он услышал в коридоре голос деда, который наставлял повара:

— Коптить фазана будешь, как всегда, на деревянных опилках с сахаром. И чтоб тушки не соприкасались! А индюка, прежде чем резать, напои допьяна, за полчаса влей в рот ложку водки — мясо будет вкуснее.

Дверь в спальню отворилась. Дед вошел и присел у кровати.

— Не спишь? — спросил он.

— Не-е-т.

— Все мучаешься?

Дед молчал, и тень от его головы склонялась все ниже.

— Хочешь остаться со мной?

— А родители?

— Ну, приезжать будешь, когда захочешь…

— Хочу.

— Ну вот. А я стал ленив на доброту… Все думаешь: может, в другой раз. А так нельзя!.. Я все обдумал. На всех актеров — завещание, что они будут вольными после моей смерти. А ей — вот он, — и дед показал желтоватый лист бумаги. — Завтра она может идти, куда хочет.

— И она может?…

— Здесь сказано: хочет — пусть уходит, хочет — пусть остается в моем театре, играет уже как вольная.

Алесь приподнялся и схватил дедовы руки.

— А теперь иди отнеси сам…

…Он мчался ночным коридором, и эхо повторяло его шаги. Бросился в дверь и побежал переходом над аркой. Загрохотали шаги по винтовой лестнице, ведущей на антресоли.

…Он неожиданно тихо постучал в дверь…

Дверь отворилась, и он увидел женскую фигуру в длинном ночном халате, волосы, стянутые лентой, и глаза.

В этих глазах и теперь жила печаль, но они немножко потеплели.

— Заходите, — сказала она.

…Простой туалетный столик, две свечи на нем. Раскрытая книга.

— Садитесь.

Все было обычным. И все же за этой комнатой он видел осужденную и пламя костра.

Покраснев, протянул ей бумажный свиток.

— Что это?

— Прочтите. И не бойтесь тюрьмы. Я вас защищу.

Она с улыбкой посмотрела на него, такого наивного в своей вере. Что мог сделать он?

Потом развернула свиток и с той же снисходительной улыбкой начала читать.

Улыбка исчезла. Страшно бледная, она смотрела на него.

— Старый князь пишет, что он освобождает меня по вашему желанию.

— Если он так пишет, значит, он добр ко мне.

И тут он увидел ее глаза. Что произошло, он не знал, но это были совсем другие глаза, не те, что были на сцене.

Молчание царило в комнате. А за полукруглым окном лежала глубокая ночь.

— Благодарю вас, — сказала она. — Я этого никогда не забуду. Никогда…

Ему это было не нужно. И он, чувствуя, что слезы вот-вот снова брызнут из глаз от восхищения и жалости, повернулся и бросился из комнаты.


предыдущая глава | Колосья под серпом твоим | cледующая глава