home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



II

Днепр течет между высоких берегов спокойно и уверенно, вымывая из-под круч песок, порой открывая для человеческих глаз то, что сам же раньше прятал от них, — ноздреватые известняки, красные, с лиловым оттенком плитки железняка и вековечные, варяжских времен, дубы.

Они черные, как кость, эти мореные дубы. Как обгоревшая, черная кость. И когда видишь на отмели полузанесенное песком мокрое бревно, сразу становится понятно, откуда пошло предание о богатырях, которые спят, засыпанные песком и оплетенные травой, спят, пока не придет время большой беды и пока их не позовет народ.

…Беда приходила много раз, а они не воскресали. Может, и вправду окаменели, как те дубы?

Кто знает?

Но течет и течет великая река. Нас не было, а она уже несла свои волны мимо заводей, пущ и аистиных гнезд. И когда нас не станет, она все будет течь дальше и дальше, к последнему, далекому морю.

…Деревню Озерище, которая приткнулась над Днепром, на белопесчаном откосе, весной заливает вода, и тогда она стоит как бы на острове. Церковь в стороне, тоже как бы на острове, и на пасху попу с причтом иногда приходится объезжать ее на челнах.

Прошла пасха, сильно спала вода. На высоких местах уже отсеялись. Деревня дремлет в мягких лучах майского солнца, пустая, разомлевшая. И все же Днепр, почти совсем отступив в летнее русло, не может успокоиться и лениво точит низ берега… Тишина. Покой. Дурной крик петуха над кучей дымящегося навоза.

…В тот майский день на песчаном откосе, под той самой грушей, которой кончался теперь Когутов надел, сидела стайка детей — три мальчика и девочка.

Лишь двое старших — лет по одиннадцати — сидели, прикрыв бедра льняными рубашками. Третий, серьезный мужичок лет восьми, и девочка года на два моложе его были совсем голые, но нисколько, видимо, не смущались своей наготы.

Из этих четверых два голыша и один малость одетый были очень похожи. Золотистые спутанные волосы, диковатые светло-синие глаза и, несмотря на детскую угловатость, какая-то особенная, неторопливая слаженность в движениях. Каждый, посмотрев на них, сказал бы: «Когутово племя».

Четвертый был совсем не похож на них. Тоньше. Темнее кожей. С прямым носом, как у остальных трех, но с крутым вырезом ноздрей, не по-детски строгим ртом.

Он и сидел как-то более свободно, легко. Каштановые волосы мальчика искрились под солнцем крупными волнами. Темно-серые широкие глаза спокойно смотрели на стремительное течение Днепра.

Ничего не было на волнах реки — ни паруса, ни стада уток, — и потому это занятие скоро надоело сероглазому. Он лег на спину и обратился к соседу:

— Пойдем еще в воду, Павелка?

— Сдурел, Алесь? — солидно сказал Павел. — Подожди, вся ведь вода взмутилась.

Вода в Днепре была еще холодноватой, и потому дети выбрали для купанья небольшую заводь, хорошо прогретую солнцем. Купались, видимо, совсем недавно, потому что волосы у них были мокрые.

— Жарко, холера его возьми, — вздохнул Алесь и опустил черные ресницы. — Пойдем через неделю на Равеку? Стафан там намедни во какого окуня выхватил.

Павел молчал.

— Ты что молчишь, Павелка? — спросил Алесь. И, уже встревоженный, увидел, что у друга дрожат губы. — Ты чего, Павлюк?

— Через неделю тебя, может, здесь и не будет, — глухо сказал Павел.

— Вот дуринa! Куда же это я денусь?

— Сегодня утром — ты как раз навоз на Низок возил — приезжал Карп из имения. Сказал, что паны поговаривают: мол, хватит, мол, тяжело Михалу Когуту без нашей помощи и время брать Алеся… Это чтоб за тебя отец «покормное» и «дядьковое»[1] получил…

В глазах Алеся появилась тревога. И сразу же исчезла, уступив место решимости.

— А я не пойду. Кто меня заставит, если мне и здесь хорошо?

— Гэ-эх, брат! — тоном взрослого сказал Павел. — Тут уж ничего не поделаешь. Возьмут во двор — и концы. На то они паны. На то мы мужики. Как отдали они тебя, так и возьмут.

— А я убегу. Я не ихний. Я ваш.

— Привыкнешь, — продолжал Павел. — Помнишь, как шесть лет тому назад ревел, когда тебя к нам привезли? И страшно у нас, и черно. Привык же…

— Куда это Алеся заберут? — спросила девочка. Стояла перед ними, голенькая, кругленькая, держала во рту палец.

— Иди ты, Янька, — с досадой сказал Павел. — Что ты знаешь?

— Куда его заберут? Он ведь наш. — В голосе девочки было недоумение.

— Наш, да не совсем.

И тут Алесь вскочил на колени.

— Как это не ваш? Как это? А чей же я? Аришки-дурочки?

На глазах у него накипали злые слезы. Он не сдержался и отвесил дружку звонкую оплеуху. А спустя еще мгновение они друг через друга катились вниз, к реке, поднимая тучи песка.

За кулаками света не было видно. Скатившись на самый берег заводи, красные, пыльные, они молотили друг друга и ревели.

Яня, захлебываясь криком, побежала к ним, загребая ногами песок.

— Не над… Але-е-е… Па-а-а!!!

За нею важно, откинувшись назад, словно круглое пузо могло перевесить, двигался голыш «мужеска пола» Юрась Когут.

Девочка уже совсем обезголосела и часто топала ножками, не замечая, что зашла в воду.

И тогда восьмилетний Юрась, посмотрев на нее, наклонился, зачерпнул полные пригоршни ила и звонко шмякнул его на их головы.

Драка прекратилась. Оба смотрели друг на друга и на Юрася. А тот после паузы медленно сказал:

— Э-к важно-о…

И пошел к девочке.

— Идем, Янечка, идем. Они же шутят. Это Алесь пошутил… Вишь, вывозилась вся.

Ребята смотрели, как Юрась повел Яню в заводь. На глазах у Алеся появились слезы.

— Дураки, — сказал он, — напугали девчонку. И ты дурак… Дурак ты, вот кто… Если я не ваш, так я и уйду… Не очень нужно… Только в Загорщину я не хочу. Найду на большаке могилевских или мирских нищих с лирами — с ними двину. И оставайтесь вы тут со своей Равeкой и с холерными вашими окунями.

Он зашел по пояс в воду и начал смывать с головы серый ил. И вдруг почувствовал, что рука Павла легла ему на волосы.

— Погоди. Давай помогу… Ты… Прости…

Алесь выпрямился. Так они и стояли друг против друга по пояс в воде. На голове у Павлюка была густая лепешка, с волос Алеся стекали на лицо и грудь серые струйки. Они текли и от глаз, и нельзя было понять, вода это или слезы.

— Павлюк, — тихо спросил Алесь, — неужели заберут меня?

— Не знаю, — неискренне ответил тот. — Может, и обойдется. Давай лучше мыться. Вечереть скоро начнет.

Они мылись молча. Яня и толстый Юрась сидели у самого берега, и Юрась брал большой раковиной воду и поливал Яне на живот.

— Дети, — прозвучал голос с обрыва, — хватит вам бултыхаться: верба из ж… вырастет.

Над обрывом, возле груши, стоял белый старик, белый с головы до ног. Стоял, опираясь на граненый черный посох с острым концом.

— Вылезайте, что ли?

— Они, дедуля, зараз! — крикнула Яня.

Взгляд деда сразу смягчился, как только он глянул на девочку.

— То ладно. Вылезайте. Я пойду.

Ребята молча оделись. Юрась и кругленькая Яня поднялись уже на откос и исчезли за грушей.

— Вот и печку, в которой прошлым летом бульбу пекли, разрушил Днепр, — пряча глаза, сказал Алесь.

Действительно, на откосе, на свежем обрыве, была видна только неглубокая черная ямка.

Они все еще медлили, словно видели Днепр в последний раз. Алесь поставил ногу на большую глыбу земли, косо сдвинувшуюся в воду и наполовину затонувшую в ней.

На той части, которая еще оставалась над водой, спешили доцвести гусиные лапки и желтый подбел. А их братья, под водой, тоже еще цвели, но были бесцветными, словно их оставила жизнь.

У Алеся больно сжало горло.

— Идем, — тихо сказал ему Павел.

От груши к хате вела узкая стежка. По обе ее стороны чернела недавно вспаханная земля, и слишком белыми и тоненькими казались на ней стволы яблонь и вишен, побеленные известкой. Невесомый зеленый пух окутывал деревья, и особенно серой и безжизненной выглядела в этом зеленом облаке старая хата Когутов с надворными постройками, расположенными буквой «п». Стены хаты, сухие, с глубокими трещинами, почти наполовину закрывала надвинутая грибом стреха с таким толстым пластом смарагдового влажного мха, что можно было засунуть в него руку почти по локоть.

Рябины и ирга буйными волнами перехлестывали через корявый плетень, словно старались скрыть от людских глаз его уродство.

Над деревьями уже взлетали бронзовые майские жуки. Солнце клонилось к западу, и в вечернем воздухе звучно щелкал клювом аист на стрехе сеновала.

Дед с младшими детьми сидел на завалинке, длинный, снежно-белый в своей льняной одежде. Сад сажал он. В то время даже в богатом на сады Приднепровье при каждой крестьянской хате было не больше трех-четырех деревьев. Был, правда, приказ шляхетской рады, чтоб каждый сажал сады, но послушался его далеко не каждый.

Дед сидел, бессильно опустив коричневые руки, а над его головой недовольно басили майские жуки.

Невдалеке от него лежала на изрытой курами земле Курта. Лежала на боку, тяжело отвалив набухшие, лоснящиеся соски, страдальчески смотрела на людей.

«Наверно, и не увижу, какие у нее будут щенки», — подумал Алесь.

Дед прорезал ворчливо-ласковым голосом тишину:

— Детки, Юрась сейчас огурцы польет, а вы сходите скиньте с сеновала корове сена… Долго дождя нет, пасется-пасется, а брюхо пустое. Потом поросятам бульбу посечь надо, Марыля сварила.

Мальчики молча пошли за хату. Дед сидел неподвижно и слушал, как воркуют под стрехой голуби. Яня взобралась ему на колени.

— Деда, а басни рассказывать когда будешь?

— Вот хлопцы вернутся, и начну баять.

Дед и внучка молчали. Тишина была особенно полной от воркованья голубей.

Наконец вернулся Юрась и сел рядом с дедом. Штаны его были почти до колен мокры, между пальцами босых ног черные земляные потеки. Из хлева доносилось частое чахканье секача.

— Сегодня Павел с Алесем подрались, — сказал Юрась.

— Кто первый?

— Алесь.

— Тогда ладно… Тогда ничего…

— Почему это ничего?

— А ты забыл, чему вас, детей, учили?

Юрась ответил бойко:

— Покормного панского сына не бить и первым с ним в драку не лезть.

— Правильно, — сказал дед.

Яня ласкалась к старику. Юрась сидел нахохлившись, как галчонок, — видимо, обдумывал что-то. Потом сказал:

— Я что-то не слышал, деда, чтоб его нам за деньги отдали. Сегодня Павел говорил про какое-то покормное и дядьковое… Что это? И почему это только у нас да в Маевщине покормники есть?

Дед перебирал шершавыми пальцами волосы внучки, даже слышно было, как они цеплялись за ладони. Грустно улыбнулся:

— Выводится старый обычай, Юрак. Когда-то по всему Приднепровью и дальше это было привычное дело. Я помню, до французов еще мало кто из панов, православных особенно, не следовал ему… А теперь все реже и реже…

— А зачем это? — спросил Юрась.

Дед разговаривал с ним как со взрослым, и малышу это нравилось.

— Чтоб знали, как достается земля, — сказал дед. — Чтоб не распустились, как собаки. Отдавали, бывало, как только четыре года исполнится ребенку. Кто на три, а кто и на пять лет. И совсем не помогали холопской семье. А потом, когда возьмут хлопца снова в имение, дают мужику покормное за то, что парень съел, и дядьковое, потому что мы все как бы дядьки малому, воспитывали его, разуму учили.

— Уйдет от нас Алесь, — по-взрослому вздохнул Юрка. — Каким еще он потом будет?

— Наверно, все же лучше других, — сказал дед. — Слышал, как соха землю скребет. Только не забыл бы. С отцом его и дедом нам, можно сказать, повезло. Аким, прадед его, тоже ничего себе был. Может, и яблочко по яблоне, может, и не забудет вас и меня… И не дай господи, чтоб был как соседский Кроер…

— Когда его заберут? — спросил Юрась.

— Завтра. Завтра его заберут, — сказал дед. — Только молчите, детки. А теперь беги, Юрка, принеси лиру.

Когда Павел и Алесь вернулись к завалинке, дед сидел уже с потемневшей, захватанной руками лирой на коленях. Медленно, словно пробуя, покручивал ручку, слушал шмелиное гудение струн. Курта глядела на него и тяжело дышала.

— Во, — сказал дед Павлюку, который уже сел на траву, — не любят они, черти, ошейника… как человек. Была у меня собака, никогда на сворку не шла. А тут у меня болячка на шее вскочила. Жена-покойница порвала старую сорочку, обмотала мне шею. Так собака увидела, завизжала и давай прыгать, за горло хватать. Думала, у хозяина ошейник. — Вздохнул. — Ну, то ладно, садитесь. Послушайте, пока наши не вернулись. Песня про жеребенка святого Миколы… Только вот что, Алесь: если ты в Загорщине начнешь рассказывать, какие здесь песни поют…

Алесь покраснел.

— Долго вы тут меня обижать будете? То один, то второй. Я не хуже вас, если нужно, молчать умею… Перед кем мне там распинаться?

Дед внимательно смотрел на него, будто все еще колеблясь.

— Гляди, сынок. Песня тайная. Не при всех своих даже можно… Но все равно. Я уже человек старый. Выслушай мою последнюю науку…

Дед неторопливо повел ручкой лиры, потом неожиданно и резко крутанул ее. Высоким стоном отозвались струны, словно зарыдал кто-то в отчаянии.

Мальчики сидели у его ног, Юрась и Яня лежали с двух сторон, грели животами завалинку, но старый Когут никого уже не замечал. Совсем тихо начал звучать старческий и потому слабоватый, но удивительно чистый голос:

Над землею днепровской и сожской

Пролетали ангелы смерти.

Где летят — там вымерла деревня,

Где присели — там город вымер,

Там житье попам и долокопам.[2]

У Яни широко округлились глаза.

Так с годами край обезлюдел,

Что и ангелам страшно стало:

— Чем прожить, как помрет последний?

— Будет нам летать, — сказал тут главный. —

Надо нам на земле поселиться.

Понастроили они палацев,

Понастроили стен из каменьев.

Весь Днепр меж собой поделили,

Всех людей от края до края…

Дед замолчал на мгновенье, словно пропустив несколько особенно хлестких строк, но струны жаловались, может, даже не менее выразительно, чем слова.

…Понастроили церкви и костелы,

Под молитву ладаном курят,

Задымили, как баню, небо.

Лицо старика стало степенным, почти величественным.

Бог годами сидел и нюхал,

А потом сказал себе Юрью:

— Много дыму до нас долетает,

Дюже мало душевной молитвы.

Твой народ по Днепру и дальше.

Что мне делать с твоим уделом, Юрий? —

И сказал ему Юрий-победитель:

— Ты пошли-ка на землю Миколу.

Он из хлопов, он хорошо рассудит. —

Грозно бог свои брови нахмурил:

— Знаю я людей деревенских,

Вечно они жалуются, ноют,

Ну, а хитростью оплетут и черта.

Я пошлю с Миколой Касьяна.

Этот — пан, он другое заметит. —

Тихо Юрий отвечает богу:

— Знается Касьян с нечистой силой,

Злое сердце у твово Касьяна.

Дед перестал играть. Лишь голос, грустный и скорбный, очень тихо вел песню:

Бог солдата своего не послушал,

Дал приказ Миколе и Касьяну.

Оба живо спустилися с неба

И пошли по весям и селам.

Был Микола в холщовой свитке,

А Касьян в парче золотистой

.


Струны вдруг так застонали, что стало страшно. Это были все те же четыре-пять нот, но, кажется, большего отчаяния и боли не было еще на земле.

Ходят, ходят. От жалости-боли

У Миколы заходится сердце:

Панство хуже царей турецких,

Басурманы не так лютуют…

Алесь несмело поднял ресницы и увидел, что пальцы маленького Юрася, сжатые в кулачки, побелели в суставах. Увидел жестко сжатый большой рот Павла. Он и сам чувствовал, что у него прерывисто вздымается грудь и пылают щеки…

Наконец разъярился Микола:

— Хватит их жалеть, сыроядцев.

Двинем, брате Касьяне, на небо —

Пусть их молнией бог оглоушит. —

Тут ответил Касьян черноволосый:

— Брось, Микола, пороть горячку.

Хлопы лучших панов не ст?ят,

Пьют горелку, воруют бревна,

На меже бьют вилами брата.

Каждый заслужил себе пана.

А когда панов побьешь ты громом,

Кто тогда нам храмы построит?

Кто тогда нам ладан запалит?

Сдохнем с голоду, дурень, на небе.

На гордое, жестковатое лицо деда падали последние лучи солнца. Тихо гудели струны, приглушенные рукой. А голос из резкого становился мягким и напевным:

Покачал Микола головою,

И пошли они молча на небо…

Над землею крадется вечер…

Где-то в пуще волки завыли.

Слышит в чаще храпы Микола,

Чует в дебрях какое-то движенье.

Яня с круглыми от ужаса глазами забилась между плечом деда и стеной, и дед лишь на миг оторвался от струн, чтоб набросить ей на плечи полу рваной свитки. Алесь увидел это и стал тереть ладонями виски, так жаль ему стало себя и всех.

— Кто такой? — спросил Касьян Миколу. —

Может, мишка, упаси нас боже?

— Нет, не мишка, просто кобыла. —

Без испуга ответил Микола…

Промеж елок стоит кобыла —

Не кобыла, а призрак без тела.

Страшно ребра торчат, как слеги,

На ободранной стрехе селянской.

На глазу бельмо, набита холка…

И… жеребится эта кобыла!

Голос деда сорвался.

Потянулася она к святому,

Как дитенок хворый, взглянула:

«Может, этот мне допоможет?»

Стал Микола, почесал макушку:

— Брат Касьян, давай-ка ей поможем. —

Тут, как черт, Касьян взбеленился:

— Этой падле лучше бы сдохнуть,

Чем таскать борону и бревна

Да кормиться гнилою соломой.

Что я, коновал тебе, что ли?

Хочешь — пачкай мужицкие руки,

Я приду нетронутым на небо,

Чистым стану пред божие очи.

Юрась не отрываясь смотрел на деда. И дед поймал его взгляд, улыбнулся и без музыки — струны еще замирали — почти скороговоркой повел песню дальше.


Тут Микола сложил свою свитку,

Разложил огонь меж корчами.

Сел Касьян у тепла, руки греет,

А Микола стоит возле кобылы,

Щупает ей брюхо руками,

Ей по крупу ладонями гладит…

Будь он возле Орши коновалом -

Полрубля ему бы заплатили,

Завалился бы деньгами Микола.


Робкая улыбка дрожала в уголках губ Павлюка. Он неслышно тронул Алеся за плечо, и Алесь ответил улыбкой. Снова повели свой напев, загудели струны. Тихо-тихо.

Не запели еще и певни,

Как вздохнула глубоко кобыла:

Мокрый, теплый белый жеребчик

Мягко лег в ладони Миколы.

Аж до полдня выждал Микола,

А потом он погнал кобылу,

А за ней побежал жеребенок.

Облегченно вздохнула и повернулась на бок Курта, словно и она поняла, что все окончилось хорошо. А солнце садилось, и зелень деревьев стала оранжевой.

Шли они и пришли на поляну.

На поляне — курная хата,

Возле хаты четверть волoки[3]

И сухая, старая дикая груша.

Стал Микола в лесу и видит,

Как бежит хозяин к кобыле.

На ногах изорванные поршни,

На лице изнуренном — слезы.

Оглянулся Микола и бросил:

— Вот и все. Пошли, брат Касьяне,

Поспешим поскорее на небо,

Даст нам бог за задержку по шее.

Юрась шевельнулся, думая, что уже конец, но поймал строгий взгляд деда и остался сидеть неподвижно.

Перед богом стоит Микола,

Все портки заляпаны грязью,

На рубахе кровавые пятна,

Очи красные, лик усталый.

На Миколу бог разлютовался:

— У корчмы отирался, известно.

С девками катался по гумнам,

Нос тебе расквасили хлопцы.

С глаз долой! —

Тут Касьян засмеялся:

— Что тебе говорил я, Микола?

Как приходишь, голубчик, на небо,

Надо чистые иметь одежды,

И не стoит того кобыла,

Чтоб гневил ты господа бога.

— О какой ты кобыле болтаешь? —

Бог спросил.

И тогда Микола

Рассказал ему о кобыле,

О земле и о бедных весях:

— Боже, боже, ты видишь мученья.

Крест паны с мужиков сдирают,

Чтоб ярмо натянуть на шею.

Мужики на земле озерной

Всю солому со стрех посдирали,

Всю кору с сосенок поели.

Алесю стало не по себе, он лег на траву и спрятал лицо в ладони.

Бог задумался, тяжко, глубоко

И сказал: — Прости мне, Микола.

Я урок твой навеки запомню. —

Гневно бог взглянул на Касьяна:

— Чистый ты, Касьян, и пригожий.

Край мой бедный волки терзают —

Ты ж печешься о чистых одеждах.

А подумал ли ты, Касьяне,

Что для сердца моего дороже

Даже темный, последний ворюга?

Церковь он мою обдирает,

На престол грязным поршнем лезет, —

Только лезет с чистой душою,

Ибо голод детей убивает

У него и его соседа.

Ты об этом не думал, Касьяне,

Потому я даю Миколе

Каждый год два великих свята,

Чтоб Миколу славили люди.

А тебе я даю, неразумный,

День последний, двадцать девятый,

В феврале, лютом месяце сугробов.

Солнце почти уже коснулось земли, и лицо деда стало розовым.

Тут Касьян, как бобер, заплакал:

— Боже, боже, за что караешь?

Ты обидел своего святого

За отродье паршивой кобылы! —

И сказал ему бог спокойно:

— Ну, а думал ты, брате Касьяне,

Что с мечом явлюся я скоро,

Что гряду, что приду я в славе

Защищать свои белые земли?

С тихой угрозой запели струны. Теперь уже не только колесико, но и рука деда медленно бегала по ним. Под глазами старика лежали тени, а лицо было багровым, словно облитым пламенем и кровью.

Час придет. И он скоро настанет.

Станет сильным конем жеребенок,

И на этом коне я поеду

К починкам[4] и хатам селянским.

Кони ихние мало ели,

Жилы рвали, возили тяжко, —

Справедливости ездить пристало

На мужицких пузатых конях.

Гневно взвился напев:

А когда на крест меня потащат,

Мужики меня оборонят.

Им даю я в лесах дубины,

Им даю я в земле каменья,

Остальное сами добудут.

Тревожно-багровое лицо склонилось над струнами. А напев снова стал тихий, почти неслышный, угрожающий:

Над землею гроза бушует,

Над землею холодный ливень.

Где-то в пуще крепчают дубины,

Где-то в стойле растет жеребенок.

Медленно замирал звук струн. И когда он утих, долго еще царило молчание.

— Деда, — шепотом спросил Юрась, — а где тот жеребенок?

И дед ответил тоже тихо:

— Кто знает. Может, и неподалеку. У Лопаты растет белый жеребенок. Да мало ли еще где…

И вдруг вздох шумно вырвался из Алесевой груди. Чувствуя, что еще мгновение — и он не сдержится, хлопчик вскочил с места и бросился по стежке.

Павел устремился было за ним, но рука легла ему на плечо.

— Сиди, — сказал дед, — ему лучше сейчас одному.

Стежка вывела мальчика на обрыв. И там, весь дрожа, он сел на траву, положил голову на колени.

Мысли были беспорядочными, но он понимал: если вот здесь, сейчас, он не решит, как ему быть, он не сможет вернуться в хату на последнюю, — он предчувствовал это, — на последнюю свою ночь.

«Они не виноваты. Им тяжко. Пахать землю — это совсем не то, что ездить на коне. Я никогда не буду таким, как этот Кроер, про которого они иногда говорят. Я куплю у Кроера всех людей и сделаю, чтоб им было хорошо. И они, встречая меня, не будут сторониться, я буду здороваться с ними».

Слезы высохли на его щеках. Он сидел в полумраке и следил, как багровое солнце, внутри которого что-то переливалось, садилось в спокойное течение реки.

Груша за его спиной уже утонула во тьме, и лишь вверху, залитые последними лучами, виднелись ее обреченные и усыпанные пышной цветенью ветви.


предыдущая глава | Колосья под серпом твоим | cледующая глава