home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



10. СЕМЕН

Володя Синичкин, обладатель мертвого семени, признал своего приемного сына на второй день и о своей неспособности производить детей на свет Божий забыл начисто.

Жена, Анна Карловна, души не чаяла в маленьком Семене и первые три дня не выпускала малыша из рук. На четвертый день ей стало плохо с сердцем и участковый выразил предположение, что ей не по возрасту держать такую тяжесть. Ребеночка взвесили на напольных весах и обнаружили, что масса его составила двенадцать килограмм.

— Вот это грудник! — воскликнул Синичкин. — А зубов-то у него полный рот!

— Да, — согласилась Анна Карловна. — Мальчик развивается стремительно! Акселерация!

На самом деле женщина обостренным материнским инстинктом уже предчувствовала, что с младенцем что-то не то, да и младенцем его назвать было уже трудно. Густые черные волосы спадали прямыми прядями на уши и на лоб, из-под которого смотрели на мир глаза, полные какой-то мудрости. Или так казалось матери…

Участковый во время обеденного перерыва рассказывал майору Погосяну о своих сомнениях:

— Чуднґо как-то — мальчишка растет не по дням, а по часам! Уже волосатый и зубастый! И ходит!..

— Так бывает! — ободрил майор, поглаживая свой живот. — Сейчас такие дети! Брюхо болит!..

У самого Погосяна, как известно, детей не было, и откуда он знал, как все это бывает неизвестно. Но ответ старшего по званию совершенно успокоил Володю, и он продолжал исполнять свои обязанности.

На отделении было два висяка, причем тяжелых. Убийство татарина Ильясова и аналогичное преступление — убийство Кино Владленовны Дикой, воспитательницы Детского дома.

Если считать, что дело Ильясова было почти раскрыто, во всяком случае известны фигуранты, то с воспитательницей обстояло хуже — никаких версий! Девушку похоронили на загородном кладбище, и милиционеры во время похорон прятались за деревьями, надеясь вычислить преступника, — те нередко приходят попрощаться со своими жертвами. Но такового обнаружить не удалось, и гроб забросали стылой землей…

На четвертый день маленький Семен стал разговаривать. Причем он сразу сказал целую фразу:

— Все было бы хорошо, если бы не было так плохо!

Анна Карловна чуть было не упала в обморок, а Володя Синичкин, наоборот, воспринял сына вундеркиндом, способным добиться в жизни более примечательной судьбы, нежели он, капитан милиции.

На пятый день Семен весил уже двадцать килограмм, самостоятельно встал к завтраку и поел с аппетитом, поддерживая при этом содержательную беседу с отцом.

— Ты мой отец, и я тебя ценю! — произнес мальчик, хрустнув огурчиком.

— За что же ты меня ценишь? — поинтересовался Синичкин. — Ведь ты обо мне ничего не знаешь!

— Мне достаточно, что ты мой отец, и именно за это я тебя ценю.

Володе стало очень приятно. Его еще никогда не превозносили.

— Я тебя тоже люблю! — признался участковый.

— Я о любви не говорил, — покачал головой Семен. — Я о человеческой ценности.

— Так значит, ты меня не любишь?

— Ты как женщина говоришь — любишь или не любишь, когда существует множество других оттенков человеческих чувств.

Анна Карловна слушала их разговор, и ей было не по себе до холодности в желудке.

— Каких, например? — поинтересовался Володя.

— Например, нежность, уважение…

— Родителей необходимо любить! — рек Синичкин.

— Кто это так сказал?

— Это говорю я, твой отец!

Мальчик откусил от бутерброда с колбасой.

— Хорошо, — ответил он. — Я подумаю. Но все же мне кажется, что уважение к родителям гораздо важнее, чем любовь! Любить нужно детей, мужчине необходимо любить женщину, а женщине — мужчину! Родителей же надо уважать!

У Анна Карловны началась истерика. Сначала она завсхлипывала, а потом завыла в голос. Ей было совершенно непонятно, более того, в голове все перемутилось от того, как ее муж разговаривает о таких умных вещах с ребенком пяти дней от роду!

Володя с неудовольствием поднялся из-за стола и отвел жену в спальню, где уложил в постель, накапав в рюмочку валокордина.

— Да как же так! — всхлипывала Анна Карловна.

— А так! — ответствовал муж. — Акселерация! Мальчик гением, может быть, вырастет!

— Ах, не нужен нам гений! Хочу обычного ребенка!

— Эгоистка! — рассердился Синичкин. — Лежи тут!

Он вернулся на кухню к сыну и сказал, что тоже подумает над его словами.

— Спасибо, — поблагодарил мальчик.

— На здоровье, — ответил Володя.

В голове Синичкина родился план вызвать представителя Книги рекордов Гиннесса и запечатлеть на камеру такое выдающееся его дитя. Но как доказать Жечке Жечкову, что мальчику действительно всего пять дней от роду?.. В этом состояла главная загвоздка…

— Ах, не нужно никакой шумихи по моему поводу! — сказал маленький Семен.

— Я не хочу славы. Слава — блеск самовара в лучах вечернего солнца. Она неплодо-творна и разрушает организм до основания. Скромность — вот что созидает душу, оттачивая ее грани.

Синичкин оторопел от того, что сынок прочитал его мысли, но постарался виду не подать и опять пообещал, что подумает над словами Семена.

— Еще колбаски хочешь? — поинтересовался капитан.

— Спасибо, я сыт. Мне кажется, что нельзя в еде переусердствовать, так как сытый желудок — это колыбельная для мозга.

Участковый поперхнулся холодной котлетой и взялся за стакан с чаем в тяжелом подстаканнике. Обычно он подслащивал напиток тремя ложками сахара, но на этот раз решил обойтись одной, да и то без верха.

— Тяжело мне, сынок! — почему-то сказал Володя. — Преступления не раскрываются!..

— Значит, не там ищете, — ответил мальчик. — Все преступления раскрываются, только десятилетия могут пройти, или жизни.

— Девушку убили. Красавицу!

— Жаль.

Синичкин вдруг заметил, что волосы Семена, к началу завтрака отросшие до ушей, сейчас закрыли их полностью.

Эка, диво! — воскликнул участковый про себя. Но сейчас же вспомнил, что и с ним случаются всякие дива, например, ноги светятся!

— Твои ноги — живородящие! — объяснил маленький Семен, опять прочитав мысли отца. — Твои ноги рождают чужие судьбы, о которых тебе неведомо, но которые тесно с тобой переплетены. Ты проводник, отец!

— Проводник чего?

— Воли.

— Чьей?

— Воля может быть только одна. Божья!

Володя перекрестился, но получилось у него это слева направо и почему-то двумя перстами.

Слышащая разговор Анна Карловна находилась в постели в крайнем замешательстве и все время хотела потерять сознание, так как для нее весь диалог казался сверхъестественным и устрашающим.

— А ты кто, сынок? — спросил Синичкин.

— Твой сын.

— Ты тоже проводник?

— Каждый проводник.

— А чего ты проводишь?

— А я пока не знаю. Я слишком мал.

— Ах, сынок! — мечтательно воскликнул Володя. — Как бы я хотел, чтобы твоя судьба была удачливее, чем моя! Чтобы ты достиг всего, чего сам захочешь, и чтобы мы с мамой гордились тобой!

— Я постараюсь, папа. Но у меня никогда не получится рождать жизни, тем более по многу раз!

— Твой талант обнаружится в другом! Не сомневайся! Никогда нельзя терять надежды! Ты еще слишком молод!

Анна Карловна все же потеряла сознание.

Володя Синичкин услышал треск и обнаружил, что рубашка сына разошлась по шву, оттого что плечи его раздались вширь.

— В школу тебя надо определять! — решил участковый. — Пора!

Семен как-то странно посмотрел на отца, но в ответ ничего не сказал, лишь жалостливо взглянул вдруг посеревшими из голубых глазами.

Володя поежился, закончил завтрак, глотнув несладкого чая, и сказал, что обязан отправляться на работу.

В обеденный перерыв он опять разговаривал с майором, повествуя начальнику о мудрости сына, о его философском построении души, на что Погосян искренне радовался, потирая живот.

— Ай, молодца! — Он имел в виду сына Синичкина. — Молодца!

Потом начальник вдруг загрустил и опять проговорил, что скоро умрет, чем рассердил подчиненного.

— Нельзя так говорить! Это Богу противно!

Погосян опешил.

— А что, на все воля Божья! — наехал Синичкин круче. — Никто не знает, близок ли, далек его конец! Вон на Магистральной улице чемпион мира по штанге в ларьке пивом торговал, гора мышц, здоровье, как у быка, так обвалился балкон на десятом этаже и сплющил ларек вместе с чемпионом. Диалектика!

— А у меня живот — комок невров! — почему-то вспомнил Погосян. — Скоро Новый год.

— Скоро.

— Завтра Карапетяна выпускают.

— Прижился язык?

— Прирос. Только чересчур длинный. В рот не помещается!..

Появился Зубов. Он сплюнул на пол семечковую кожуру и сообщил:

— Мою Василису Никоновну в больницу забрали. Нервный криз. Во как!..

Было совсем непонятно, расстроен армянин или нет, но офицеры посочувствовали коллеге и предложили ему покушать долмы и хошломы. Прапорщик согласился и доел все, что оставалось на столе. Потом он громко икнул, на что майор Погосян неожиданно разозлился и за-орал:

— Что, гады, расселись!!! У нас два убийства, а вы тут о детях и женах беседы ведете!

Начальник попытался было встать, но живот задел за край стола и некоторая посуда соскользнула на пол. Прогремело металлическими приборами и разбившимся стеклом.

— А-а-а, ядрена мать! Кто убил татарина Ильясова?!! Тебя спрашиваю, Синичкин?!! Говорить, не молчать!!!

— Так… — участковый опешил на мгновение, но потом доложил четко: — Татарина Ильясова лишили жизни Митрохин, его сосед, и Мыкин — дружок Митрохина! Есть протокол с признаниями!

— А где преступники? — взвизгнул Погосян.

— А преступников нету! В бегах!

— Розыск объявили?

— Местный — да! — ответствовал капитан.

— А всероссийский?

— На то команды не было!

— Ах е!.. — далее майор Погосян перешел на армян-ский язык, и чем дольше продолжалась его эмоциональная тирада, тем светлее становилась черная физиономия прапорщика Зубова-Зубяна.

— Понял, — отозвался Синичкин. — Объявляю всероссийский!

Он поднял трубку телефона и сказал несколько слов дежурному.

— А ты что встал!!! — оборотился с ненавистью к Зубову Погосян. — Кто прикончил Кино?!!

— Из всэх ыскусств для нас важнейшым является кыно! — неожиданно с армянским акцентом продекламировал Зубов и сплюнул семечковую шелуху на пол.

— Ах ты скотина! — завопил Погосян во весь голос. — Издеваться!!! Опять, армянская морда, в старшины у меня пойдешь! Не посмотрю, что супружница твоя в больнице! В рядовые!!!

Многоярусный нос Зубова поник.

— А я тогда уйду из органов. Ни денег, ни уважения!

— Нет, братец, — прошипел майор. — Ты не уйдешь, тебя попрут! А опосля даже вневедомственная охрана плюнет тебе в харю!

— Зачем так, — робко вмешался Синичкин.

— А тебя, жирноногий, не спрашивают! — потерял контроль майор. — Я вас всех!.. Я вам!.. — Он поперхнулся и вдруг сник, опустив голову на грудь.

Синичкин приблизился к начальнику и погладил его по плечу.

— Ничего, — тихо проговорил капитан. — Со всеми стрессы случаются.

— Да-да, — подтвердил Зубов и потер майору другое плечо.

И здесь майор Погосян заплакал. И плакал он так отчаянно, с открытым ртом, с текущей из него слюнкой, что у подчиненных защемило в сердцах грустной музыкой, а в глазах защипало подступающим морем. Они посмотрели друг на друга и отвернулись.

И тут дверь в кабинет открылась и вошел лейтенант Карапетян. Глаза его лучились радостью, а сожранные пираньями бакенбарды начали отрастать по новой. Вот только язык во рту не умещался и стремился на волю, словно змея какая.

— Уыыау! — поприветствовал Карапетян, не замечая унылого настроения офицеров. — Ууууиииооаа! — засмеялся выздоровевший, чем вызвал у скорбящих неприятное чувство.

— Тебе чей язык пришили? — поинтересовался Зубов, потирая правый глаз, чтобы отступило море.

— Оооой, — ответил лейтенант.

— Как же, твой! Собачий это язык! Вишь, синий с розовым!

Лицо Карапетяна побледнело.

— А ея ую! — прошептал он и потянулся к кобуре.

— Прости, ошибся! Только не убивай! Язык не собачий, а поросячий!

Синичкин бросился на руку Карапетяна, которая уже сжимала «Макарова», а Зубов демонстративно стал анфас, мол, стреляй, сука!

Погосян внимания на инцидент не обращал, а был погружен в себя, как в нирвану.

— Приказываю убрать оружие! — крикнул Синичкин. — Или докладную в прокуратуру!

Он еще пару раз дернул за руку Карапетяна, пока тот не убрал пушку в кобуру.

— Не стыдно? — пожурил Володя лейтенанта. — Это же Зубов тебя спас из реки!

— А эо он!

— А ничего! — объяснил Синичкин. — Бывают у человека срывы. Пока ты лечился, у нас срывы у всех нервные!

Карапетян взял со стола лист бумаги и начертал на нем: «Ты, Синичкин, подсунул мне свинячий язык! Ты у меня отобрал капитанское звание. Честно говоря, я не очень тебя люблю!»

— А я не баба, чтобы меня любить! — парировал Володя.

Карапетян добавил на бумаге: «Когда-нибудь я тебя убью!»

— Смирно! — вскричал участковый. — А ну, уматывай отсюда, пока я ОМОН не вызвал!

Писать Карапетян на нервной почве уже не мог. Он просто трясся.

— Поди отдохни пару деньков, — посоветовал Зубов. — Нашему майору плохо.

И тут Карапетян сел на стул, как майор, опустил голову к груди, хлюпнул носом и зарыдал в голос, трясясь всем телом, высунув наружу свой страшный язык.

— Ы-у-ауыыыуа…

На сей раз море не удержалось в глазах офицерского состава, и Зубов с Синичкиным присоединились к плачущим. Все ментовское отделение плакало навзрыд…

На шестой день маленький Семен походил уже на тринадцатилетнего подростка, Анна Карловна на этот счет перестала разговаривать, и Володя подумал, что жена тоже в нервном кризисе.

Сам он не очень был шокирован столь быстрым ростом сына, а наоборот, радовался этому, так как именно такой взрослый сын и должен быть у сорокачетырехлетнего мужчины, а то и старше.

Участковому было абсолютно наплевать, что подросток не походил на него лицом, главное — мальчик имел совершенно удивительный склад мыслей, который обнаруживал глава семьи за завтраком.

— Не дослужусь я до майора! — кушая яичко, выразил сомнение милиционер.

— Не дослужишься, — подтвердил сын. — Умрешь без орденов.

— Что, не будет в моей жизни поступков, заслуживающих почести?

— Такие поступки хоть и могут быть, но должны и будут оставаться незамеченными, — ответил Семен. — Не должно тобой двигать тщеславие, так как оно нивелирует даже подвиг.

Анна Карловна издала звук, похожий на карканье, и побежала в ванную, где ее вырвало.

— А если я просто хочу совершить подвиг?.. Всю жизнь мечтаю!

— Перестань кушать жирное, — посоветовал сын и погладил свою щеку, через кожу которой начали пробиваться темные волоски.

— Что? — не понял Володя.

— Не кушай сало, масло и прочие жиры.

— К чему это ты? — по-прежнему не понимал Синичкин.

— Это и будет твой подвиг.

— Не жрать сало и масло и есть подвиг?!! — возмутился капитан милиции. — Ну знаешь, сынок!..

— Каждому свой подвиг, и каждому по плечу.

— Ты хочешь сказать, что я не способен на настоящий поступок или геройство?

— Тебе не нужно быть героем. У тебя свое предназначение.

— Какое?!. — Синичкин начинал злиться сильно, а оттого отложил намазанный маслом бутерброд в сторону.

— Прожить жизнь просто — твое предназначение, — ответил Семен. — Ты мне не одолжишь бритву?

— Нет, постой! Так не пойдет! По-твоему, я должен просто есть, пить, спать, ходить на службу и ни о чем не помышлять?

— Не всякий помысел хорош.

Анна Карловна сидела на краю ванны и в отчаянии слушала разговор. Слово «помысел» вызвало в ней ассоциацию с церковью и религией. Ей почему-то было это неприятно чрезвычайно.

— А есть ли хороший помысел? — с сарказмом в голосе поинтересовался участковый.

— Есть.

— Какой же?

— Ну, например, не есть жирного.

— А-а-а! — разозлился вконец Синичкин. — Надоел ты мне со своим жирным! Сам ешь сало, за обе щеки уплетаешь! А мне не позволяешь! Мал еще, чтобы отца учить! — Он глотнул остывающего чаю.

— А у меня другой подвиг, — с удивительным спокойствием ответил подросток.

— Какой?

— Я стану деревом.

— Кем?

Чай пошел у Синичкина носом.

— Деревом.

Анну Карловну опять вытошнило. Одновременно с этим процессом она подумала, что, вероятно, ее муж сошел с ума, так как не понимает, что общается с младенцем, которому всего шесть дней от роду.

— А зачем тебе становиться деревом? — поинтересовался Володя с недоумением.

— Таково мое предназначение.

— По-твоему, подвиг и предназначение — одно и то же?

— Да.

— А есть ли что-нибудь между предназначением и подвигом? — задал вопрос Синичкин и сам таковому удивился.

На несколько секунд задумался и Семен.

— Не знаю, — ответил он. — Может быть, и есть. Вероятно, это неисполнение подвига. Холостой патрон.

— А-а, значит, неподчинение судьбе! — потер от удовольствия ладони Володя. — А не подчиняться судьбе — удел сильного! Я буду есть жирное! — и он откусил огромный кусок от бутерброда со свиной шейкой.

Семен с большим сожалением посмотрел на отца и тяжело вздохнул.

— Есть у батьки твоего пока мозги! — засмеялся участковый. — Пусть не ленинские, но и не куриные.

— Ты мне дашь бритву?

У Синичкина сложилось хорошее настроение, и поэтому он ответил, улыбаясь до металлических коронок:

— Конечно, даже новое лезвие вставлю!

— Спасибо.

— А как у тебя, сынок, с девочками? — хитро прищурился Володя, дожевав бутерброд.

На этот вопрос из ванной выскочила Анна Карловна и закричала на мужа, обращаясь к нему почему-то на вы:

— Вы дурак! Вы кретин! У вас куриные мозги!

Синичкин в изумлении открыл рот и даже хохотнул нервно.

— Беда с нашей мамкой! — прошептал он сыну, заслонившись от Анны Карловны ладонью. — Врача, может, вызвать?

— С ума сошел! — продолжала кричать жена, так что соседи сверху застучали по трубе. — Слышал бы эти бредни мой отец!

— Пожалей его, — вдруг сказал Семен и посмотрел на мать черными глазами.

— А… — осеклась Анна Карловна. — Что?!.

— Он не виноват.

— В чем не виноват?

— Ни в чем.

— А я его разве виню?

На этот раз осекся Семен. Он перевел недоуменный взгляд на отца.

— Женщины, — развел руками Володя.

— А ты кто такой?! — спросила Анна Карловна Семена.

В таких странных ситуациях женщина сначала может потеряться, а потом, словно кошка, встать на защиту семейства.

— Я твой сын, — ответил подросток.

— Чего?!! — в манере Анны Карловны говорить появилось что-то от хабалки. Она уставила руки в боки и откинула слегка голову назад. — Чей ты сын?!. А?!. Я тебя чего, рожала?..

— Нет. Ты родить не можешь.

Женщина застыла в немом вопросе.

— У тебя непроходимость труб, — пояснил Семен.

— Да ладно, — вступился за жену Синичкин. — Чего бедную женщину судить! У меня все равно семя мертвое!..

— У тебя семя живое.

— Как? — участковый посмотрел на жену. — Как же, Аня?..

Хабалка уступила место обыкновенной несчастной бабе, которая вдобавок залилась слезами.

— Да, — подтвердила Анна Карловна. — Да, обманула я тебя, Володечка. У меня трубы не в порядке!..

— А зачем же ты!..

— А что мне оставалось делать! Мне ребеночка хотелось!

— Сказала бы по-простому, а то — семя мертвое… Унизила… Я же не зверь какой…

— Боялась…

— Ну и не плачь! — Синичкин погладил жену по бедру. — Ну и не страшно!.. Я не обижаюсь больше…

— Правда?..

От проявленного к ней великодушия Анна Карловна еще пуще зашлась слезами, а потом с ненавистью взглянула на Семена.

— Черт!

— Неправда, — помотал головой подросток.

— Ну зачем ты так, Анечка, — расстроился участковый.

— А чего он?

— Чего? — не понял милиционер.

— Чего я? — поинтересовался и подросток. — Я — сын ваш. А дети всякие бывают. Больные и убогие, глупые и умные! Но я — не черт!

— Ты — убогий!

— Пусть так, — согласился Семен. — Я скоро уйду.

— Мы тебя не гоним, — пожалел сына Синичкин.

— Мне самому нужно.

— А-а, — вспомнил Володя. — Деревом становиться.

— Ага.

— Не могу мешать предназначению!.. Или подвигу?..

— Корням.

— Чего?

— Их росту, — пояснил подросток.

— А куда пойдешь?

— Найду куда встать. Места много, а Россия большая.

— Ну-ну.

— И когда в путь? — всхлипнула Анна Карловна.

Семен задумался, а потом ответил точно:

— Через пятьсот тридцать шесть секунд.

— Значит, через пять минут, — прикинул Синичкин.

— Через девять, — машинально поправила жена.

— А я хотел Жечку Жечкова пригласить, чтобы он тебя на камеру снял, как чудо природы! Хочешь славы?

— Слава — часть моего подвига. Так что не нужно Жечки!

— Ну смотри…

Все остальные восемь минут семейство промолчало, словно на похоронах. На девятой подросток встал, поправил отцовы брюки, застегнул рубашку на верхнюю пуговицу и поклонился родителям в ноги.

— Спасибо за то, что вырастили! Не держите зла! За этим прощайте!..

Он вышел в дверь, спустился на улицу и пошел по свежему снегу в сторону Ботанического сада. Там он прошел в ворота, причем билет у него не спросили, да и вслед не посмотрели.

Семен уверенно миновал несколько аллей и вошел в павильон экзотических деревьев. Разувшись, он встал возле японского дерева сакура и пустил из левой пятки нежный корешок…

К вечеру садовник Валерий Михайлович Каргин, шестидесяти семи лет от роду, пришел к сакуре с лейкой и обнаружил возле нее неподвижно стоящего молодого человека. Лицо юноши было покрыто густой черной порослью, а большие черные глаза были спокойны и притягивали к себе взор садовника.

— Ты кто? — поинтересовался старик.

— Я — дерево, — ответил Семен.

— Уже поздно. Шел бы ты домой, а то в милицию загремишь!

— Валерий Михайлович? Каргин?

— Да-а, — ответил служащий недоуменно.

— Если вам не трудно, будьте любезны полить мне под левую ногу.

— Эх, сынок, не знаю, забавляешься ты над старостью или умом тронулся, но в любом случае тебе бы к дому двигаться. Одиннадцатый час, однако!..

— У вас, Валерий Михайлович, под правой подмышкой большая папиллома. Ее удалять надо срочно, а то еще сорок дней — и переродится она в опухоль нехорошую. Сестре же своей передайте, что не радикулит ее мучает, а почки нездоровы. Пусть к врачу обратится, и облегчение будет!

Садовник Каргин стоял с открытым ртом, а потом вдруг встрепенулся:

— Куда, вы говорите, полить? Под какую ножку?

— Под левую, пожалуйста…

Михалыч согнулся над конечностью, завернул юноше брючину и обнаружил лодыжку, поросшую корой, причем такой крепкой, словно дубовой. Садовник сглотнул и полил ступню из лейки обильно, рискуя обделить сакуру.

— Спасибо, — поблагодарил Семен.

— Не за что, — отозвался Михалыч. — Нам воды не жаль. Может, удобреньице какое?

— Незачем.

— Ну не надо так не надо! Значит, удалять папиллому?

— Непременно.

— А сколько мне жить еще, знаете?

— Знаю.

— Скажете?

— А вам зачем?

— А Бог его знает!

— Вот пусть Бог и знает.

Михалыч потер затылок и хотел было спросить, можно ли привести к юноше сотрудников сада, но молодой человек его опередил:

— Ведите кого хотите! Я для этого и расту здесь.

Михалыч поклонился и убрался восвояси, так и забыв полить сакуру. Но даже если бы он и не забыл это сделать, японской поросли все равно предстояло погибнуть, так как новому растению требовалось много энергии, а чтобы добыть ее, корень из левой пятки произрастал крайне быстро и во все стороны, удушая чужеродные отростки…

На следующее утро Михалыч привел к юноше шестерых своих коллег, из которых только двое были мужчинами.

— Что вы хотите? — спросил Семен.

— Спросить они хотят! — спосредничал Михалыч.

— О чем?

— Давай, Евдокия! — скомандовал старик.

Евдокия была женщина лет пятидесяти, полная, без передних зубов. Она, не стесняясь, посмотрела на Семена и задала вопрос:

— В чем смысл жизни? — И хохотнула, словно радуясь каверзе.

— В том, чтобы радоваться своим делам, — произнес Семен бесстрастно. — В этом человеческая участь. В этом смысл.

— Странный смысл, — прошамкала Евдокия.

— Человеку никогда не удастся посмотреть, что будет после него, а потому истина — радоваться своим делам.

— Странный он какой-то! — оценила Евдокия.

— А ты его о здоровье спроси, — посоветовал Михалыч.

Евдокия было открыла рот, но Семен опередил ее и сказал, что жить женщине недолго, а потому пусть она подумает о душе и сходит окреститься в церковь.

— Отчего же я умру? — вмиг побелевшая Евдокия чуть было не упала на землю, если бы не локоть Михалыча.

Остальные стояли в стороне и ничего не слышали.

— Умрешь ты в ночь, справляя нужду, а от несварения перенапряжешься, и кровь разорвет мозг твой. Через час наступит смерть.

Евдокия качнулась.

— Я кандидат биологических наук, — вдруг сказала она.

— Ты прожила жизнь по предназначению, — согласился Семен.

— Я хочу задать последний вопрос. Можно?

Семен кивнул.

— Есть после смерти что-то?

— Нет.

— А как же вся жизнь человеческая за миг до смерти проходит перед глазами? А потом труба, коридор, и человек видит себя со стороны, родственников своих умерших?

— Это — сон, — ответил человек-дерево. — Сон разума. Мозг засыпает, и ему снится последний сон… А теперь иди, у тебя мало времени.

Из глаз Евдокии, когда она уходила, текли слезы. Они падали на землю Ботанического сада, а человек-дерево улавливал их своими корнями и всасывал в себя. Михалыч лишь пожимал вслед уходящей в вечность Евдокии плечами.

— Что ж ты мне не сказал, когда я умру! — с укором обратился старик.

— Потому что тебе нельзя этого говорить. Ты не выдержишь этого знания, а потому станешь жить по-другому.

— А Евдокия? Она лучше всех здесь про растения знает!

— Она — сильная. Будет бороться с недугом. Может быть, и справится.

— А я, значит, слабый? — обиделся старик.

— Ты — впечатлительный.

— А как же тогда Бог? Зачем он, если там ничего нет?

— Для кого есть, а для кого нет, — уточнил Семен.

Послышался треск разрываемой ткани, и из-под разошедшейся брючины взору Михалыча предстала нога юноши, превратившаяся в обыкновенный древесный ствол, по которому неутомимо, к гипотетическому небу, полз черный муравей.

— Чем же Евдокия провинилась?

— Она мало думает о другой жизни. Занята насущным.

— А есть ли что-нибудь после?

— Нет, — еще раз повторил человек-дерево. — Есть сон. Он может быть очень длинным, длиннее, чем сама жизнь, и ничем не отличаться от нее.

— А Бог-то тут тогда при чем! — завопил дед, чувствуя, как в голове у него все перемешалось винегретом.

— А Бог дает эти сновидения. Кому короче, кому длиннее. А кому и вечные сны…

— А?..

Старик что-то понял и пошел вслед за Евдокией, а к дереву подошли другие садовники. Они много спрашивали, а Семен неустанно отвечал, изредка прося, чтобы его полили…

Молва распространяется быстрее, чем радиосигнал. Информация из уст в уста столь молниеносна, что никакие телетайпы, никакие телеграммы не способны опередить ее…

К концу этого дня весь Ботанический сад был окружен толпой желающих попасть к человеку-дереву и послушать, что он скажет про их жизни.

В том павильоне, в котором пустил корни Семен, было установлено несколько телевизионных камер, в том числе и агрегат Жечки Жечкова, представителя Книги рекордов Гиннесса.

— Если ты мне запорешь пленку, — шипел он в ухо оператора, — я тебя отошлю репортером в Косово! Там, говорят, операторы живут в среднем недели две!

— Все в порядке! — успокаивал шефа Каргинс. — Все заснимем!

— Пожалуйста, — попросил Семен, — пускайте народ. У меня очень мало времени!

— Сейчас, сейчас, — подбодрил юношу Михалыч, который взял все под свой контроль, так как начальство сада отбыло в дружескую страну перенимать садовый опыт.

Старик махнул кому-то ответственному, и дверь в павильон экзотических деревьев открылась.

— По одному, господа, — увещевал Михалыч. — Не торопитесь.

— А сколько стоит? — интересовались многие.

— Нисколько. Бесплатно…

Первой к человеку-дереву подошла молодая особа с прыщиками на лбу.

— Ты еще долго будешь жить, — сказал человек-дерево. — Не надо употреблять эти препараты!

— Где мой отец? — поинтересовалась девица.

— Твой отец творит историю.

— Его обвиняют в убийстве.

— Он никого не убивал. Он невиновен.

— Мой отец хороший человек! — гневно вскричала девица, обращаясь неизвестно к кому.

— Твой отец — обыкновенный, — уточнил Семен. — Он не очень приятный… Следующий!..

— Я еще не все спросила! — засопротивлялась Елизавета, но была оттеснена общественной охраной в сторону и кричала издалека: — Дерево! Истукан гнилой!!!

— Снял? — спросил Жечка Жечков оператора и сжал кулаки.

— Снял, — кивнул головой сотрудник.

Целый день человек-дерево отвечал на вопросы людей. Было заметно, как он устал и как кора дерева подросла аж до самого бедра юноши.

Ночью пришли отцы города.

— Ну-с? — спросил главный из них.

— Что вы хотите узнать? — поинтересовался Семен. Он устал, и глаза его сузились до щелок. — Пожалуйста, быстрее, мне надо отдохнуть.

Один из «отцов», затянутый в добротный костюм, хотел было возмутиться и напомнить человеку-дереву, что тот находится на вверенной ему территории, а потому диктовать условия… Впрочем, низенький спутник его оборвал, показав, что здесь главный он, и, улыбнувшись, спросил:

— Товарищ, а что с выборами?

— Вы станете мэром, — сообщил Семен.

— Я же говорил! — низенький улыбнулся еще шире, похлопав затянутого в костюм по плечу. — Ну, собственно, у меня больше вопросов нет! Спасибо на добром слове!

— Вы продержитесь на посту мэра полтора года, затем сделаете неверный выбор, вас арестуют и вы без суда и следствия проведете в тюрьме шесть лет. За это время от вас уйдет жена, а дети откажутся от отца-преступника!..

— А кто станет мэром после меня? — Казалось, что низенький ничуть не испугался такой перспективы.

— Мэром станет ваш заместитель, вон тот, в костюме.

— Лиокумович?.. — удивился будущий градоначальник и посмотрел на густо покрасневшего спутника. — Ну-ну!..

Отцы города на том закончили с человеком-деревом, причем у затянутого в костюм возникло нестерпимое желание срубить говорящее растение, распилить деревяшку на части и подвергнуть огню…

Из-за сакуры появились Жечка Жечков и оператор-латыш Каргинс.

Усталый до крайности Жечка поглядел в видоискатель камеры, промотав пленку с самого начала, и, казалось, был удовлетворен.

— Ну что, дерево? — проговорил представитель Книги рекордов. — Мне что-нибудь скажешь?

— А что ж не сказать, — откликнулся Семен. — Ты станешь богат! Ты будешь владеть фантастическим состоянием. Ты сможешь играть в казино столько, сколько захочешь, а денег у тебя не станет меньше!

— Сколько я буду жить?

— Ты умрешь через час после того, как скончается твой оператор!

Оператор вздрогнул и чуть было не выронил камеру.

— А когда умру я? — поинтересовался он, вдруг ощутив противную дрожь в районе поясницы.

— Тебе я не могу сказать этого, — проговорил усталыми губами Семен. — Но ты тоже станешь богатым!

— Почему не можешь?!! — возмутился оператор. — Сказав «а», скажи и «б»!

— Что мне говорить, решаю я, — спокойно ответил человек-дерево.

Каргинс огляделся по сторонам и схватился за стоящую возле стеклянной стены лопату.

— А я решил срубить тебя!

— Дело твое!

— Последний раз спрашиваю! — оператор замахнулся.

— Мое время погибать еще не пришло.

— Ах ты!.. — оператор со всей силы рубанул по ноге-корню. Раздался неприятный хруст, прыснуло кровью, но какой-то чересчур светлой, и Семен сморщился от боли.

— Ты что делаешь! — вскричал Жечка Жечков. — Нас же посадят! Грош цена нашим съемкам!..

— Он говорит, что конец его еще не пришел, — бушевал латыш. — А я говорю, пора!

Он вновь размахнулся лопатой, но тут раздался вы-стрел. Стоящая на земле камера разлетелась вдребезги. От ужаса представитель Книги рекордов побелел и заговорил быстро-быстро:

— Кто?!. Где?!. А?..

Стрелял из темноты садовник Михалыч.

— Еще одно движение — и выстрелю в голову! Бросай лопату!

Оператор-латыш покорно отбросил лопату в сторону и поднял руки.

— А ну, валите отсюда! — приказал Михалыч. — Чтоб ноги вашей здесь не было!

— А ты чего, старик, здесь командуешь? — попытался было воевать Жечка, но, встретившись глазами с двумя ружейными стволами, ретировался. — Уходим… Ах, гадина, кассета вдребезги!

— Ну!..

Они ушли, а Михалыч накопал из-под сакуры землицы и стал затирать ею рану. Человек-дерево изредка морщился от боли, но вел себя достойно мужчины.

— Может, завтра передышку сделаем? — предложил садовник.

— Нет, — отказался Семен. — Времени мало.

— Ну, будь по-твоему…

Старик до конца обработал рану, затем снял с себя ватник и расстелил его возле сакуры.

— Посплю здесь, — оповестил он. — Охранять тебя буду!

Семен улыбнулся. Раздался страшный треск, и остатки отцовых брюк лохмотьями легли у подножия человека-дерева. До пояса тело Семена было сплошь покрыто толстым слоем коры.

— Польешь меня утром.

— Непременно, — закивал Михалыч и улегся на телогрейку. — Кора-то дубовая!

— Нет, — отозвался Семен. — Я дерево — хлебное…

— А-а, — протяжно зевнул Михалыч. — Помирать мне скоро!..

В уголках глаз его загорелись лукавые искорки.

— Хитер ты, старик, — улыбнулся Семен. — Спи, у тебя будет очень долгий последний сон.

— Вот и ладно, — успокоился Михалыч, еще раз зевнул и заснул по-детски быстро…

На следующий день в Ботаническом саду перебывала почти половина города, и у каждого был свой вопрос. Что самое интересное — подавляющее большинство не интересовалось у человека-дерева продолжительностью своей жизни, а обходилось более спокойными вопросами, касающимися в основном здоровья, материального благосостояния и т. д.

В два часа дня очередь дошла до майора Погосяна, который пришел в штатском костюме, дабы не привлекать внимания возможных знакомых. Лицо его было бледно, щеки впали, как будто он перестал кушать долму и хошлому.

— Я — армянин!

— Ну и что?

— Армянам тоже можно задавать вопросы? — поинтересовался милиционер.

— Конечно, — ответил Семен. — Я тоже не русский.

— А говорят, вы новый русский пророк! — Майор погладил живот.

— Глупости! Что вы хотите узнать?

— Я уже знаю. Я хочу, чтобы вы подтвердили мое знание.

— Говорите.

Погосян помялся.

— Я боюсь умирать.

— Понимаю.

— Это произойдет до Нового года?

— Вы целиком проживете этот год, — ответил Семен. — До последней секунды. Но ни секунды в следующем. Вы умрете в тот самый короткий миг паузы между годами.

Майор стоял, поникнув головой. Он пожимал плечами и облизывал губы, собираясь что-то сказать еще.

— Я знал это. Спасибо.

— Время в состоянии растягиваться беспредельно, а также беспредельно сжиматься. Время — понятие субъективное. Пауза между годами для вас может растянуться на тысячелетие. Идите спокойно!..

Лицо Семена искривилось, как будто от боли.

— Что такое? — участливо поинтересовался Погосян.

Человек-дерево приподнял рубашку, и майор разглядел, как кора захватывает человеческую грудь, сжимая ее тисками, сочась какой-то бурой жидкостью.

— У меня тоже так случается! — посочувствовал милиционер и приподнял свитер, обнажая свой круглый, как шар, живот, который отливал неестественным синюшным цветом. — Вот, комок моих невров заболел… И из пупка какая-то гадость по вечерам вытекает.

Он растерянно смотрел на человека-дерево, стоя с голым животом, и во взоре его была робкая надежда хотя бы на что-то чудесное, но Семен лишь помотал головой в ответ и закрыл свои черные глаза.

— Я могу только сказать. Но ничего не могу сделать, — произнес человек-дерево. — Время мое тоже сочтено.

— Понимаю, — ответил Погосян, и во взгляде у него погасло. — Я пойду?..

Семен кивнул…

К пяти часам возле человека-дерева появилась женщина.

— Меня зовут Василиса Никоновна, — представилась она.

— Рассказывайте, — предложил человек-дерево.

— Удобно ли… — женщина закраснела лицом, как китайский фонарик. — У меня вот какие проблемы… — Она все никак не могла собраться, а потому переминалась с ноги на ногу, как будто ей срочно нужно было в туалет.

— Я вас слушаю…

Наконец женщина собралась с духом и, утирая с височков пот шелковым платком, начала:

— Вы такой молодой… Впрочем, ладно… Видите ли, мой муж очень страстный человек. Сначала я не была такой страстной, но он во мне разбудил невероятный огонь… Но, конечно, со временем… Понимаете?

— Нет, — честно признался Семен.

— Я боюсь, что его страсть, ну страсть моего мужа, со временем истощится…

— У всех у нас есть дно. Надо надеяться, что дно вашего мужчины, как впадина дна морского.

— А что делать мне, если оно окажется дном какого-нибудь ручья? С моим огнем?.. Женщины по-другому устроены, нежели мужчины…

— Через девять месяцев вы родите ребенка, и весь ваш огонь пойдет на него… Это не та причина, по которой стоит волноваться.

— А мой муж станет генералом? — вдруг спросила Василиса Никоновна.

Семен опешил от такого вопроса и ответил с внезапной страстью, что прапорщик Зубов никогда не станет генералом, более того, он не дослужится и до капитана, а ждет его совершенно другая карьера.

— Какая? — удивилась Василиса Никоновна.

— Он станет священником в маленьком армянском городе.

— Я не поеду в Армению! — вскричала женщина.

— Нужно следовать за мужем!

— Да?

— Да! — твердо ответил человек-дерево.

— Но если вы такого мнения…

— Да, я такого мнения.

Василиса Никоновна открыла сумочку, вытащила из нее горсть чего-то и бросила на землю, к самым корням нового русского пророка.

— Что это? — вскрикнул от неожиданности Семен.

— Вы не волнуйтесь! Это хлебные крошки! Хорошо, когда возле хлебного дерева курлыкают голуби.

— Здесь нет голубей! — удивился человек-дерево. — Здесь Ботанический сад!

— Жаль, — развела руками женщина и пошла своей дорогой, совершенно удовлетворенная.

А еще Семена посетил бывший и.о. начальника военного госпиталя, бывший ассистент недавно скончавшегося профессора. И.о. оглянулся на Василису Никоновну и подумал, что внешность этой женщины ему знакома, но где и когда он мог видеть ее — ничего этого врач припомнить не мог.

— Мне обязательно верить в Бога, чтобы разговаривать с вами?

— Совсем нет.

— Сколько у меня есть времени? — поинтересовался медик.

— Смотря о чем вы хотите спросить.

Бывший и.о. задумался на мгновение, а потом спросил с важным выражением лица:

— Будет ли война?

Семен удивился:

— В какой перспективе вы ставите вопрос?

— В ближайшей, естественно.

Человек-дерево задумался и ответил, что война будет, но она случится вдалеке от важных русских городов и будет столь краткосрочна, а жертвы в ней будут столь малы, что только одна-две газеты про нее напишут, да и то — заметки.

— Вот и я думаю, что война должна случиться! — с героическим запалом произнес и.о.

— Вам в ней нечего будет делать. Боевые действия продлятся всего три минуты.

— Ха-ха! В современных условиях трех минут будет достаточно, чтобы уничтожить половину планеты! Я-то знаю, я — военный врач!

— В войне погибнут три человека. Так что успокойтесь!

— С чьей стороны будут потери?

— С обеих. Погибнут двое русских.

— Значит, мы войну проиграем… — медик задумался. — Как вам удается перерабатывать земельные соки? Ведь вы же человек!

— Это неподконтрольно мне, — ответил Семен. Видно, что вопрос был ему не совсем приятен.

— Значит, есть то, что вам не удается контролировать?

— Мне многое недоступно.

— Это радует, что вы столь критичны по отношению к себе. — Бывший и.о. потер ладони, словно они у него замерзли. — А кто, простите великодушно, позволил вам говорить людям то, в чем никто не может быть уверен?! Вы программируете людей! И не удивительно, если с ними случится то, что вы беретесь предсказывать! Я буду непременно ходатайствовать, чтобы вам запретили эту практику!

— Я — не практикую!

Семена позабавил такой напор незнакомого человека и странная злоба, черпающаяся неизвестно из каких сокровищниц организма. А потому он сказал, чтобы умерить ее:

— Вы же в сущности добрый человек! Если бы ваша мать, когда вам было двенадцать лет, не дала вам пощечину во дворе на глазах друзей и девочки, которая вам нравилась, то, вероятно, вы бы выросли в прекрасного человека. А медик вы и так превосходный! Так что, когда выйдете из сада, то посмотрите на небо, вдохните поглубже воздуха и улыбнитесь всему миру! И произойдет чудо! Вы зацветете заново!.. И сходите на могилу к нянечке Петровне, ведь она столько лет проработала в вашем госпитале!

— А что, разве она умерла? — вздернулся и.о.

— Несколько дней назад.

Бывший и.о. вдруг сел на землю, взял в руки свою голову и заплакал. Он заплакал так горько, что Михалыч, дежуривший неподалеку, удивился глубине такого переживания. Еще садовник подумал, что так плакать могут только от чужого горя, совсем не от сообщения о близкой смерти самого плакальщика — в таких случаях обычно льют слезки тихо и обреченно. Этот же рыдал в голос, открыв рот настежь, словно ворота!

А слезы-то как брызжут! — подивился Михалыч. — Как из шланга дырявого!

Семен не мешал и.о., пока тот выплачется. Он даже не охнул, когда на плечах треснула рубаха, показывая в прорехе образование из коры.

Наконец, всхлипывания медика прекратились. Он встал на ноги, посмотрел по сторонам, как будто пьяный, и пошел неровно прочь.

— Чего это он? — полюбопытствовал Михалыч. — Как баба какая!

— Нарыв прорвался, — объяснил Семен. — Зрел, зрел всю жизнь, а теперь вот прорвался. А мог и не прорваться вовсе!

— Ты всяк нарыв прорвешь! — полизоблюдствовал садовник. — Водички подлить? — Он услужливо поднял тяжелую лейку и приблизился к человеку-дереву.

— Знаешь, Михалыч, как бывает интересно! — вдруг сказал Семен.

— Нет, не знаю, — ответствовал старик, обильно поливая говорящее дерево.

— Ишь, сакуру задушил совсем!..

— Ты помнишь Ольгу?

— Какую Ольгу? — удивился Михалыч и задрал голову на Семена.

— Олечку? Ну помнишь, которая с тобой жила, когда вам было по двадцать? Ты еще сбежал от нее, когда она на третьем месяце беременности была.

Михалыч сел прямо на землю.

— А ты откуда знаешь?

— Не в том дело! Умерла она несколько дней назад, твоя Олечка! А все звали ее Петровна. Нянечкой в военном госпитале она работала, отца моего выхаживала. А вот этот, — Семен кивнул головой в сторону ушедшего и.о., — этот выгнал ее с работы, оттого она и умерла.

Михалыч продолжал сидеть на земле. Воспоминания всколыхнулись в нем, и в душе стало мокро, как будто он себя из леечки полил. Милое Олечкино лицо всплыло солнечной радостью, большими серыми глазами и вздернутым носом, и садовник задышал быстро-быстро, затем было представил Олечку старой, но у него ничего не получилось, попытался вообразить ее мертвой, но от этой затеи у него заскулило в животе голодным псом. Еще Михалыч оглядел свою жизнь, в которой были и Катеньки, и Леночки, и всякий другой разномастный женский род, только вот ребеночка так и не случилось в его жизни и предстояло умереть в одиночестве.

Старик хлопал сухими глазами и смотрел на человека-дерево, во взгляде которого воцарилось обычное спокойствие и безразличие.

— Во как! — крякнул Михалыч. — А родила она тогда?

— Кто? — не понял Семен, отвлекшись мыслью на что-то другое.

— Да Ольга же! — раздражился садовник.

— Мальчика… Впрочем, он умер малолетним.

— Ах! — вскрикнул Михалыч, и было родившаяся в нем надежда на обретение родной плоти скончалась в мгновение бабочкой-однодневкой, оставив лишь привкус чего-то сладкого, но до конца не распробованного. — Ах!..

— Давай следующего!

А следующими оказались Володя Синичкин и жена его Анна Карловна. Представ перед человеком-деревом, они сначала не узнали сына и стояли скромно, словно чужие.

— Здравствуйте, папа и мама! — поприветствовал Семен.

Супруги встрепенулись и пристально посмотрели на «нового русского пророка».

— Ты?!! — вскричал участковый.

— Я, папа.

— Что ж ты даже не позвонил! — посетовал капитан и толкнул супругу в бок.

— Погорячилась я, — призналась Анна Карловна. — Затмение на меня нашло. Простишь, сынок?

— Да нет у меня зла на вас! Вы же родители мои!

— Позвонить все-таки мог! — не унимался Володя.

— С места не могу сойти, — оправдался Семен. — Врос, понимаешь ли!

— Предназначение свое выполняешь?

— Да.

— Деревом становишься?

Семен вскрикнул. Кора подошла к самой шее, мешая человеку дышать. Кадык ходил взад-вперед, больно ранясь о крепкую древесину.

Сердобольная Анна Карловна было бросилась с надушенным платочком подтирать кровавую юшку, но Михалыч цыкнул на нее так, что она осеклась на полпути и чуть было не упала.

— Ты, говорят, сынок, мудрые пророческие вещи народу говоришь? — обратился к Семену Синичкин.

— По мере возможностей своих.

Володя зачем-то открыл кобуру, а потом опять ее за-крыл.

— Вот, мать твоя вопрос имеет. Дурацкий, конечно!

— Говори, мама.

Анна Карловна поправила прическу и спросила:

— Сынок! У меня родятся дети?

— Нет, мама, — ответил человек-дерево.

— Я так и знала! — Анна Карловна приложила надушенный платочек к глазам.

— Мы всегда это знали! — с еле заметным раздражением напомнил Синичкин.

— Есть такой Детский дом номер пятнадцать. Пойдите туда и возьмите себе на воспитание девочку или мальчика, вырастите, и тогда вы умрете, благословленные их любовью и благодарностью!

Семен опять вскрикнул. Кора перекрыла ему кадык, и он стал задыхаться.

— Идите, — прохрипел человек-дерево. — Мне совсем немного осталось! И послушайте меня, возьмите ребенка!

— Да что же это происходит! — взвыла Анна Карловна, наблюдая за агонией своего мальчика.

Синичкину тоже было не по себе, и он опять открыл кобуру, а потом закрыл.

— Идите, идите!

Михалыч подтолкнул родителей к выходу.

— Я сам о нем побеспокоюсь! Идите, идите!..

Приговаривая так, он довел супругов до выхода, объ-явил, что прием закончился, и запер дверь.

— Как ты? — спросил старик.

— Умираю, — ответил человек-дерево. — Кора душит…

— Может, ее топориком? — предложил Михалыч.

— Это плоть моя, а ты — топориком!..

— Давай-ка стамесочкой оттяну.

Садовник проворно подбежал к человеку-дереву и просунул железное жало между кадыком Семена и куском толстой коры. «Пророк» задышал лучше.

— Ты кто? — спросил Михалыч, со всем серьезом за-глядывая в затухающий взор дерева. — Божий человек, или как?

— Не знаю, — ответил Семен и закашлялся. — Надеюсь, что Божий!..

— Ну-ну… Полить водичкой?

Человек-дерево не ответил.

— Ну скажи, — неожиданно взмолился садовник. — Сколько мне еще жить?!!

Семен открыл глаза, моргая ими, чтобы не мешал соленый пот, и посмотрел на старика. И было в его взгляде столько неподдельной тоски, столько трагедии, что Михалыч невольно отвел свои бесцветные глаза и почти раскаялся в вопросе, заданном умирающему.

— Когда я умру, — прошептал Семен, — когда я умру, на моих ветках вырастут хлебные плоды. Ты их сорви и раздай по кусочку кому сможешь. Только не жадничай, пожалуйста!

— Как скажешь, родимый! — пообещал старик. — Как только за сакуру отчитываться?..

Далее Михалыч наблюдал, как древесная кора наконец перекрыла кадык, который, дернувшись в последний раз птичкой, угомонился навеки. Глаза еще вращались, но не было уже в них осмысленности, не было глубины. Они обмелели, будто после засухи.

Вслед за кадыком кора обняла щеки «нового русского пророка», затем добралась до носа, а в конце замкнулась крепкими объятиями на затылке человека-дерева. Человека больше не было, осталось одно дерево. Затем Михалыч с большим удивлением увидел, как на дереве распустились почки, зазеленел, словно в убыстренной съемке, лист, ловко сформировался плод и в считанные минуты созрели настоящие хлебы.

— Надо же! — развел руками Михалыч.

Старик выудил из походного чемоданчика секатор и в несколько движений срезал плоды. Булки пахли так вкусно, что садовник не удержался и куснул от одной. Через минуту он был вынужден схватиться за пах, так как впервые за последние пятнадцать лет испытал прилив мужской силы.

— Вот это хлебушек! — радовался он.

Впрочем, мужская сила нарастала, мутя сознание, и Михалыч, дабы не случился конфуз, достал из штанов мужской орган и обильно пролился семенем под сухую сакуру.

— Ух ты! — оценил старик, утирая с лица пот.

Облегчившись, он оборотил свой взор на хлебное дерево, которое стояло сухим, с облетевшей листвой. Ни-что не напоминало, что когда-то это умершее растение было человеком, и Михалыч даже на мгновение прикинул, не было ли все происшедшее продуктом массовой галлюцинации.

А тем временем зацвела сакура.

— Слава Богу! — перекрестился Михалыч. — Хоть по шапке не дадут!

Старик достал из чемоданчика пилу и в пятнадцать минут спилил хлебное дерево под самый корень. Затем он расчленил ствол еще на несколько частей, уложил все это на тележку и увез отходы в подсобное помещение, где находилась печка, в которой сжигали всяческий ненужный древесный хлам.

Михалыч засунул в огонь распиленные чурки и удивился, как те мгновенно занялись синим пламенем и сгорели в считанные секунды безо всякого треска и запаха.

— Во как! — одобрительно крякнул садовник.

Но все же он оставил от хлебного дерева один брусок на память, решив из него сделать что-нибудь наподобие табуретки в кухню.

Идя домой, Михалыч, как и завещал ему человек-дерево, пытался на улице раздавать прохожим куски хлеба, но люди чурались его, как чумного.

Уже подходя к своему дому, старик задумался, что делать с такой прорвой мучных изделий, как вдруг увидел на снегу исхудалых голубей и решение пришло само собой.

Он неутомимо крошил хлеб на снег, с удовлетворением наблюдая, как со всех окрестностей слетается всякая птичья нечисть, как жадно птичьи клювы раздирают мучную плоть. Сизари запрыгивали друг на друга, стараясь выхватить друг у друга корм, топча спины более удачливых собратьев. Хитрые воробьи ухватывали куски и улепетывали что есть силы в какое-нибудь укрытие, чтобы там спокойно насладиться необычайно вкусной едой.

Один из хромых голубей, после того как наклевался вдоволь, почувствовал в своей изувеченной лапе изменения и смело ступил на нее. Она не подломилась, как обычно, а удержала тучное тело птицы.

В этом году у хромоногого голубя впервые за послед-ние пять лет будет потомство!

Михалыч было подумал оставить небольшой кусочек себе, памятуя о том, какое воздействие хлебный мякиш произвел на его силу, но резонно заметил, что в его годы такая сила ни к чему, весеннее бурление отвлекает от раздумий на серьезные темы.

Последнюю булку он выкинул не глядя, взвалил пенек, оставшийся от Семена, на спину и потащил ношу к дому.

Он установил деревяшку, как и предполагал, на кухне, вскипятил чай и открыл форточку для прохлады.

Прихлебывая индийский, сидя на новом табурете, старик невзначай взглянул на небо. Из-за серой тучки на него смотрело улыбающееся лицо Оленьки, с серыми глазами во все лицо и вздернутым носиком.

— Ты что там делаешь, Михалыч? — спросила из-под тучки девушка.

— Оленька!.. — прошептал Михалыч.

— Ну что же ты! — смеялась юная Петровна. — Иди же сюда!

— А! — только и сказал старик.

Его тело обмякло, привалилось к стене сахарным кулем, рот открылся, и из него розовым парком что-то вылетело. Это что-то лениво скользнуло в форточку и не торопясь устремилось к небесам. Там это розовое залетело за серую тучку, и небеса сомкнулись…

Старик Михалыч умер…



9. ЧУДО ПРИРОДЫ | Последний сон разума | 11. ЖАННА