home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



11. ЖАННА

Светка очень помогала Мите Петрову управляться с маленькой Жанной. Она не могла не заметить, что девчонка росла, как говорится, не по дням, а по часам.

— Знаешь, Петров, — вы-сказала однажды продавщица свое мнение. — Девчонка твоя не совсем нормальная!

— Что ты имеешь в виду? — скосил на нее единственный глаз Петров, а сам удивлялся, что купленный еще два часа назад памперс не сходится на животе Жанны.

— А то, что девчонка на глазах растет! Еще полдня назад у нее было четыре зуба, а сейчас двенадцать!

— И что? — разозлился Петров. — Каждый по-своему развивается!

— А что ты злишься! — обиделась Светка. — Мне-то что! Пусть у нее хоть сорок зубов вырастет!.. Ее кормить пора!

— Корми! — согласился Митя и схватился за бок, так резануло в печени.

Светка склонилась над девочкой, которая лежала на спинке, слегка суча ножками, и улыбалась, казалось, всему миру.

— Ути, ути! — пропела продавщица.

— Света, — вдруг сказала девочка.

— Ой! — женщина отшатнулась, прислонилась к стене и заорала во все горло:

— Говорит! Говорит!!!

Из кухни вбежал Петров и захлопал единственным глазом.

— Она говорит! — вопила продавщица и если бы умела креститься, то вероятно бы осенила себя знамением, но не вспомнила, как крест класть, то ли слева направо, то ли наоборот, а потому ткнула себя пальцами только в лоб, оцарапав его старым маникюром.

— Сволочью обозвала? — поинтересовался грузчик.

— По имени окликнула. «Света» сказала!

— А меня поутру сволочью приветствовала.

Неожиданно девочка соскользнула с раскладушки и подошла к продавщице, уткнувшись головкой женщине в колени.

— Мама! — проговорила она чистеньким, как звук камертона, голоском, отчего Светка сначала выпучила в потолок глаза, а затем запустила по напудренному лицу слезы умиления. — Мама!

— Ты слышал, Петров? — глотала слезы Светка. — Она меня мамкой признала! Ишь ты, мамкой!

Продавщица склонилась над девочкой и зашептала ей в ушко, прикрытое нежным локоном:

— Я тебе сейчас колбаски пожарю и молочка согрею! Золотце мое!

— Ты давай не увлекайся! — приревновал Митя. — Дочка-то моя!

Он зря это сказал. Продавщица переменилась в лице и зашипела змеей, что малышка не очень на него смахивает, а к тому же вызывает большой интерес — каким органом он заделал Жанну.

— Тряпочкой своей? — уточнила Светка. — Ты смотри, я тебя насквозь вижу, рожу твою педофильскую!

— Какую рожу? — не понял грузчик.

— Я знаю, для чего такие скоты девочек себе заводят неразумных!

Продавщица сально оскалилась.

— Да ты что! — Лицо Мити налилось кровью. — Ты на что намекаешь, сука вислогрудая! Да я тебе сейчас харю квасить буду!

На сей раз Светка не испугалась. Она по-прежнему чувствовала уткнувшуюся в колени детскую мордочку, а потому в ней проснулся инстинкт самосохранения, и она выставила вперед руку с длинными обломанными ногтями.

— Я тебе твой глаз сальный враз выковыряю! А ну прочь!.. — и махнула рукой, так что Петров еле успел отшатнуться.

— Ах ты, сука! — заорал он и огляделся вокруг в по-исках какого-нибудь тяжелого орудия.

В эту секунду девочка оторвалась от Светкиных коленей и сделала несколько шажочков в сторону озверелого Мити.

— Папа, — сказала она и уткнулась теперь в колени грузчика.

Петрова словно парализовало. Так он стоял минуты три, а потом шепотом сказал Светке:

— Видишь, лярва, а ты говоришь — не моя дочка!

Продавщица глубоко вздохнула, опустила воинственную руку и покачала головой.

— Наша девочка.

— Согласен, — ответил Митя.

— Пойду, что ли, колбаски пожарю?

— Ага, — согласился грузчик, чувствуя тепло детского личика.

— На тебя готовить?

— Ага.

Светка отправилась на кухню, а Петров, подхватив девочку на руки, отправился к буфету, в котором порыскал в поисках «Агдама», но не найдя и капли, скис физиономией.

— Так-то вот, Жанночка! Плохо твоему папке!

В доказательство слов Петрова его организм пронизало кинжальной болью в области печени. Да такая острота отличала нынешний приступ, что Митя чуть было не выронил девочку из рук. Он охнул и присел на корточки.

Со сковородой, скворчащей и шипящей, в комнату вплыла Светка и, глянув на скорчившегося Петрова, коротко сказала:

— Допился, живодер!

Митя застонал, влез шершавой ладонью себе под рубашку, потер печень, нашел ее вылезшей из-под ребра, словно кирпич, и расстроился.

— Болит, — признался он.

— Сбегать за бутылочкой? — издевательски предложила Светка, и в ответ Петров усиленно закивал и выделил обильную слюну.

— Ага! Как же!

Светка фыркнула и поставила сковороду на стол.

— Жрать идите!

Митя застонал.

Неожиданно девочка заглянула отцу в самые глаза, улыбнулась прекрасно, сунула свою теплую ладошку ему под рубашку и положила крохотные пальчики на больное место. В тот же миг Петров ощутил, как боль исчезает, уступая место приятной истоме.

— Ишь ты, — обрадовался грузчик. — Как кошка! Погладишь, и легче становится!

— Идете? — поинтересовалась Светка, вооруженная алюминиевой вилкой.

— Идем, — откликнулся грузчик.

Он передал девочку продавщице на руки, а сам следил, как Светка засовывает куски колбасы девочке в ее нежный алый рот. А дочка улыбалась, и будто солнышко в комнату влетело. Она жевала и глотала эту неприятную еду послушно и с удовольствием.

— Слышь, Петров! Девчонке года три-четыре, не меньше! И чего ты мне мозги компостируешь!

— Можешь проваливать! — неожиданно вскипел грузчик. — Сам справлюсь!

— Как же, справишься! — засмеялась женщина. — Ты на ладан дышишь! Глядишь, помрешь в одночасье!

И вдруг эти последние слова Светки испугали Петрова. Бесцеремонные, они всколыхнули внутренности и заставили надпочечники выделить чуть ли не стакан адреналина, из-за чего все тело грузчика будто окаменело, а лицо побелело, словно нагримированное.

— Ты… Ты чего говоришь… — затрясся Митя.

— А что я?

Светка сама испугалась такой реакции своего товарища, а оттого у нее пропал аппетит.

— Папа, — произнесла девочка совсем твердым голоском.

— Да ничего с тобой не случится! — неуверенно поддержала Светка. — Подумаешь бок болит! У меня знаешь как иной раз придатки прихватывает! Воешь, как волчица, всю ночь! — Она обернулась на окно, за которым на землю медленно слетал легкий снег. — Откормим тебя диетическим! Портвягу свою забудь навсегда, и глядишь — мужиком еще станешь! — Женщина осеклась, поняв, что болтнула лишнего.

— А-а-а! — заорал Петров. — Да что же это такое делается!!!

Он выскочил из-за стола и забегал по комнате, схватившись почему-то не за печень, а за пах, как будто ему туда ударили.

— Ну извини, извини! — покаялась продавщица. — Случайно вырвалось! Я тоже оргазм раз в месяц испытываю! А женщине это вредно для здоровья!

Петров взвыл еще сильнее:

— А ну вали отсюда! Чтоб твоей ноги здесь больше не было! — Он хотел было вдарить Светке по жирному носу, но она держала на руках Жанну, поэтому Митя лишь скрежетнул зубами.

Светка пустила слезу и стала оправдываться, что она женщина и имеет право иногда глупость сморозить! Что ж теперь, сразу выгонять! Как нужна была — звал!

Маленькая Жанна спустилась с колен продавщицы и пошла к окну. Там она задрала свою головку и принялась смотреть на небо. Ей было интересно, как падает снег.

— Ладно, уйду я! — решила Светка. — На день уйду, а потом вернусь. Там у меня гости приехали! Им тоже надо помочь!

— Можешь вообще не возвращаться! — рявкнул Петров. — А то, не ровен час, голову тебе оторву!

— Как голубям! — не удержалась продавщица, надевая пальто.

— Убью-ю! — заорал Митя и бросился на женщину. Но тут кинжал вновь проткнул ему печень, да так больно, что мужчина рухнул на пол как подкошенный.

— Вот-вот! — прокомментировала Светка. — Полежи пока, подумай!

Петров, скорчившись внутриутробным плодом, стонал.

— Ну, до свидания!

Светка хотела было уже выйти вон, как что-то вспомнила, обернулась и посмотрела на маленькую Жанну. Что-то шевельнулось у нее в груди.

— Не скучай, дочечка! — попрощалась она, хотела было подойти и поцеловать крошку, но передумала и за-крыла за собой дверь.

Петров лежал на сей раз очень долго. Сознание блуждало где-то по обратной стороне луны, на которой мелькали образы прошедших лет. Было видение непутевой матери, которая, впрочем, сейчас улыбалась маленькому Мите и протягивала ему что-то вкусное. Представились похороны Жанны, что, собственно говоря, и вывело грузчика из состояния забытья.

Петров с трудом поднялся с пола, сначала на колени, а потом, опираясь руками о стену, установился на ноги. Только тут он вспомнил о дочке, огляделся и нашел ее спящей на раскладушке под махровым полотенцем. Старый будильник «Заря» показывал восемь часов тридцать минут вечера, и Митя прикинул, что пролежал бессознанным часов пять.

А еще он не удивился, что маленькая Жанна больше не казалась ему маленькой под полотенцем. Ее ножки уже не помещались под махрой, прикрывающей лишь часть спины и ягодицы, а пальчики с прозрачными ноготками слегка шевелились, как будто им было прохладно.

Митя добрел до телефона и набрал номер 03.

— «Скорая»! — отозвались ему.

— Мне плохо, — пожаловался Петров.

— Что с вами? — спросил бесстрастный голос.

— Дикая боль в печени!

— Пьете?

— Нет, — соврал грузчик.

— Сколько вам лет?

Митя задумался.

— Тридцать два? — произнес он вопросительно.

— Сходите завтра к врачу, — предложила оператор низким женским голосом.

— Я сознание теряю уже второй раз за день. Пролежал пять часов без памяти.

— Сейчас приступа нет?

— Сейчас нет.

— Поезжайте в больницу.

— Я не могу!

— Почему?

— Я — отец-одиночка, — объяснил Митя. — У меня маленький ребенок.

— Другое дело, — голос оператора стал ласковым. — Сейчас что-нибудь постараюсь сделать! Не вешайте трубку!..

К глазам Мити подступили слезы. Он подумал о том, что нормальной человеческой жизнью жить хорошо. Хорошо, когда тебе пытаются помочь только потому, что у тебя имеются дети.

— Вы слушаете? — вернулась оператор.

— Да-да!

— Ваш адрес?

Митя продиктовал медленно, чуть было не напутав номер квартиры.

— Машина будет через пятнадцать минут.

— Спасибо, — от всей души поблагодарил Петров.

— Мальчик?

— Что? — не понял грузчик.

— У вас мальчик?

— А-а… Нет, девочка.

— Сколько ей?

— Э-э… — он осекся и обернулся на спящую Жанну. — Восемь лет.

— Хороший возраст! Моей — десять!.. Ну всего хорошего вам, поправляйтесь. Сто двадцать третья!

От такого телефонного участия душа Мити согрелась, словно ее грелками обложили. Он вдруг захотел найти эту сто двадцать третью и как-то подружиться, что ли!.. Ему захотелось постоянного участия… Он еще долго не вешал трубку, слушая короткие гудки и ощущая ухом тепло нагретой пластмассы. Ему казалось, что это тепло сто… Остальные цифры Митя забыл…

«Скорая» действительно приехала через пятнадцать минут, но врач, в отличие от диспетчера, был мужчиной и, оглядев убогое жилище Мити, все понял.

— Давно пьете?

Грузчик решил теперь не врать.

— С детства.

— Ложитесь.

Ложиться было некуда, кроме раскладушки, на которой спала дочь. Но тут полотенце откинулось и из-под него выскользнуло очаровательное юное создание лет двенадцати, абсолютно голенькое и совершенно лишенное стыда. Обнаженная отошла к окну, повернувшись к врачу ягодицами, и принялась разглядывать вечернее небо.

— За это судят! — хриплым голосом произнес врач.

— Чего пялишься! — разозлился Петров. — Делом занимайся! Дочь это моя!

Врач сглотнул слюну и отвернулся от окна.

— Ложитесь!

Митя лег на раскладушку.

— На спину.

Петров перевернулся.

Врач принялся пальпировать печень, и при каждом его прикосновении грузчик вскрикивал.

— Терпи! — рыкнул врач и покосился в сторону окна.

Девушка по-прежнему смотрела на небо. Одно ее плечо было слегка опущено, а чудесная головка склонилась на другое.

— Ну чего там у меня? — морщился от боли Митя.

— У тебя печень раза в три больше, чем у нормального человека! — ответил врач и подумал, как от такого законченного урода произошла такая красавица. Еще он подумал, что алкоголик, вероятно, насчет отцовства нагло врет, хотя, с другой стороны, как он заманил к себе такую девушку?..

— Ну и что?

— Что? — не понял врач.

— Что печень у меня большая? — с удивлением сказал Митя. — У вас маленькая, у меня большая! И что?

Врач сегодня очень устал, был зол от утомления, да и по природе не был добрым, а потому, надавив еще раз на больной орган, произнес:

— Конец тебе приходит! Вот что!

Если бы он обернулся на этой фразе к окну, то, вероятно, заметил бы, как дернулось у девушки плечико, то, что повыше, к которому склонилась голова. Но врач поворотился чуть позже и чмокнул от удивления губами. Всю обнаженную спину девушки закрывали волосы. С вороным отливом, они отражали свет комнатной лампочки и все же еще были недостаточно длинны, чтобы целиком скрыть наготу, оставались округлые завершения ягодиц, которые чуть было не свели с ума уставшего мужчину своим бесстыдным намеком.

— Конец тебе! Конец! — процедил он.

— Что значит конец? — не понял Митя.

— То и значит, умираешь ты!

— Как это?

— Так, — врач что-то вколол в зад Петрову и грубо вытащил шприц обратно, повредив в мягком месте какой-то сосудик, отчего из-под бледной кожи протекла каплей кровь. — Как все! Цирроз!

Он быстро собрал свой чемодан и, стараясь не глядеть в сторону окна, вышел прочь.

После того как хлопнула входная дверь, Митя Петров начал умирать. Он это отчетливо понял и так похолодел нутром, что изо рта вышел дымок, как от жидкого азота.

Несмотря на сделанный врачом укол, грузчик почувствовал подступы какой-то грандиозной боли, какой не испытывал прежде и о которой даже не помышлял. Он сжался от страха, забыв натянуть после укола штаны, хотел было завыть, но родил лишь сип.

Она подошла неслышно и села рядом.

Митя открыл глаз, вытаращенный от ужаса, увидел Жанну и схватил ее за руку с такой силой, что мог бы, наверное, сломать кость. Но на лице девушки не дрогнул и мускул единый, она открыто улыбалась, и пахло от нее чем-то свежим и успокаивающим.

— Боюсь! Боюсь! — зашептал Митя.

Она покивала в знак согласия.

— Болит! Болит!

Еще раз кивнула.

— Ы-ы-ы-ыыы… — провыл грузчик надрывно. — Не хочу подыхать! Сука смерть! Тварь беззубая!!!

Жанна по-прежнему улыбалась. Ее алые губы приот-крылись, обнажая розовый язык.

— Не бойся, — произнесла девушка негромко.

— Ага, как же! Не ты подыхаешь, а я!

Он опять взвыл, а Жанна слегка наклонилась к нему и прикрыла махровым полотенцем его голый зад с засохшей кровавой каплей.

— Смерть избавит тебя от мучений. Когда твои органы не смогут работать и станут причинять тебе невыносимую боль, смерть все закончит.

Митю стошнило. Его вывернуло и от боли, и от страха одновременно. От этих же двух причин он ничего уже не мог сказать, лишь чувствовал, как задеревенела кожа на голове.

— Смерть не обратная сторона жизни, — продолжила Жанна, и Петрову показалось, что из ее чуть раскосого глаза выкатилась слезинка. — Смерть — это… — она подбирала слова. — Это — как снотворная таблетка… Ты засыпаешь после боли, а там сон…

— Ы-ы-ы-ы-ы…

Петров был не в состоянии воспринимать слова. У него невыносимо болело, рассудок перемешался, на кожу выпрыгнули крупные мурашки, и в паху стало чуть влажно. Митя скрипел зубами, лицо его окончательно теряло цвет, а несколько выпавших ресниц лежали на белых щеках черной щетиной.

— Папа, — сказала Жанна.

Его тело стало выгибаться, словно коромысло, корежилось из стороны в сторону, в уголках рта выступила желтоватая пенка.

— Если бы не смерть, то мучиться можно бесконечно, — как бы извиняясь, прошептала Жанна.

Наконец тело Мити затряслось в мелких конвульсиях, он уже растерял сознание и хватал воздух открытым ртом, надувая пенку, словно мыльный пузырь, пока она не лопнула.

Жанна глубоко вдохнула и выдохнула. Из ее рта вы-рвалось небольшое облачко синеватого цвета, которое проплыло около метра и влетело в оскаленный рот Мити. Петров рефлекторно глотнул, все его тело еще раз тряхнуло, будто током ожгло, он на миг широко открыл глаза, да так и остался лежать недвижимым, уставившись ледяными зрачками в небытие…

Митя Петров умер…

Девушка не стала закрывать глаза умершему, поднялась с раскладушки, подошла к засиженному мухами зеркалу, собрала роскошные волосы в пучок, коротко оглядела свое тело с маленькой розовой грудкой, подошла к шкафу, вытащила из него какие-то отцовские вещи и натянула их на себя.

Она ушла из дома, оставив дверь приоткрытой. Ее походка была легка, а лицо приподнято навстречу предновогоднему снегу…

Светка пришла на следующее утро. Она была крайне утомлена Митрохиным и Мыкиным, а потому долго не обращала внимания на Митю, лежащего с открытыми глазами.

— Все скоты! — бросила она. — А где девочка?

Ответом ей было молчание, и она разозлилась.

— Тебя спрашиваю! Чего молчишь?!! Опять нажрался… — она обернулась, увидела Петрова отчетливо, осеклась и попятилась толстым задом, пока не уперлась мягким в стену. — Умер, что ли?

Она уже поняла, что Митя отправился в какой-то из непознанных миров, нельзя сказать, что была этим напугана, но столь неожиданно случилось смертельное происшествие, что женщина стояла в недоумении, с трудом соображая, что предпринять.

Первым делом Светка подошла к покойному, собралась с духом и закрыла ему глаза.

— Все, Митенька, насмотрелся, — проговорила она, затем скинула махровое полотенце и натянула на посинелый зад покойника брюки. — Так-то приличней будет.

Далее действия продавщицы были разумными. Она узнала по справочной, как можно вызвать труповозку, что и сделала. Затем позвонила в магазин «Продукты» и сообщила о смерти сотрудника Петрова, чем вызвала торжественное удивление у коллег-грузчиков, которые тотчас отправились на задний двор с пятью бутылками водки поминать душу покойного душегуба.

Директор магазина пообещал Светке выделить материальную помощь на похороны и тем счел свое участие в погребальных процедурах исчерпанным.

Через четыре часа приехали санитары смерти, погрузили задеревеневшее тело Мити в холодный фургон и повезли в морг.

Перед тем как машина отправилась, Светка поинтересовалась — работают ли холодильники? Она помнила, как хоронила мать, которая три дня пролежала в тепле и изменилась до неузнаваемости. Тогда Светка долго бегала по моргу и всем говорила, что произошла ошибка и ей выдали не ее мать.

— У нас все работает! — с гордостью сообщил бригадир труповозов.

— Ну и хорошо, — порадовалась продавщица.

Митю увезли, и Светка задумалась, что ей делать. Домой возвращаться не хотелось, и она решила после работы возвратиться в Митину квартиру и пожить в ней хотя бы до похорон.

На третий день к семи утра она и коллеги по магазину прибыли в морг, где им выдали Митю, лежащего в простецком гробу. Коротко вздохнули, подняли, закинули в автобус и поехали за город хоронить.

Было холодно, и все намерзлись. Не было сказано ни единого слова, гроб просто опустили в яму и засыпали каменной землей. Пошел сильный снег, и к тому времени, как все стали грузиться обратно в автобус, свежая могила, ее глиняный холмик украсился белым.

Автобус чуть было не забуксовал, но вывернулся и поехал в город, где в продуктовом магазине был уже накрыт стол, готовый принять поминающих.

Никто не видел, как из глубины кладбища к свежему захоронению подошла странная девушка, одетая во все мужское и грязное, похожая на бомжиху, если бы не неж-нейшее личико с удивительными глазами.

Жанна простояла над могилой почти час, она ничего не говорила, не шептала губами, а просто смотрела на холм, как будто видела, что находится под ним.

Потом ее прогнал смотритель, подозревающий странную девицу в кражах цветов с могил. Но в этот день хоронили только Митю Петрова, а ему цветов никто не принес.

А в городе, находящемся за тысячу километров, жил пенсионер со странной фамилией Ротшильд. Всю жизнь он проработал акушером. Сейчас ему было уже девяно-сто лет и у него имелось двенадцать праправнуков.

Если бы старику рассказали, как когда-то он тащил щипцами двухкилограммового младенца, который при рождении не дышал и чья мать хотела от него отказаться, он тотчас бы вспомнил тот давнишний случай. А узнай старик, что такая совсем не славная судьба сложилась у спасенного мальчишки и его матери, он, вероятно, очень бы расстроился. Старики как дети — крайне впечатлительны…

На поминках, изрядно выпив, вспомнили, как Митя ловко ловил голубей, что он был прирожденным птицеловом!

Директор, выпивший три рюмки водки, разгорячившийся, подумал, что вот так вот не умеем мы ценить людей, и донес эту мысль до присутствующих, на что ему рассказали, что он носит шапку из собаки Жучки, которая жила в соседнем дворе пять лет.

Директор тотчас отправился в туалет тошнить, а после долго тер начинающую лысеть голову. Впрочем, он пил наравне со всеми, а вследствие этого забыл к концу поминок о Жучке и, преспокойно напялив шапку, отбыл домой.

Светка решила жить в квартире Мити до того момента, пока ее не выселят или пока Митрохин и Мыкин не выкатятся из ее собственной. Так она и поступила, прожив незаконным образом в чужом жилище до самого отъезда приятелей. И что самое любопытное — продавщица ни разу не вспомнила о девчонке по имени Жанна…

Мыкин и Митрохин сели в поезд, и Светка вернулась домой…

Жанна не ела и не пила несколько дней. Изредка она подхватывала горсть снега и вытапливала из него глоток воды, холодя вишневые губы. На третий день после смерти отца девушка отправилась в городскую больницу. На проходной она попросила выдать ей халат, но гардеробщица, оглядев одетую во все мужское, к тому же неопрятное, особу, повысила тон и высказала твердую уверенность, что прошмандовкам здесь делать нечего, а когда закончила гневное, то встретилась с глазами посетительницы, из которых лился благодатный свет, который почти заставил служительницу гардероба размякнуть всеми членами и всплакнуть.

— Конечно, милая, — закивала головой гардеробщица. — Вот тебе халатик! — и выдала белоснежный.

— Спасибо, — поблагодарила Жанна, и голос у нее оказался ангельским.

Юродивая, что ли? — прикинула старушка. — Или монашка?..

Гардеробщица долго смотрела вслед удаляющейся фигурке в белом и думала, что если к спинке юродивой прикрепить крылышки, то станет она совсем как ангелок…

Жанна поднялась по ступеням к большой двери, над которой горело световое панно «Реанимация». Она не колеблясь открыла дверь, чуть было не столкнувшись с пожилым человеком кавказской национальности. Глаза его были полны слез. Человек вскользь взглянул на нее, извинился и пошел дальше. За дверью на корточках сидели два дюжих охранника и явно скучали от безделья.

— Куда? — поинтересовался один, поднимаясь на ноги.

— Туда, — тихо проговорила Жанна.

Охранник хотел было воспринять ответ девушки за грубость, но, взглянув ей в глаза, утонул в них одномоментно новорожденным младенцем. Он вновь опустился на корточки и загрустил. Второй и вовсе не шелохнулся, лишь почувствовал, как по всему телу словно какая-то теплая волна прошла. Он еще не подозревал, что до конца жизни по ночам ему будет грезиться образ этой девушки со странными, слегка раскосыми глазами…

Жанна прошла прямо в палату напротив входа.

В большом помещении, отделанном белым кафелем и уставленном различной аппаратурой, лежали двое, разделенные длинной, до потолка, клеенкой. Нестарый мужчина и пожилая женщина. Медицинский персонал отсутствовал, лишь попискивали датчики сердечной жизни.

К кровати женщины была прикреплена табличка с ее именем и датой поступления: «Ангелина Кузьминична Гугулия, 26.12. Проникающее ранение в область живота. Многочисленные повреждения».

Жанна села на стул рядом с женщиной и долго смотрела на нее, пока та не открыла своих утомленных глаз.

— Кто вы? — спросила Кузьминична.

— Меня зовут Жанна.

Что-то знакомое показалось нянечке в лице девушки, но пожилая женщина была столь слаба, что не стала думать на эту тему, а просто лежала измученная.

— Вас ранили в живот? — спросила Жанна.

Женщина кивнула головой.

— Все кишки порезали.

— Вы не умрете. У вас все заживет.

Кузьминична поняла, что девушка — врач.

— Спасибо вам. Но уж сильно кишки болят.

— Все наладится. До свидания.

Из глаз Кузьминичны выкатились слезы. Почему-то от незамысловатых слов девушки-врача она почувствовала необыкновенное облегчение во всем организме и теперь уже сама поняла, что не умрет… Заулыбалась во весь рот, забыв, что зубы рядом в стакане. Еще она подумала о только что ушедшем муже-грузине, которого очень любила, и еще шире заулыбалась тому, что любить еще предстояло…

А Жанна перешла за клеенку и долго смотрела на мужчину с бакенбардами, из синюшного рта которого торчал почернелый язык. К его кровати была прикреплена табличка: «Карапетян Г.М., 25.12. Гангрена».

Лейтенант открыл свои армянские глаза и, несмотря на высокую температуру, почувствовал себя мужчиной. Он собрался с силами и сказал комплимент:

— Ы аая оошая!

После этого он скорчился от боли и перестал быть мужчиной. Инфекция неслась в его крови, отравляя печень и почки, мутя сознание.

— Это не ваш язык! — сказала девушка.

— Эя аю…

— Это он вас погубил.

— Эя уиаю? — поинтересовался слабый Карапетян.

— Да, — кивнула Жанна и взяла лейтенанта за руку. — Вы умираете.

— Эо се Иникин! — пожаловался армянин. — Эо он эяык ме сюзой посунул!

— Я знаю. Но он не виноват. Он не знал, ваш Синичкин.

Из носа Карапетяна пошла кровь. Она стекала к его бесцветным губам, а потом по щеке на подушку.

— Уиаю? — спросил лейтенант.

Жанна кивнула.

— Но вы не бойтесь! Никто не знает, сколько есть чего после!

— А есь?

— Не знаю. Есть только сон. Может, еще что, я не знаю.

Кровь пошла сильнее. Инфекция обосновалась в мозгу Карапетяна, и он увидел что-то. Челюсть его отвисла и стала ходить туда-сюда, то открываясь, то закрываясь.

Жанна открыла рот и выдохнула синее облачко, которое залетело в рот Карапетяна. Его тело несильно содрогнулось, а потом вытянулось, словно ему скомандовали «смирно».

Лейтенант Карапетян умер.

Жанна подошла к покойному, засунула пальцы в мертвый рот и резко дернула, отрывая отторженный язык. Затем она спустилась в подвал больницы, где находилась печка для сжигания всякого ненужного хлама, и бросила черный язык в пламя. Она увидела, как отросток на мгновение закорчился в пожарище, а потом вспыхнул ярче солнца и обратился в тлен.

После этого она покинула больницу, сдав халат гардеробщице, которая, вновь оглядев девицу в мужском, все-таки пришла к выводу, что девчонка — прошмандовка. Такими ангелы не случаются!..

Жанна ступала по белому снегу, оставляя на нем неглубокие, словно детские, следы. Она шла бесцельно, ни о чем не думая, как вдруг что-то заставило ее остановиться.

«Спортивный зал» — прочитала она и вошла, влекомая некоей грустью.

Жанна направилась прямо в просторное помещение, где располагались спортивные снаряды. Ее безошибочно повлекло к штанге. Она наклонилась над ковром и обнаружила засохшую каплю чего-то. Потрогала заскорузлое место пальцами, а потом, выпрямившись, пошла было обратно. Но что-то почувствовав особенное, остановилась перед финской парной, вошла в нее, вдохнула пекло и вдруг увидела крошечное перышко, прилипшее к термометру.

Она сняла это перышко, долго вглядывалась в него, а потом неожиданно сдунула его на раскаленные камни. Перышко вспыхнуло и исчезло в небытии…

Жанна проводила все время на улице, постоянно шагая куда-то. Она ни о чем не думала, просто выжидала время до означенного часа, который приближало отстукивание ее сердца.

Иной раз ей вкладывали в руку какую-нибудь мелочь, но через два-три шага она роняла ее. Частенько девушка слышала предложения от мужчин, которые, клянясь, что не имеют в виду ничего такого, предлагали помощь.

С одним она пошла, с самым старым. У него имелась своя квартира, совершенно простецкая, с большой фотографией немолодой женщины на стене.

— Вас не смущает? — спросил мужчина.

— Совсем нет.

— Ну и хорошо.

Он угостил ее коньяком, а потом предложил лечь в постель. Жанна пожала плечами и скинула вещи отца, оставшись нагой.

Она была столь красива и совершенна, что мужчина поначалу, утеряв сексуальное желание, просто любовался шедевром природы.

А потом она как-то повернулась, изогнулась слегка, и это взметнуло в нем все мужское, и старик овладел девушкой по-юношески сильно, впрочем почему-то не испытав удовлетворения.

— Спасибо, — поблагодарила Жанна.

— За что? — удивился мужчина.

— Благодарить нужно за все!

— Даже за подлость?

— Да, конечно.

«Сектантка», — решил мужчина, а вслух спросил:

— Вы кто?

— Я не знаю.

«Вдобавок сумасшедшая».

— Я не сумасшедшая, — прочла его мысли Жанна. — Просто действительно не знаю, кто я такая!.. Можно я пойду?

— Куда? У вас ведь нет дома?

— Он мне не нужен.

Мужчина залез в карман пиджака, висящего на стуле, выудил из него портмоне и отсчитал несколько купюр.

— Возьмите! — протянул.

— Мне не нужно.

— А вашим братьям?

— Каким? — испугалась девушка.

— Ну… — засмущался мужчина. — По вере.

— У меня нет веры.

— Все равно возьмите!

— Спасибо.

Жанна взяла и, выходя из квартиры, сказала:

— Я к вам еще когда-нибудь приду.

— Буду счастлив, — улыбнулся мужчина.

Жанна глубоко вздохнула и вышла на улицу. Там, стоя над сугробом, она мелко-мелко порвала денежные купюры и отпустила их по ветру. Довольный порыв подхватил клочки и понес к небу.

Она вновь ходила по улицам и опять ни о чем не думала. Было тридцать первое декабря, и ноги влекли ее к какому-то определенному месту, словно она была сейчас иголкой, а где-то находился сильнейший магнит.

Опять пошел снег, но Жанна не обращала на него внимания и постепенно окуталась в белое, как будто не снимала врачебного халата.

Все готовилось к Новому году. Город украшался для новой жизни, для нового счастья. Большим домам и большому скоплению народа было совсем неважно, что кого-то не стало, что кто-то не будет радоваться похоронной песне курантов. Жизнь — могучее либидо — стремила все, наделенное гормонами, вперед, оставляя на обочине небольшие отходы…

К вечеру Жанна почувствовала усталость и села на крылечко какого-то дома. Она по-прежнему напоминала сугроб, а щеки ее от мороза побледнели, но все же в них просвечивало еще то красное, что называется девичьим румянцем на морозе.

В подъезд входили люди. Многие не обращали внимания на несчастную бродяжку, сконцентрировавшись на предстоящем празднике, некоторые притормаживали, но осекали свои сердобольные порывы, утешаясь мыслью, что всем не поможешь.

Майор Погосян шел со службы домой. Он поддерживал руками свой вздувшийся живот и чувствовал себя плохо. В доме у него имелись бутылка шампанского и торт «Сказка», заготовленные на встречу Нового года. Майор решил торт не кушать, так как рассчитал, что от него в животе будет еще больнее, но шампанского глотнуть немного.

На этом решении он и увидел сидящую на ступенях его парадного девушку.

Сначала он, как и все, хотел пройти мимо, но что-то его задержало, как он сам подумал — чувство милицей-ского долга.

— Что сидишь? — поинтересовался майор, придерживая живот руками.

— Мне захотелось здесь посидеть, — ответила девушка и улыбнулась.

Ах, как хороша, — удивился милиционер. — Наркоманка, что ли?

Он заглянул девушке в глаза, предполагая обнаружить героиновую муть, но, черные и раскосые, они были столь прозрачны и чисты, что Погосян напрочь отбросил мысль о наркотическом опьянении.

— У тебя дом есть?

— Нет, — покачала заснеженной головкой девушка и улыбнулась так фантастически привлекательно, что майора пронизало приятной дрожью.

— Бродяжка? — улыбнулся он навстречу.

— Гостья.

— Чья же? — В животе кольнуло.

— Ваша.

— Моя? — удивился майор.

Ему на мгновение показалось, что девица с ним заигрывает, но он сразу же отбросил эту мысль, глядя на ее белые щеки и яркий мазок красных губ. Может, родственница? — прикинул. — Соотечественница?

— Армянка?

— Что? — не поняла Жанна.

— Ты кто по национальности?

Девушка пожала плечами.

— Гостья, говоришь?

— Да.

— Ну раз гостья, тогда пошли!

Майор открыл перед девушкой дверь, и через две минуты она уже сидела в плюшевом кресле, отогреваясь.

— Замерзла?

— Ага.

— Чай будешь?

— Я есть не хочу.

Майор смотрел на нее открыто и думал о том, что она могла бы быть его дочерью и как это было бы чудесно.

— Фамилия моего отца — Петров, — как будто отгадала его мысли гостья.

— Да-да, — отозвался Погосян. — А имя?

— Митя. Дмитрий.

— Да нет же, твое!

— А-а, я не поняла. Жанна.

Майор посмотрел на часы.

— Однако уже половина десятого! Нужно к празднику готовиться.

— Да, — согласилась девушка. — Вам помочь?

— Сам. Мне и на стол-то ставить нечего. Гостей не ждал. Правда, шампанское имеется и торт маленький.

— Замечательно, — Жанна улыбнулась, и от ее улыбки на глаза милиционера почему-то навернулись слезы.

Погосян открыл холодильник и выставил на стол угощение. Затем снял форменный китель, расстегнул на рубашке верхнюю пуговицу и уселся на стул, откинувшись на спинку.

И вдруг он сказал:

— Я сегодня умру!

Она ничего не ответила и даже не поменялась в лице.

— Ты мне не веришь?

— Верю.

— У меня запущенный рак.

Она улыбнулась виновато.

— Вот ведь как!

Погосян откупорил бутылку шампанского, которое лишь слегка запузырилось из горлышка, плеснул в фужеры и открыл коробку с тортом.

— За жизнь! — Его рука, покрытая черным волосом, поднялась чересчур высоко, вознося фужер к потолку, что обозначало браваду. Он выпил до дна, затем не сдержался и рыгнул в ладонь.

— Прости, газировка!

Жанна лишь слегка пригубила напиток, осторожно сняла с торта орешек и положила его на язычок.

— Ненавижу смерть! — рыкнул Погосян. — Зачем жить, если твоя смерть не становится национальной трагедией?.. Ненавижу смерть!

— За что? — спросила девушка, заставив майора сделать удивленные глаза.

— Как за что? Смерть омерзительная штука! Она делает человека бессильным перед окружающим миром!

— Мне кажется, что вы не правы.

Погосян еще более удивился.

— И в чем же я не прав?

— Вот у вас рак, — сказала Жанна тихо. — Ведь так?

— Ну!

— У вас сильные боли. Мучения начнутся еще сильнее и будут продолжаться, пока вы не станете сходить с ума, пока вы не закричите, моля, чтобы смерть пришла немедленно! Ведь так?

— Положим.

— Смерть — не злая тетенька, которая подливает вам в шампанское яду. В вашем организме такие процессы произошли, что несовместимы с понятием жизнь! Смерть — просто как выключатель. Когда лампочка накалилась до предела, ее нужно отключить. Почему же смерть отвратительна, если вы ее сами призываете?

— Глупость! — отрезал майор, хотя про себя подумал, что девчонка умна чрезвычайно. — А когда человек умирает, положим, просто идя по улице? Падает и все! За что, спрашивается? Ведь нет у него рака! Ничего не болело даже!

— Что у него сердце от рождения испорчено, так не смерть в этом виновата. Она лишь не позволяет жить человеку с остановившимся сердцем.

— Чего это! А пусть живет, хоть без сердца! Кому какое дело!

— Вы забываете о душе!

— А что душа?

Погосян налил фужер до краев и выпил залпом, глотнул до дна.

— А если душа не может находиться в холодном теле?

— Так значит, душа есть? — вскричал милиционер.

— Не знаю, — ответила Жанна и смутилась.

— То-то и оно! — вздохнул майор и помял свой живот. — А кто знает?

— Я не знаю.

— Скоро я буду знать! — с бравадой произнес Погосян и посмотрел на девушку, ожидая увидеть в ее взгляде оценку мужской силы духа. Но Жанна по-прежнему была скромна и не участлива. Ей было лишь слегка неловко за сложившуюся ситуацию.

— Ты случаем в морге не работала? — обиделся майор.

— Нет, а что?

— А то, что ты так спокойна, как будто тысячи смертей видела.

— Извините.

Они помолчали, пока на электронных часах не выскочили цифры 23:45.

— Кушай, дочка, торт! — как-то нервно предложил майор.

— Спасибо, — поблагодарила Жанна.

— Не хочешь?

— Нет.

— А я выпью.

Милиционер допил остатки шампанского, отодвинул бутылку в сторону, враз стал серьезным и, оборотив лицо с народившейся щетиной к Жанне, грубо сказал:

— Выйди за дверь!

— Зачем? — спросила девушка.

— Сказал, выйди!!!

Она не обиделась, просто встала и вышла в коридор, закрыв за собой дверь. Жанна стояла в темноте и, прислонившись к стене, слышала, как включился телевизор и как диктор рассказывал, что произошло в прошедшем году примечательного. Также он возвестил, что до Нового года осталось десять минут.

Тем временем майор Погосян достал из шкафа белое вафельное полотенце и обмотал им голову. Там же в шкафу хранилась бутыль спирта, из которой милиционер налил в стакан до края. Затем он вытащил из кармана брюк табельное оружие и уложил его перед собой на стол. Выпил. Подумал о том, что не смог раскрыть преступления, связанные с убийством татарина Ильясова и молодой воспитательницы Детского дома со странным именем Кино. Алкоголь лишь слегка отупил, но не опьянил… Майор взял оружие в руки, проверил обойму. Хмыкнул, проговорил: «Ай, молодца!», открыл рот, вставил черный ствол, скрипнув металлом о зубы, выдохнул и выстрелил…

Полотенце не дало мозгам разбрызгаться по всей квартире, но в мгновение из белого превратилось в красное. На часах было 23:59, и что самое удивительное — при таких глобальных разрушениях головы майор Погосян был жив и дышал полной грудью. Глаза были открыты, но по ним было сложно понять, соображает еще человек или просто уставил гляделки в пространство.

Жанна вошла в комнату и села напротив застрелившегося. Она сняла с торта еще один орешек, но не стала его есть, а уронила на пол. Потом приоткрыла губы и легким выдохом выпустила синее облачко, которое поплыло к самоубийце и влетело в его искореженный рот.

Часы показали 00:00, и милиционер майор Погосян, вздохнув полной грудью последний раз, умер…

Его душа отлетела именно в тот ничтожно краткий миг, когда прошлый год еще не ушел в небытие, а Новый не наступил. Это ничтожное мгновение может оказаться бесконечным для его последних видений и тянуться, тянуться, ах…

Жанна ушла из квартиры Погосяна так торопливо, что не успела осесть пороховая гарь. Для нее Новый год не наступил, она вообще не нуждалась ни в каком Новом годе, лишь его атрибутика — крики «ура», фейерверки, сыплющий с небес снег — сопровождали ее стремительный шаг. В ее чреве более не осталось голубых облачков, и она сама чувствовала себя плохо, ломало тело, но относилась к этому безучастно.

Жанна шла уже два часа, пробираясь через весь город к району Пустырок, когда мимо пронесся мусоровоз с тремя мужиками в кабине. Машину занесло, и правым бортом она ударила девушку. Та отлетела в сторону, словно пушинка. Вдобавок из кузова вылетел пустой мусорный бак и чуть было не рухнул на пострадавшую.

— Слышь, бать! — сказал Алешка. — Кажись, мы сбили кого-то!

Отец, который управлял грузовиком, захохотал, да так заразительно, что вслед заулыбался и старший сын Ефим. Алешка не смеялся.

— Говорил тебе, Лешка, — сквозь хохот упрекнул отец, — не напивайся! Сначала работу доделаем, а уж потом Новый год как следует справим!

— А ему чего, много надо?!! — лыбился Ефим. — Грамм-другой…

— Может, вернемся? — неуверенно предложил младший брат.

— Не пори ерунды! — перестал смеяться отец. — Спьяну это! Кому в такое время по безлюдной улице шататься!..

Они проехали уже с километр, и им оставалось всего очистить три двора.

— Мать ждет! Не вставать же завтра с похмелья!

То, что ждет мать, для Алешки было веским аргументом, к тому же по мере отдаления от места происшествия его уверенность в наезде таяла, да и алкоголь стограммовой порцией гулял в крови, расслабляя мозги…

Жанна очнулась через две минуты и, приподнявшись, разглядела рядом с собой помятый мусорный бак. Она напрягла ноздри и втянула в легкие прокисший запах помойки, учуяв в нем нечто очень притягательное. Она нюхала долго, словно опытная собака-ищейка, засунув голову прямо в бак, как можно ближе к зловонному дну. Но ей так и не удалось классифицировать это притягательное. Она с трудом поднялась на ноги, взяла какую-то палку с загогулиной на конце и, опираясь на нее, пошла дальше…

А в утерянном мусорщиками баке оставались ничтожно малые частицы последа, в котором она родилась…

Еще через час она дошла до Пустырок. Ее силы были практически на исходе. Слюна, тянущаяся из уголка губ, замерзла сосулькой, а глаза, еще несколько времени назад ясные, сияющие чистотой, безвозвратно погасли.

Жанна остановилась на берегу карьера с искусственным озером и постояла так сколько-то, пошатываемая зимним ветром. Светила луна, пролагая дорожку через заснеженный лед куда-то к замерзшей свалке со спящими воронами. Девушка вступила на янтарный путь и пошла по нему, взрыхливая ногами новорожденный снег. Так, не торопясь, она дошла до середины водоема, а потом прошагала еще треть. Послышался треск… С таким звуком обычно ломается лед… Толстый и твердый, он подломился под ней как подпиленный и заколебался на воде, словно фанерка.

Она даже не пыталась балансировать на этом кусочке. Стояла отрешенно, пока льдина не перевернулась, накрывая ее с головой, вместе со сжатой в руке палкой.

Она не почувствовала, как ожгло тело. Не увидела черной как небо воды, просто от души глотнула ее, а потом, напившись, вдохнула колодезный холод и вмиг наполнилась им до краев. Она не умерла, а, отяжелев, стала опускаться ко дну, пока не коснулась его ногами, а затем встала и вовсе уверенно.

На крошечное мгновение к ней вернулось сознание, и она было подумала, что превращается в рыбу, что умеет дышать под водой, но это было ее последнее предположение…

Стайка пираний появилась невесть откуда. Поначалу они просто кружились возле стоящей на дне девушки на расстоянии, затем подплыли ближе…

Участь лейтенанта Карапетяна по сравнению с концом Жанны была детским приключением.

Ее тело терзали около часа, методично откусывая кусочки мяса. Если бы в этот момент в воде находился какой-нибудь сторонний наблюдатель, специализирующийся на изучении поведения пираний, то он непременно бы удивился пониженному тонусу, с каким они поедали жертву. В трапезе хищниц не было обычного угорелого темперамента, как будто они не питались, а делали необходимое дело, не очень к тому же приятное.

Сначала рыбы объели лицо до белого черепа с проваленной черной дыркой от носа, переварив даже густые волосы, в которых было питательного мало; затем обглодали шею, плечи и грудь.

Они работали старательно, словно маленькие шахтовые комбайны, вгрызающиеся в угольную породу… Объ-ели живот, оставив голыми острые ребра, съели все внутренние органы, мышцы с рук и ног…

Они закончили свое дело чисто и исчезли в ночной воде так же неожиданно, как и появились…

На дне искусственного водоема остался стоять жен-ский скелет, сжимающий в руке палку с загогулиной на конце…

Новый год вступил в свои права…



10. СЕМЕН | Последний сон разума | 12. ВОИН