home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



VI

На Днепре стоял мощный паводок. Выше Суходола великая река разлилась на двенадцать верст. Солнце играло в ней, и рядом с этим могучим сиянием казалось мизерным поблескиванье монастырских куполов на том берегу.

На вспаханных огородах земля была черная, лоснящаяся на отвалах, и ослепительно белые яблони красовались, как невесты. Вот-вот должна была зацвести сирень.

Золотыми подкрыльями трепетали на коньках крыш и возле скворечен прошлогодние скворцы. Это была их первая настоящая весна.

И городок, и деревни вокруг, если посмотреть с высокой крыши, казались букетами снежных цветов.

И лишь опытный глаз видел серый цвет в этом белом разливе. Потому что это была цветень.

Грязновато-белая от тычинок цветень яблоневых садов.

На разливе, среди могучих дубов, что стояли по пояс в воде, приткнулись друг к другу несколько челнов. На вершине одного из дубов шевелился головастый Левон Кахно.

Его старшие братья — широколицый добродушный Петрок, белый до седины Иван, тонкий и ловкий, как вьюн, Цыпрук и ворчливый увалень Макар — сидели в одном из челнов. Разные и подобные: большие глаза, носы с легкой горбинкой, розовые губы. Другой челн — другие люди. На руле сидел Цыпрук Лопата из Озерища, глава большого рода. Огромный, как медведь, хмурый, глазки маленькие, сонные. В его челне, посреди мокрых сетей и рыбы, на ядовито-зеленом от воды сене сидели три сына — смотрели на отца, ожидая указаний.

Старший, Юлиан, держал на коленях, как отец весло, кремневое ружье с граненым стволом и темным пудовым прикладом. По прикладу вилась врезанная в древесину и расплющенная молотком медная проволока. Для красоты… Широкоскулое лицо Юлиана с очень широким, но красивым ртом и сильными челюстями было бледно.

Перед ним сидел второй сын, Автух. В чистенькой белой рубашке. На ней кожух без рукавов, овчиной кверху. Белые длинные волосы спутались, падают прядями чуть не до плеч и прикрывают лоб. От этого за версту несет буйной неторопливой силой. Выпуклая, как бочонок, грудь, толстые руки. А лицо худое, хотя и широконосое, и все в мускулах у челюстей, рта и щек.

На носу челна лежал, опершись локтями на влажную сеть, младший из Лопат — Янук. Волосы тоже спутанные, рот тоже большой и жесткий. А глаза больше, чем у всех братьев, задумчивые.

Андрей и Кондрат Когуты с третьего челна смотрели на Янука настороженно. Помнили, что это из-за него Галинка Кахнова вынуждена была когда-то проситься в челн к Андрею. И еще знали, что рано или поздно, а им с Януком доведется столкнуться.

В четвертом челне, что приткнулся к самому дубу, сидели мельник Гринь Покивач и возмужавший за эти годы, весь словно битый сивером и солнцем Корчак. Русые волосы выцвели, дремучие черные глаза смотрели пронзительно. Под грязноватой белой свиткой, за красным поясом, были два пистолета и длинный, дюйма на четыре длиннее, чем у всех, корд.

Покивач в корме держал весло, не сводя глаз с хлопцев на вершине дуба. Пронзительных, желто-янтарных, словно у пойманного коршуна, глаз. Сухое, почти безбородое лицо с редкими усами как будто еще больше подсохло от настороженности и ожидания. У его ног лежали два ружья, прикрытые свиткой.

— Тот, что от вас отъехал, это кто? — спросил Корчак.

— Молодой Загорский, — ответил Андрей.

— Гм. — Корчак прижмурил глаза. — А с ним?

— Кирдун Халява.

— Жаль, — сказал Корчак. — Это почему они здесь?

— А что, Днепр только для тебя? — спросил Кондрат. — Он уже третий день у нас. Вот мы нарочно вчера сетку возле трех верб поставили, а сегодня погнали Алеся снимать. Время есть… Ты не горячись, Корчак, он человек хороший.

— Значит, поспешаем, — сказал Корчак. — А ты, Кондрат, смотри. Не пожалеть бы тебе…

Кондрат улыбнулся одним ртом.

— Ты еще не пануй. Ты мужиков не знаешь, Если кто-то и пойдет к тебе, ты не задавайся, атаман. Ты с ними как с братьями. Они натерпелись. Им нового пана, да еще из хамов, не надо.

— Чего плетешь? — спросил мрачный Юлиан.

— А то, что твоя спина, видать, по новому седлу плачет, Юлиан. Не дай бог из хама пана, а из дерьма пирог.

Покивач неожиданно согласился:

— Я тебе это, Корчак, семь лет назад говорил.

Корчак сдержался:

— Хорошо. Погорячился я.

— И я говорю, — сказал Кондрат. — А станешь горячиться — дела не будет. Не по себе тебе — никто не держит. Поворачивай. А хочешь остаться, нас уважай. Мы тебе товарищи, а не батраки. Пригон с панством — они на всех лежат. Потому и решили бунтовать.

Корчак засмеялся.

— Ну, хватит, хватит. Сам разумею. Мужики-и. Одна мы кровь На одной воде замешены. — И он показал на безграничный разлив: — На нем вот.

— Рассказывай, — бросил Кондрат.

— Я некоторым панкам под Дощицей учинил-таки веселье, — сказал Корчак. — В ночь на чистую пятницу два имения спалили хлопцы…

— Вместо божьих свечек да факелов, — с мрачной веселостью сказал Цыпрук Лопата. — Да что из того? Это сто верст Днепром. До нас и дымком не потянуло.

— Теперь вас тут ожидают, — буркнул мрачный Юлиан Лопата. — Чего вас туда понесло, когда вороги тут? Кроер тут. Мусатов тут. Таркайлы тут.

Отец иронически смотрел на сына:

— Не думал я, что ты такой. Знал, что дурень, но что тако-ой…

— Отец говорит правду, Юлиан, — сказал Корчак. — Отсюда начинать — концы были б. Кроер прослышал. Он с осени сотню черкесов в имении держит. Без крови не обошлось бы… Да еще в округу «голубых» нагнали — солдат, жандармов. Получается, ты меня на смерть приглашаешь, а морда такая, вроде зовешь на чарку.

— Осел, — сказал Янук.

И осекся. Автух положил ему на плечо ладонь, встал.

— Не вякай… Наше дело маленькое. Слушай… вот.

Неприятные люди были Лопаты. Андрей и Кондрат, переглянувшись, поняли, что подумали одно и то же.

— Они нас тут ожидают, — сказал Корчак. — А я иду в другое место. Куда — услышите. Вы остаетесь. Передавайте мне вести. Людей готовьте, кто захочет. Ты, Автух, сразу, как только узнаешь, что солдатни убавилось, — кто мне. И я приду! Ну, кто из вас тогда со мной пойдет? Лопаты — это ясно. А кто из Кахнов?

— Я, — неожиданно ответил с верхушки дуба головастый Левон. — Вы там тише, по воде далеко слышно.

— Хорошо, — притих Корчак. — Еще. Смелее, хлопцы! Помогать-то вы тут все помогали. И жратву собирали… и порох… и прятали, когда нужно. А вот когда вернусь, пойдете со мной? Когда наших «благодетелей» трясти будем?

— Пожалуй, я, — буркнул Иван.

Кондрат и Андрей переглянулись. Иван был любимый брат Галинки.

— И я, — сказал Петрок Кахно. — Я с Левоном.

— А вы?

— Мы — нет, — ответил за себя и Цыпрука Макар. — Не выпадает. Землю кому пахать?

— Как хотите, — сказал Корчак. — Проспите только царство небесное.

Глаза Корчака встретились с глазами Когутов:

— А вы?

Кондрат взглянул на Ивана, и тот ухарски подморгнул ему.

— Что ж, — вздохнул Кондрат, — пожалуй, что и мы. Чего уж тут. Бунт так бунт. Каждый год бунты.

Приднепровье действительно бунтовало часто.

— Хорошо, — кивнул Корчак.

— Ты не сердись, — сказал Цыпрук Кахно, — мы не доносчики. Будем помогать.

— И на том спасибо, — склонил голову Покивач. — Вольному воля.

— Ты обещал Даньку-пастуха привести, — сказал Кондрату Корчак. — Что там?

— Не соблазняется, говорит: чепуха все. Что мне, говорит, девок мало или еды? Кормят, говорит, люди и в торбу кладут, и на зиму дают.

Кондрат так передразнил Данькину интонацию, что все захохотали.

— Теперь, хлопцы, казаки, говорите, кого тут прежде всех палить будем, когда приду, — сказал Корчак.

Все примолкли. Одно — бунтовать «где-то там», и совсем иное — в округе, где все друг друга знают. Одно дело — пускать красного Будимира где-то под Дощицей, а другое — обрекать на «огонь и поток» людей, которых знали.

— Земли Загорских нам не по зубам, — подтолкнул людей Корчак. — Эти хоть и спокойные, но отчаянные. Так будут защищаться — пыль от нас полетит.

Добродушный Петрок Кахно вдруг рассердился:

— На таких нападать мы тебе, Корчак, не товарищи, вот что.

— Что, телята?

— Телята не телята, а против таких идти — душу загубить. На злых тaк пойдем, что нас еще на сворке держать надо будет. А добрых не трожь.

— А панщина?

— Не они ее завели.

— Панщина…

— Тьфу! Ты иди глянь, как в Могилеве лупаловские кожемяки живут! Как гребенщики в Подуспенье! Кровью харкают, а вольные люди.

— Чего спорим? — упрямо сказал Корчак. — Я не согласен. Но я ведь говорю — не по зубам, — так с кого?

— С Кроера, — подал голос с дуба Левон Кахно.

— С него, — поддержал Петрок, — с него, собаки.

— И то правда, — сказал Корчак. — Я сам говорить не хотел. Подумали б: из-за себя. Согласен. Кроер. Еще кто?

— Браниборский, — подсказал Юлиан Лопата.

Автух запыхтел, как еж.

— Зачем? Он, говорят, волю дать хотел.

— А ты спросил мужиков? — Глаза Покивача блеснули. — Не хотят они такой поганой воли без земли.

— Нам, хлопцы, вообще трудно будет, — вдруг сказал Иван. — Время малость не то. — Он стыдливо улыбнулся. — Я не боюсь, но просто… слухи эти, что вот-вот волю дадут. С землей. Кому охота, ожидая такого, голову свернуть? Каждая община как каменная глыба. Не сдвинешь. Лежит на своем клочке поля и молчит.

Иван словно бы высказал мысли каждого. Потому что все боялись и подсознательно чувствовали: народ теперь не поднять. Но и ожидание было хуже смерти.

А Корчак знал все лучше других: не поднять народ. Все ждут. Не поднять. Разве что потом, когда воля выйдет какая-то не такая, как ожидали.

Но ему было невмоготу ожидать. Еще и еще ожидать. Как ожидал уже семь лет. Молчать. Бесконечно менять убежища. Возможно, еще три-четыре, семь лет.

Однако мыслей своих им высказать он не мог. И поэтому с деланной решимостью сказал:

— Поднимем не поднимем… это тогда ясно будет. Не поднимем, так подождем. Под нами не горит. А попытаться надо. Быдло уже мы, а не люди — вот до чего довели. Кроер грабит, Мусатов стреляет в людей… Защиты темному человеку нет. Придешь в суд — что докажешь, когда языка их не понимаешь?… Волки. А с волками по-волчьи… — И прервал сам себя: — Значит, решили — Браниборского… Еще кого?

Воцарилось молчание.

— Раубича, — сказал вдруг Кондрат.

— Ты что? — попытался было остановить брата Андрей.

Но Кондрат повернулся к нему и одними губами бросил:

— Молчи!

Лицо было такое резкое и гневное, что Андрей умолк.

— Раубича, — повторил Кондрат.

— Зачем? — спросил кто-то.

Над челнами повисло неловкое молчание. Никто, кроме Андрея, не понимал, почему Кондрат отдает на растерзание будущему разгрому и огню внешне сурового, но справедливого пана Яроша.

Андрей сидел и только молился про себя, чтобы никто не догадался о причине — о позоре Загорских. Но никто, видимо, ничего не знал.

— У Раубича можно разжиться оружием, — сказал Кондрат. — Можно и у других богатых родов, но те стерегутся.

— Нечестно, — сказал Петрок.

— А дочь куда отдает? — вдруг вступил в разговор сонный Автух. — С кем породниться хочет?

Андрей мучительно покраснел. Разговор все время вертелся вокруг опасного: Ходанский — Раубичи — предложение дядькованого брата… Вот-вот…

— Волка к волку тянет, — мрачно сказал Корчак. — Согласен, пускаем огонь.

Лицо Кондрата сияло гневной радостью.

— Раубича, — словно не мог оторваться от этого имени, повторил он. — Ужей гонять собрались, а про гадюку никто не вспомнил. Ходанских палить надо.

— Хиба только палить? — с вершины дуба спросил улыбчивый Левон.

— Зничтожить, — сказал старый Лопата.

— Значит, так, — подвел итог Корчак. — Как только здесь успокоятся — пускай даже через год, — собираемся и идем. Вначале делимся на две группы. Одна — на Кроера. Вторая — на Ходанских. Оттуда…

— На Рубича, — сказал Кондрат.

— …на Раубича, потом подпустим петуха Браниборскому и на помощь тем, кто в Кроеровщине.

— Почему так неровно? — спросил Янук.

— Очень просто, хлопче, — сказал Корчак. — Ты там не был, а я имел счастье. У него этих собутыльников, загоновых пропойц, сотня, да и черкесов вряд ли он отпустит. Знает. Малой кровью не обойдется. Так что одни обложат, чтоб сорока не пролетела, подмогу не позвала. А другие дела свои сделают, да и придут.

Синее море половодья лежало вокруг. Плясала по нему золотая рябь. С верхушки дуба вдруг послышался голос Левона:

— Човен с этими двумя.

Люди начали собираться, отвязывать челны. Левон ловка, как куница, спускался с дерева.

— Поговорили, — сказал Корчак. — Ах, жаль, нельзя… Мужик рядом. Подплыть бы да отправить этого кувшинки растить.

И тут Андрей увидел, как страшно изменился в лице брат.

Кондрат ловко, как кошка, вскочил на ноги — душегубка почти не качнулась.

— Ты пожалеешь, коли тронешь его или кого-то из Загорских.

Корчак покраснел, и сразу на его загоревшем лице выступили два, крест-накрест, шрама — следы плети Кроера.

— Ого! — сказал Корчак. — А ну!

Под свиткой, у ног Покивача, шевельнулось дуло ружья. Андрей взял в руки острогу.

Корчак обвел нахохлившихся противников глазами и сдержался:

— Объясняй.

— Он мой брат. И этого достаточно.

— Оно и видно, что панские лизунчики, — сказал Янук. — Панскую землю панскими лошадьми пашете. На панские деньги Павлюк с Юрасем школу кончили…

Он умолк. Широкий, белый от работы трезубец остроги висел на уровне его глаз.

— Лизунчики… — сказал Кондрат. — Мы, Янучок, не лизунчики, а дурни, когда с таким сбродом, как ты, вместе головы сложить собираемся. Не стоило б. А ты же, наверно, слышал, по чьей воле та девка Ходанских землю да свободу получила? Не по твоей. И по чьей воле панщины на этом клочке земли почти нет, тоже слышал. И что сам ты ни насилья, ни сгона не знаешь… И на кого поэтому соседи зубы точат.

Бросил острогу. Андрей, зная брата, только вздохнул: пронесло.

— Да тебе этого, губа ненасытная, мало. Ты не обо всех думаешь. Ты сам бы только все, что вокруг, под зад сгреб, да и сидел бы, пока… аж до сердца не сгнил бы. Серый князь, морда твоя паскудная… — Задохнулся. — А тот простой. С нами, со всеми сермяжниками, как равный. Если б тебе его силу, мы через неделю взвыли б. Кровью сплыли б.

Повернулся к Корчаку:

— Погибать с тобой согласны. Но если что-то этому роду будет, Озерище тебе враг, Витахмо — враг, Студеный Яр — враг.

Андрей тоже поднялся:

— Святое враг… И другие, все сорок деревень, — враги.

Кондрат криво улыбнулся.

— Хватать да выдавать мы не будем, — сказал он, — упаси господь. Просто не будет тебе ни хлеба, ни крыши. Через неделю сам к Мусатову приползешь, если не возьмут. Потому что ими, простыми, держится каждый лесной брат… Ими, Корчак.

Корчак поднял руку:

— Хорошо. Ты успокойся. Веры во мне нет. Но, уважая тебя, спорить не буду. Что б ни было, эти люди и, конечно, твой брат останутся в живых. Даже в темном лесу. Даже когда на наш табор из леса вылезут… Ну? Теперь мир?

— Мир, — остыл Кондрат.

— Друзья?

— Друзья.

— Тогда прощайте. Оставим их, хлопцы, да и сами распрощаемся.

Зажурчала под веслами вода. Три челна начали поспешно удаляться. Спустя несколько минут они скрылись за шапками кустарников. Когуты остались одни.

— Ты, брат, гляжу я, горя-ячий, — сказал Андрей.

— Бывает.

— А почему ты не сказал, что это Алесь плеть из рук Кроера вырвал?

— Повредило б. Корчак заносчивый. До сих пор всем говорит, что выжил после смертных побоев Кроера только благодаря своей выносливости. И вдруг нa тебе, панская милость!

Кондрат засмеялся:

— И так слово выдрали… Поплывем навстречу, что ли?

Вместо ответа Андрей резко повернул челн. Кондрата сильно качнуло, но он успел сесть.

— Сдурел? Ты что?!

— Просто хотел поглядеть, как ты пляснешься в воду.

Челн медленно плыл посреди редких дубов. Слепящее солнце с высоты глядело в воду.

— Кондрат, — тихо сказал Андрей, — зачем ты это сделал… с Раубичами?

— Ты у церкви на Галинку глядел, — подкусил Кондрат, — и лица Алеся потом, в корчме, не видел… Ненавижу я это подлое племя, что они с ним сделали… Не имеет права никто так поступать и на милость надеяться. Оплевали, а потом… та… на пасху.

— Она мне казалась хорошей девкой.

— Мне тоже… казалась.

— Он простил.

Кондрат вспыхнул:

— Ну, знаешь!.. Молчит пан бог, да не молчат люди.

— Тс-с… — сказал Андрей.

Показался челн с Алесем и Кирдуном.

— Гей! — крикнул Алесь. — Видите? — И, напрягшись, приподнял из челна большого лиловатого сома; голова рыбины была на уровне груди Алеся, а хвост изгибался на дне челна. — Атаман, — сказал Алесь.

— Тиной будет пахнуть, — заметил Андрей.

— Вымочим, — сказал Алесь. — Вот атаман — так атаман.

— Что-то ты, Кирдун, все время из хаты убегаешь? — подкусил Халимона Кондрат. — Что, жена не греет?

Кирдун с доброй, мягкой улыбкой пожал плечами.

— Да что… Здесь живешь как вольный казак. Плывешь себе, солнце вокруг. А дома… Бабы эти. Жалко их бить, слабые… Ругаться — себе дороже. Но и хвалить не за что. — И ляпнул: — Женщины эти — ну их к дьяволу! Вот и панич Алесь со мной согласен.

Андрей заморгал глазами.

Кондрат, словно только теперь заметил сома, торопливо заговорил:

— Правда твоя, Алесь, сом-атаман… Сколько лет ему может быть?

— А черт его знает. Много.

Челны скользили рядом по течению, среди зеленых деревьев.

— С рыбами этими беда, — заливался Кондрат. — С большими. Деда Бельского знаешь, Алесь?

— Ну, заику?

— Ага. И у порток штанины разноцветные. Плыву однажды, а он большущую щуку поймал. И нанизывает ее на прутик, хочет к лозовому кусту в воде привязать, чтоб жила. И так ла-асково говорит: «Р-р-рябуша м-моя, р-ряб-уша, завтра евреям тебя продам». А та вдруг бултых! И ушла. Так Бельский как завелся: «А туды т-т-т-т…» И так до самого Суходола.

Челны выплыли на синий простор. Ровный на многие версты, стремительный и спокойный, Днепр мчал к далекому морю и весь сверкал под золотым солнцем.


* * * | Колосья под серпом твоим | * * *