home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



XXX

Уже ранним утром следующего дня, поднимаясь по лестнице на второй этаж, Алесь почувствовал что-то неладное.

Может, оно было в том, что верзила Цыприан Дэмбовецкий, одноклассник Алеся, вопреки обычаю, оторвался от еды и, когда Алесь проходил мимо, окинул его мутным, словно неживым, взглядом. Это было удивительно, потому что Алесь, сколько был в гимназии, всегда помнил Цыприана с бутербродом в руке.

А может, неладное было в том, что второй одноклассник Альберт фон дер Флит едва ответил на поклон.

Все это была чепуха. И Цыприану не вечно чавкать, и фон дер Флит, человек холодный и углубленный в свои мысли, всегда смотрит как будто сквозь собеседника. И, однако, что-то висело в воздухе.

Первым был урок литературы. Преподаватель изящной словесности, перед тем как окончить гимназический курс, делал обзор современной литературы, той, что не входила в программу. И это было хорошо. Потому что он говорил, между прочим, и о любимом Тютчеве. Пушкин — это, конечно, Эллада поэзии. Словно вся гармония будущих столетий воплотилась в одном. И он любил его. Однако надо иметь что-то заветное, что любишь ты один. И Алесь любил Тютчева.

И эти, такие разные, имена современников, и такое разнообразное звучание их строк, в которых слышался то мед, то яростная пена прибоя, то яд, заставили Алеся забыть о том, подсознательном, что предупреждало.

Он хранил в себе имя Тютчева давно. В старых дедовых журналах отыскал когда-то и отметил в памяти эти необычайные строки.

И «Весеннюю грозу» в «Галатее», и «Цицерона» с «Последним катаклизмом» в альманахе «Денница»… Иногда он узнавал облик поэта и в стихах, опубликованных под инициалами, и это было так, как будто он узнавал близкого друга под маской.

Удивительно было и то, что Алесь еще не родился, а поэт уже ответил на те вопросы, которые начинают мучить его, Загорского, только теперь.

Оратор римский говорил

Средь бурь гражданских и тревоги:

«Я поздно встал — и на дороге

Застигнут ночью Рима был!»

Здесь все было правдой. Действительно, в стране царила ночь. Действительно, все они родились слишком поздно. И все же…

Счастлив, кто посетил сей мир

В его минуты роковые -

Его призвали всеблагие

Как собеседника на пир.

И это было чудесно. Как чудесны были строки «Mal'aria», что списал откуда-то Мстислав. И строки «Последней любви». Учитель читал их немного нараспев, как никогда не читал Державина. И обложка журнала, из которого он читал, была старательно обернута бумагой. Потому что это был «Современник», которого боялись, как чумы, и не подпускали к стенам гимназии.

Алесю было смешно. Неужели учитель думает, что они — дети и читают только то, что предусмотрено программой. Этот номер журнала члены «Братства шиповника и чертополоха» зачитали до дыр два года назад.

О, как на склоне наших лет

Нежней мы любим и суеверней…

Сияй, сияй, прощальный свет

Любви последней, зари вечерней!

Это было неизведанное, ни с чем не сравнимое на земле счастье.

Полнеба обхватила тень,

Лишь там, на западе, бродит сиянье, -

Помедли, помедли, вечерний день,

Продлись, продлись, очарованье.

В этом грустном, суровом и нежном настроении, которое всегда овладевало им после хороших стихов, он просидел второй урок географии. Мстислав со стороны смотрел на него. И в глазах была искра насмешки и иронии.

«Повело», — подумал Мстислав.

А Алесь не замечал. Как не замечал и того, что Цыприан Дэмбовецкий, украдкой жуя что-то, несколько раз оглянулся на него.

…Началась большая рекреация. Гимназисты, пользуясь тридцатью минутами перерыва, сыпанули на солнечный двор, где на припеке у стены было уже совсем тепло, булыжная мостовая нагрелась, а последний черный снег лежал только в вечной тени противоположной аркады двора.

Алесь вышел медленно, последним, и сразу увидел, что на повороте к лестнице стоит группа «аристократов из лакейской», как однажды окрестил их Сашка Волгин.

«Аристократы из лакейской» держались всегда группкой и криво смотрели на Алеся и Мстислава из-за того, что они сторонятся их и водят дружбу с Гримой и Ясюкевичем.

Они стояли группкой и теперь. Прилизанный и корректный Игнаций Лизогуб. Рядом с ним Альберт фон дер Флит с холодными глазами, которые, несмотря на светлый цвет, были тусклые, как сумерки. А за ними стоял Дэмбовецкий.

Еще один член их кружка, Ольгерд Корвид, стоял у стенки и смотрел в сторону. Красивое, жесткое лицо Ольгерда было безразличным.

И, увидев его, Алесь понял, что дело дрянь. Ольгерд Корвид был знаменит тем, что мог одним ударом под дых привести человека в бессознательное состояние и вывести из драки на длительное время.

Как на грех, никого не было рядом. Ни друзей, ни просто дружелюбно относящихся хлопцев, которые могли бы предупредить друзей. У Алеся родилось вдруг гадкое и холодное чувство беспомощности и омерзения. Его никогда не били вот так. Случались, конечно, драки где-то в уборной или на льду Вилии, но это были честные драки — один на один или стенка на стенку.

То, что драки не миновать, он понял сразу. Иначе на какого дьявола им был нужен Корвид?

— Постойте, князь, — сказал Лизогуб.

Алесь остановился.

Лизогуб мягко, почти дружески, так, что смешно было вырываться, взял Алеся под руку и отвел от ступенек.

— Мне хотелось бы получить от вас некоторые объяснения насчет ваших вчерашних слов.

— Я никому не хочу их давать, — сказал Алесь. — Что сказано, то сказано.

— Извините, не объяснения, а продолжение спора и, возможно, некоторое недоумение и озадаченность, что касается вашего поведения.

Лизогуб успел довести его до окна в тупике коридора, и только здесь Алесь освободил локоть.

— Ваше недоумение меня мало касается, озадаченность тоже. Вчера я сказал то, что хотел.

Алесь решил уйти, а сели задержат, пробиться, отбросив кого-то с дороги.

Но тут открылась дверь уборной, и из нее появились, словно черти из табакерки, еще трое. Первыми шли Язэп и Гальяш Телковские. Братья. Не близнецы. Просто оба имели привычку по два года сидеть в каждом классе. Гальяш однажды совершил подвиг — не остался. И таким образом догнал брата.

Они стояли рядом. Здоровенные, с разжиревшими мордами. Полуидиоты.

За ними выскользнул Воронов, маленький, бесцветный, как белая мышь, сын крупного акцизного чиновника.

Увидев этих троих, Алесь понял: прорваться не удастся. И сразу от злости на то, что его так ловко обманули, и от недоумения — страх куда-то исчез, а в сердце родился гнев. Они не имели права нападать на одного. Ну что ж, тогда надо драться. Прошло, по-видимому, минут десять большой перемены. Надо еще хотя бы столько же занять разговором обо всем том, что стоит между ними, а потом еще десять минут продержаться. Одному против семерых. Не упасть, не дать им делать с собой все, что они захотят.

— Пожалуйста, — сказал он, став спиной к теплой голландке и ощущая затылком медную задвижку. — Что вы хотите мне сказать, граф Лизогуб?

— Я хочу спросить: по какому такому праву вы вчера позорили Польшу, князь Загорский? Вы же знаете, это очень благородно — ругать то, что в данный момент ругает правительство.

Наглая ложь возмутила Алеся, но он сдержался.

— Я не позорил Польшу, — возможно, слишком высокомерно, чтоб не подумали, что испугался, сказал он. — Вам стоило бы придерживаться истины.

Алесь только теперь вспомнил, что с собрания у Киркора Лизогуб и Ходзька вышли вместе. Конечно, не может быть и речи, чтоб взрослый человек натравил их друг на друга. Видимо, просто высказал раздражение, возмутился «мужицким сепаратизмом изменника». Этого было достаточно. Нашел себе добровольного цепного пса. А может, и не в «мужицком сепаратизме» корень всего, а в его неосторожных словах о крепостничестве. Наверно, так.

— Я не собираюсь вилять перед вами хвостом, — сказал Алесь. — Однако я далек от мысли огулом порочить или огулом хвалить какой-то народ. Я, если вы хотите объяснений, скажу, что я люблю и уважаю Польшу, сочувствую ее несчастьям и глубоко уважаю поляков…

— Завертелся, как вьюн на сковороде, — сказал Дэмбовецкий.

— …кроме, конечно, таких поляков, как наш Дэмбовецкий. Что поделаешь, бывают печальные исключения, — сказал Алесь.

Корвид придвинулся ближе.

— Но я не понимаю, — продолжал Алесь, — какое отношение к Польше имеют немец фон дер Флит, русский Воронов, литовец Корвид, белорусы Телковские и вы, граф Лизогуб? Мне кажется, это дело господина Цыприана Дэмбовецкого. Я готов поговорить с ним на эту тему. С ним одним.

— Я поляк, — сказал Лизогуб.

— За сколько? — спросил Алесь. — И с какого времени?

— С того времени, когда мои родители поняли, что от дворянина, который называет себя белорусом, смердит конюшней и дерьмом.

— Не предательством по крайней мере.

— Навозом, — сказал Лизогуб. — И вы, кня-язь, еще осмеливаетесь ругать порядок, заведенный славными дедами! Кричать что-то о «крепостничестве»!

Алесь засмеялся.

— Вон оно что, — заметил он. — Я так и думал, что не в нации здесь дело, что я ударил вас не по национальной чести, а по карману.

— Слышите? — спросил Лизогуб.

— Слышим, — мрачно ответил Гальяш Телковский. — Я думал, ты врал.

— Я тоже думал, что все преувеличено, — отозвался фон дер Флит. — Извините, граф.

— Ясно, — мрачно сказал Корвид.

Воцарилось молчание. Потом Лизогуб прошипел, весь дрожа от ярости:

— И ты еще хочешь, чтоб я назвал себя твоим скотским именем, хам с титулом?

— Нет, для тебя это слишком большая честь.

— Кто вас принимает всерьез? — наклонил голову Лизогуб. — Кто вас уважает, безразличные к себе люди? Правильно сказал Ходзька: мы вас терпим как форпост против варваров. Все вам оказывают милость, опекая да присоединяя. Просто жаль, что пропадете. И напрасно, потому что только лишние хлопоты с вами. Руководи, по-отечески опекай, корми…

— Сволочь! — Алесевы губы побелели. — Грабили, жрали, да еще…

— Что у вас грабить? — издевался Лизогуб.

Лицо Алеся сделалось неузнаваемым. Приступ страшного дедовского бешенства подступил откуда-то изнутри.

— Оставь, — испугался фон дер Флит, — они опасны.

Но Игнаций не обращал внимания:

— Милость! Милость вам оказывают! Чем бы вы были без нас?

Чувствуя, что теперь он не сдержится, Алесь размахнулся и, вложив всю свою силу, треснул ему по щеке левой рукой, поддав под челюсть снизу правой.

Лизогуб взвизгнул, отлетая.

Весь вид Алеся был так страшен, что компания медлила наброситься на него. Один только Корвид мелькнул где-то в стороне, собираясь, очевидно, нанести один из своих грозных незаметных ударов.

Метил в голову.

Но у Загорского реакция против шпаги, против кулака была мгновенная.

Алесь дернул головой, и кулак Ольгерда с маху налетел на медную острую задвижку вьюшки.

Корвид отскочил, согнувшись. Из ладони ручьем лилась на пол кровь.

Отбросив ногой Язэпа Телковского, Алесь стал в угол и приготовился. Налетел фон дер Флит — по морде, по морде сушеной треске. Ногой в пах Гальяшу Телковскому… Приближается Лизогуб… Опять в челюсть.

Все же его вырвали из угла, окружили. Кто-то, — наверное, фон дер Флит, — ударил сзади по голове. Лизогуб двинул в грудь…

И вдруг все утихло. Дверь уборной открылась, и оттуда вышел учитель гимнастики, отставной офицер из молодых, подобранный и широкогрудый, с удивительной фамилией Крест. Креста большинство гимназистов даже любило, потому что он не кичился, не корчил из себя учителя, а поскольку спорт едва-едва начал входить в моду и никто не считал его серьезной дисциплиной, а преподавателя полноценным, Крест держался с гимназистами просто и ровно, скорее не как с учениками, а как с младшими товарищами. Это проявлялось во многом. Между прочим, и в том, что он никогда не пользовался уборной для учителей.

Все отскочили. Крест стоял, вытирая влажные руки платочком, и белозубая улыбка лежала на его розовом лице.

— Курите в уборной, балбесы? — обратился он к Телковским. — Все курят, халдеи вы… Будете иметь куриную грудь, вот что.

Все, кто нападал, опустили головы. Только Алесь смотрел прямо в глаза Кресту. Видел, как плавала на красивом лице учителя добродушная улыбка.

— Извините, джентльмены, — сказал Крест, — я случайно слышал все. Я не хотел бы мешать вам. В таком случае мне пришлось бы просидеть в уборной до конца рекреации. Не обращайте внимания.

Пошел прочь. Потом остановился возле Лизогуба. Доброжелательно посоветовал:

— Разве так бьют? Если бьешь, бей в живот.

Крест завернул за угол, и вокруг Алеся опять забурлило. Он раскидывал тех, кто цеплялся за него, как мог, получая за каждый удар четыре. В груди свистело. И вдруг мелькнул перед глазами Лизогуб, а потом в глазах вспыхнул острый мрак…

Игнаций воспользовался советом.

Держась за солнечное сплетение, Алесь качался на ногах и не мог вздохнуть. Все вокруг то темнело, то прояснялось.

Лизогуб стоял перед ним и цедил сквозь зубы слова, которые тоже то исчезали, то долетали откуда-то издали, то вдруг жужжали в самом ухе:

— Слушай, ты, дерьмо… ты, мужицкая кукушка… ты, грязное белорусское быдло… Мы тебя для твоей же пользы немного потопчем ногами, поучим… А перед этим ты запомни мои слова…

Загорского наконец отпустило. Еще мгновение — и он задохнулся б. Невероятно сладкий воздух ворвался в грудь. Начало светлеть перед глазами.

— Иуда! — со всхлипами хватал воздух Алесь. — Мразь!

И тут Влесь увидел за спиной Лизогуба, в дверях уборной, светлоглазого Сашку Волгина. Волгин стоял, поправляя ремень, и смотрел на то, что происходило, с недоумением.

— Ты слушай, — тявкал Лизогуб, — запоминай. Ты запомнишь, потому что потом мы тебя… для памяти…

— Зап-омню, — впервые выдохнул Алесь. — За-помню.

— Запомнишь… Не вякай про это свое «крепостничество». Не вякай про эту свою «Беларусь»… Знай, кто тебя терпит… Знай, кому ты раб… Великой Польше, а не Москве…

Ярость взорвалась вдруг пламенем, что у Алеся побелело в глазах. Она пришла как будто с воздухом, который вдохнул он.

— Сашка! — крикнул он. — Что же ты смотришь?! Бей сволоту!

Но не успел он окончить фразу, как Сашка неожиданно поднял ногу, как страус, и сильно лягнул в поясницу Лизогуба. Словно переломившись, Игнаций подался животом вперед, и тут Алесь, окончательно придя в себя, ударил Лизогуба под нижнюю челюсть.

В ладони Гальяша Телковского блеснул большой медный кружок: оболтус натягивал на руку каучуковый тяж накладки. Не давая ему опомниться, Алесь дал Гальяшу правой рукой в висок, и тот покатился по полу.

И тогда остальные с воплями ринулись на них. Молотили, хрипели, стремились пробраться ближе.

Было совсем плохо, хотя Алесь и Волгин стояли спиной к стене. Алесь увидел, как Корвид дубасит Сашку. Увидел, что глаза у всех бешеные и что в пылу драки могут кого-то и убить.

И тогда он схватил плевательницу и, размахнувшись, запустил ею в окно. Стекло со звоном посыпалось во двор. Сашка подскочил ближе к окну и в два пальца свистнул разбойничьим четверным посвистом.

Над двором, над площадкой для игры в лапту резко, как нож, пролетел гимназический клич о помощи.

Внизу, во дворе, а потом на лестнице раздался и стал нарастать грохот десятков ног. Ближе. Ближе.

…Первым ворвалось в гулкий коридор, побежало к месту драки «Братство шиповника и чертополоха». Летел, словно одержимый, Мстислав.

— Алесь! Браток! Сашка! Держитесь!

За ним рука к руке мчались Петрок Ясюкевич и Матей Бискупович, тяжело сопел мешковатый Всеслав Грима.

С маху ударили сзади. Алесь увидел рядом ясные глаза Мстислава. Мстислав расшвыривал «аристократов лакейской». Грима наскочил на Дэмбовецкого, дал ему по шее.

— На одного?! На двоих?!

Коридор уже грохотал бегом сотен ног, гулко взрывался голосами. Прибежали «мазунчики», друзья Лизогуба из седьмого и шестого. Их было много.

Братство стало стенкой. Бежали и бежали новые гимназисты. В коридоре стало тесновато, и драка на миг утихла, как пламя, в которое положили слишком много дров.

— Друзья, что случилось?

— Панове, цо?

— Кто кого?

Сашка сбросил с себя Корвида и сразу же получил по зубам от Лизогуба. Крикнул:

— Били белоруса за то, что белорус!!

Толпу просверлил худым, жилистым телом шестиклассник Рафал Ржешевский. Выбился из месива. Стал, взглянул на Алеся безумно-спокойными синими глазами.

— Тебя?

— И я тоже, — улыбнулся распухшими губами Алесь. — Потерпел за идею великой Польши.

Щеки Рафала словно высохли. Он обвел глазами стоящих рядом. Синие глаза встретились с табачными Лизогуба.

— Этот, — словно подтвердил Рафал. — Конечно. Кто же еще?

И приблизился к графу.

— Что же ты наделал, вонючка! — сказал Рафал. — Холуй! Сволочь! Предатель!

…Драка вспыхнула в разных местах коридора, который дрожал, как будто в нем гремела канонада. Учителя и надсмотрщики суетились где-то в конце и не могли прорваться к дерущимся. Крест пытался что-то делать, ловко разбрасывая задних, но поток гимназистов с лестницы и верхнего этажа плыл и плыл.

Перед глазами Алеся мелькали лица. Он, словно в калейдоскопе, видел, как замахнулся на него накладкой Гальяш и как Мстислав перехватил руку Телковского и ею вместе с накладкой смазал врага по носу… Потом странный звук поразил Алеся. Он оглянулся. Плакал одной глоткой Петрок Ясюкевич. Кадык судорожно подергивался. И Алесь всем сердцем понял, что они присутствуют при величайшем чуде, когда тебе казалось, что ты и друг твой одинокие, а обнаружилось, что большинство думало так, как и ты, но молчало, потому что каждый считал, что он одинок со своими смешными мыслями.

И тут Рафал вдруг поднял кулак и опустил его на голову Дэмбовецкого.

— Учись, осел! — срывающимся от восторга голосом кричал Ржешевский. — Учись, слепец! Учись, чурбан!

— Литвины! Белорусы! Во имя Конарского!

Крики взорвались со всех сторон. Стенка бросилась на стенку.

…Через пять минут дралась уже вся гимназия. Все этажи здания ревели, стонали, топали ногами.

Пришло время свести счеты за все былые обиды. За высокомерие. За издевательские слова. За все.

Еще через каких-то пять минут «мазунчики» дрогнули и отступили назад по лестнице…

Загорский тяжело вздохнул и словно сквозь туман увидел, что по лестнице спускаются директор, Гедимин и Крест.

— Что это? — спросил директор.

Худой перст указал на неподвижного Лизогуба.

— Дикари, — сказал директор. — Папуасы… Это, кажется, с вас началось?

Начальственный гнев вот-вот должен был прорваться в его голосе.

— Да, — просто ответил Алесь, — учитель Крест был этому свидетелем.

Директор промямлил:

— Я знаю.

— Так вы, вероятно, знаете и то, что драки не было б, если б господин Крест пресек ее еще тогда?

— Не ваше дело заниматься критиканством, молодой человек, — сказал Гедимин.

— Я знаю это. Однако, наверно, учитель Крест не откажется подтвердить, что напал не я? Что они напали на меня. Семеро на одного. Я вынужден был защищаться.

Крест немного растерянно развел руками.

— Это так, — признал он.

— Вы знаете, что это пахнет исключением, мой юный друг? — спросил Гедимин.

— Знаю. Для всей гимназии. И, во всяком случае, я попрошу родителей: пусть они проследят за тем, чтоб меня исключили восьмым. Сразу за этим вот, что лежит здесь.

Директор с досадой взглянул на Креста. Действительно, восьмым. Действительно, родители с их связями проследят за этим. Драка! Какой год проходит без драки, общей драки в гимназии. Ох, это надо замять! Самих погонят, если узнают!

— Вы слышали, за что они хотели его избить? — спросил директор Креста.

— К сожалению, нет, — ответил Крест.

— За что вы его? И за что они?

Алесь поднял на директора прямой взгляд.

— Я не могу сказать вам этого.

Он вспомнил, что если за «крепостничество» не похвалят его, то за ругань Лизогуба в адрес правительства и другие милые штучки не похвалят не только Лизогуба. Попечитель, а за ним и все другие определенно прицепятся к словам дурака, чтоб еще сильнее прищемить хвост полякам.

— Я не могу сказать вам этого, — повторил Алесь. — Но поверьте слову дворянина — стоило.

Директор пожал плечами. Кто в самом деле разберется в сведении счетов этих юных вандалов? Он покосился на Креста.

Но Крест тоже молчал. Утопить Загорского ему ничего не стоило, но тогда до попечителя дошло б, что в гимназии осуждают крепостное право и правительство, что сегодня смяли и выбросили из стен здания добрую половину тех, кто стоял за все это. И первым будет отвечать он, Крест, потому что это благодаря его попустительству вспыхнула драка. Вот тебе и «дал возможность проучить»!

Поэтому Крест молчал.

Обращаясь к «волчонку», директор указал на Лизогуба:

— Вы считаете, что избить до полусмерти — достойный поступок? Бить дворянина?

— Еще раз говорю, — сказал Алесь, — стоило.

— Вы не раскаиваетесь? — спросил Гедимин.

— Я сделал бы это завтра. И послезавтра.

— Гм… — только и сказал директор.


предыдущая глава | Колосья под серпом твоим | * * *