home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



5. ПТИЦЫ

Илья не упал, а, широко расставив руки, превратился в птицу, а точнее в голубя-сизаря, который сначала неумело, а затем все более уверенно ввинчивался ввысь…

Поначалу он совершенно не знал, куда несут его воздушные потоки, он даже не думал над этим, переживая свое изменение на чувственном ряду, трудно объяснимом, пока не попал в маленькое облако и не вымокло все оперенье. В тот же самый миг, отяжелев, он вновь стал падать из-под небес камнем, и уже ничего не могло упасти татарина от смерти, если бы он вдруг не вспомнил, что любая птица может парить, не взмахивать крыльями, а просто расставить их и стараться улечься на воздушный поток.

И все сразу пришло в норму. Падение вновь прекратилось, и голубь медленными кругами стал спускаться к земле.

Я — птица, — думал Илья. — Я превратился в птицу. Теперь у меня есть крылья и я могу летать…

Он несколько осмелел, даже отважился пошевелить головкой, которая закрутилась на шее, как на шарнирах.

Экая подвижная! — удивился Илья, обозрев окрестности почти на сто восемьдесят градусов. — Словно глобус, вертится!

С высоты птичьего полета он узнал свой микрорайон и разглядел даже свою башню, в которой в бытность человеком проживал и с окна которой недавно соскользнул в смерть.

Еще он увидел под своим брюшком прижатую красную лапку, а второй не было. Лишь капля крови набрякала на ее месте.

А как я сяду? — заволновался Илья.

Но тут он вспомнил об озере и об икряной кладке, оставленной бесхозно на его дне, и тотчас птичье сердце сжалось до булавочной головки, и такая боль пронзила его, что Илья хотел было уже намеренно сложить в безволье крылья и грохнуться о землю…

Но он перетерпел, как всегда. Какая-то могучая, первобытная сила помогла ему удержаться в воздухе, а подсохшие крылья задвигались, и понесло татарина инстинктом к карьеру, к месту, в котором он еще недавно проживал рыбой, где трагически закончилась его любовь, где одиноким осталось его и Айзы потомство.

Илья спланировал над озером, сложил крылья, с силой прижимая их к телу, вытянул голову и с пяти метров спикировал в воду. Он не разбился, а умышленно нырнул в том месте, где предполагал свою кладку. Стрела птичьего тела пробилась на глубину трех метров, а далее как будто застряла и медленно потащилась к поверхности, словно поплавок с тяжелым грузилом… А совсем недавно его сильное рыбье тело могло в секунду пересечь озеро от берега до берега, от дна к поверхности… Но он успел рассмотреть то, что хотел. Правда, смутно, но он увидел свою кладку и как будто нашел ее целой, отчего возрадовался душой и всплыл на поверхность. Беспомощный, татарин-птица колотил по воде крылом, как веслом, стараясь во что бы то ни стало прибиться к берегу.

Холод пронизал все его тело до самого ничего, а глаза остекленели бусинами, когда слабенькая волна прибила комок перьев к грязному берегу, почти под самые сапоги пожилого рыбака, который наблюдал птичье падение с самого начала и проследил картину до конца.

— Вот дура птица! — удивился рыбак, подобрав из воды голубя с безвольно болтающейся головой. — Самоубийство учудила над собой!

Он потряс птичье тело, но оно не ответило на такое обхождение даже движением одним, и пожилой рыбак подумал, что птица умерла, затем, увидев оторванную лапку, совсем убедился в неотвратимом приходе смерти, а потому размахнулся несильно и забросил безжизненную тушку себе за спину… У него клевало…

Илья пришел в себя минут через сорок, и если бы в природе было чуть холоднее, он мог бы и вовсе остаться по другую сторону бытия, замерзнув в ледышку.

Сильно болело все тело, под которым образовалась кровавая лужица.

Я — умираю, — думал татарин. — Я истекаю кровью…

Он пошевелил крыльями и, перевернувшись на брюшко, с громадным трудом встал на здоровую ножку, удерживая равновесие, а кровоточащую культю поджал под самое перо.

Сейчас я попытаюсь взлететь! — решил Илья. — Я полечу к магазину, в котором работал. Там, в подворотне, грузчик Петров — живодер, ловит на нитку голубей…

Что было силы он оттолкнулся от земли и, подобно тяжелому грузовому самолету, с огромным трудом взлетел и колотил, колотил по воздуху крыльями, пока мало-помалу не набрал высоту над районом, где развернулся на девяносто градусов, выбрал направление и полетел в обозначенную сторону.

Он долго летел против ветра и отчетливо представлял себе нитяной круг, в котором лежат крошки белой булки, такие желанные сейчас, когда татарин совсем без сил. Он пока не думал о том, что после двух-трех клевков нужно будет вырываться из ловушки, управляемой грузчиком Петровым, который уже погубил его друга сомика, ударив им оземь. Он хотел сейчас есть. В последний раз попытка утолить голод состоялась, когда он существовал рыбой, и послужила причиной увечья — потери ноги за кашу, — а затем превращений: сначала в человека, а по-сле в птицу.

Голубь спикировал вниз и угодил прямо в форточку магазина «Продукты», чуть было не провалившись между окнами. Но он чудом удержался на фрамуге, закапав кровью на стекло. Народу в магазине было много, а потому никто не обратил внимания на увечную птицу, сидящую на одной лапе в форточном окошке и разглядывающую бойкую торговлю.

Подергивая сизой головкой, Илья в первую очередь пялился на рыбный отдел, в котором столько лет заправлял, но тот был закрыт для посетителей табличкой «Продавец болен», и голубь даже несколько загордился, что в роли продавца он почти незаменим и что никто еще не появился за мраморным прилавком вместо него.

Потом он оборотил свое внимание на колбасный отдел, где торговала привычная особа в белом колпаке, и обнаружил ее с директором магазина, который разговаривал с продавщицей делово.

Илья прислушался, и оказалось, что беседа ведется о нем, все еще как о человеке и сотруднике магазина.

— Съездишь к нему домой! — распорядился директор. — Может, телефон не работает!

— Чегой-то именно я должна ехать к черту на кулички? На кой хрен мне нужен этот татарин! Он меня тут недавно чуть не пришиб!

— Потому что ты знаешь тот район!

— Откуда? — округлила глаза колбасница.

— Оттуда!.. Ты что думаешь, я не помню, где твоему мужу квартиру дали, когда вы развелись?!. Кто бумаги подписывал в муниципалитет?.. — Директор сдержал раздражение. — Ильясов хороший продавец, у него своя клиентура, а к тебе только случайные ходят!..

— Конечно, съезжу, — тут же согласилась продавщица, и согласие ее было выражено сладким, покорным голоском. — Разве я могу забыть вашу помощь!

— Так-то!..

Колбасница увидела в окне голубя и зашикала на приблудную птицу, а поскольку убогая не реагировала на шипение, запустила в нее колбасным огрызком.

Илья сорвался с окна и полетел в подворотню, где находился разгрузочный желоб магазина, возле которого обычно сидели грузчики в ожидании машины.

Он не ошибся, рассчитывая обнаружить среди работяг Петрова. Нетрезвый и угрюмый, тот сидел на алюминиевой таре из-под сметаны и держал в руке черную нитку, оканчивающуюся на асфальте слабо различимым кругом-ловушкой, в которой сновали разномастные голуби, жадно склевывающие хлебное крошево.

Глаза Петрова были подернуты сальной пленочкой, а губы чуть приоткрыты из-за неправильного прикуса желтых зубов, выпирающих изо рта по-заячьи. Вероятно, он мучился похмельем, так как тяжело дышал и рука, удерживающая конец нитки, тряслась, будто паркинсонная. На мгновение Петров задержал дыхание, а потом, дернувшись всем телом, взметнув рукой ввысь, подсек нитью что было силы и запутал лапы юной голубки с коричневыми перьями на крыльях. Молодая, она попыталась было взлететь к небесам, но нитка удержала ее порыв, и она упала с высоты о землю, больно ударившись грудкой. Голубка жалобно закурлыкала, а ловец притянул к себе нитку с добычей и уложил птицу на колени, поглаживая ее перья возбужденно.

— Ишь, красавица! — признал кто-то из грузчиков.

— Хороша, — прогундел Петров в ответ, а затем вдруг быстро зажал головку голубки между указательным и средним пальцем и резко встряхнул. Слабенькие шейные позвонки птицы не выдержали, тельце, оторвавшись от головы, отлетело в сторону и забилось в конвульсиях. Петров несколько секунд с удовольствием наблюдал приход смерти и откинул затем ненужную голову с потухшими глазами к мусорным бакам.

— И зачем тебе это надо? — брезгливо спросил кто-то из грузчиков.

— Тебе-то что! — огрызнулся ловец.

— Мне ничего.

— Так сиди и молчи!

Он поправил нитяной круг, достал из кармана штанов белую горбушку и, покрошив мякотью в ловушку, опять уселся на сметанную тару и заговорил ласково: «Гули-гули-гули!»

Глупые птицы вновь слетелись на богатую приманку и принялись склевывать хлеб. Среди разномастных голубей клевал и Илья, но в отличие от остальных он не терял головы и то и дело поглядывал на трясущуюся руку Петрова.

Он почувствовал рывок за долю секунды и взмахнул отчаянно крыльями, пугая товарищей, которые незамедлительно взлетели и расселись по ближайшим карнизам. Сам же Илья вовсе не собирался взлетать, а лишь поднял здоровую ногу, оставаясь на секунду опертым на кровоточащую культю, которая через мгновение была подсечена шелковой ниткой и перетянута в самом основании.

— Ты смотри, инвалид попался! — почему-то обрадовался Петров, притягивая к себе пойманную птицу. — Уж кто-то до меня постарался! Оторвал ногу, как полагается!.. — На секунду грузчику показалось, что в раскрытом клюве голубя сверкнул золотой зуб, но он сразу так и решил, что показалось. — Ну, чтоб не мучился!..

Он потянулся было за голубем, но сизарь, поначалу абсолютно безвольный, внезапно встрепенулся, взмахнул крыльями, взлетел на высоту нитки, развернулся и спикировал прямо на лицо Петрова, стараясь угодить тому клювом в самый глаз. Это удалось, и грузчик истошно заорал, хватаясь за физиономию.

— А-а-а! — орал он на весь двор. — Глаз!.. Глаз!..

Сидящие рядом коллеги по цеху отреагировали на происшедшее слабо, просто поднялись со своих мест и сменили дислокацию — пошли обедать.

— «Скорую» мне! «Скорую»! — выл Петров, стараясь удержать льющуюся из пустой глазницы кровь.

Это тебе за сомика и за голубей! — проговорил мысленно Илья и взлетел, утаскивая за собой нитку, ставшую жгутом и остановившую кровь на культе.

Он приземлился совсем скоро, на мусорный контейнер, в котором углядел говяжьи кости. Прежде чем начать склевывать остатки мяса, Илья откусил ненужный кусок нитки, а уж потом позволил себе расслабиться и начать насыщаться. Татарин-птица ел долго, пока не отвисло брюшко и не стали слипаться глаза. Он заснул здесь же, в мусорном контейнере, и снилась ему икряная кладка на дне озерном, а потом юная Айза в человечьем обличье, совсем юная, в прозрачной рубашке и улыбающаяся приветливо во весь рот.

Проснулся Илья к вечеру. Жутко болел живот, и татарин пришел к выводу, что мясо не пища для голубя, слишком нежен желудок, или говядина попалась сильно порченая. Его несколько раз вывернуло наизнанку, а затем он выбрался из мусорного контейнера, взлетев на его бортик. Он уже более-менее прилично держал равновесие на здоровой лапке, а к пущей радости отмечал, что культя более не кровоточит, перетянутая ниткой.

Все в природе говорило о том, что скоро небеса, словно большие мешки, просыплются на землю первым снегом, и Илья решил лететь поближе к своему человеческому дому, посмотреть, что происходит в нем, и при благоприятной ситуации заночевать в теплой квартире, благо, когда его тело выпадало из окна, окно не захлопнулось.

Вечером лететь совсем не то, что днем. Меньше ориентиров, гораздо холоднее и встречаются неожиданные воздушные потоки.

Илья махал крыльями, иногда планировал, отдыхая, опускался ниже к земле, рассматривая человеческую жизнь, но не думал о ней, как о какой-то значительной потере. Он просто смотрел безучастно, простым наблюдателем, как люди в свою очередь от лени разглядывают пасущихся на городских площадях голубей.

Через полтора часа он приблизился к своим новостройкам и поднялся до двенадцатого этажа, к окнам своей квартиры, почему-то освещенной всеми светильниками.

Илья приземлился на жестяной карниз, затормозил на нем когтями и увидел сквозь распахнутое окно милиционера, какую-то женщину со стамеской в руках и все семейство Митрохиных в сборе.

— А где же трупик? — спросил милиционер, и татарин понял, что разыскивают его тело, думая, что он погиб. Вероятно, обнаружили отрубленную ногу возле карьера и одежду.

Еще Илья вглядывался в мертвенно-бледное лицо Митрохина-хозяина и отчетливо видел, как он нервничает, как старается держать себя в руках, что ему удается плохо.

Должно быть, он думает, что убил меня там, на озере, ударив по голове ледорубом, — решил Илья. — Пусть думает, пусть мучается.

Еще он подумал, что милиционер глупый, раз он не видит чрезмерных волнений понятого, но одновременно что-то и нравилось татарину в облике капитана, что-то неведомое притягивало к себе, как будто родственность душ обнаружилась.

Какие у него жирные ляжки! — удивился Илья. — Ему, наверное, тяжело передвигаться по земле. Ему бы лучше летать в небе, как мне…

В квартире появились еще милиционеры. Они казались профессионалами, и каждый занялся своим делом. Кто смотрел в лупу, отыскивая отпечатки пальцев, кто собирал со стен кровь в пробирочки. Понятых отпустили, и семейство Митрохиных в спешке отбыло в свои апартаменты.

Капитан, прибывший раньше всех, подошел к окну и, даже не взглянув на голубя, закрыл окно перед самым его клювом.

Илья понял, что ночевать ему придется на морозе, но некоторое время сидел еще на карнизе и смотрел, как заканчивают дела эксперты, и только тогда, когда в окнах погасло, он сорвался в полет и слетел к земле.

В эту ночь его чуть не задрала кошка.

Татарин нашел теплое место возле ресторанной вытяжки и, привалившись одним боком к стенке, закрыл глаза и уже было совсем заснул, как услышал какой-то шорох. Сначала он даже не насторожился, так как до сих пор не до конца ощущал себя птицей, а потому приот-крыл лишь один глаз и различил в темноте вытяжки два горящих зеленью глаза.

Это кошка, понял Илья и вновь закрыл глаз, как вдруг почувствовал сильный удар по крылу и чьи-то когти на нежной коже, выдирающие перья.

Татарин встрепенулся, вывернул крыло, но тут же получил следующую оплеуху, вдвое сильнее.

Тело его не удержалось в вытяжке и вывалилось на землю, от удара о которую он чуть было не лишился сознания. Вслед за выпавшей птицей на землю спрыгнула кошка. Приземлившись на все четыре лапы, уверенная, что жертва без сознания, она лениво подкрадывалась к Илье, ощерив острые зубки, с мелькающим между ними красным языком.

Илья вовсе не хотел погибать в кошачьих когтях, а потому поднялся на лапы, перетаптываясь со здоровой на культю, опустил крылья к самой земле, а головка его заходила ходуном, клюв раскрылся, и заблестело в нем золотом.

Кошка еще не видела такого странного голубя, а потому на секунду прервала свое нашествие, ослепленная золотой вспышкой, а затем ей и вовсе пришлось отпрыгнуть задом, так как птица зашипела, скакнула на одной ноге к самой ее морде и чуть было не вырвала ус, щелкнув клювом.

Кошка жила при ресторане, никогда не была голодна, а потому благоразумно решила ретироваться от ненормального голубя, способного попортить ей шкуру. Лучше всего с утра задрать парочку воробьев, так, для развлечения, решила хищница, а потому прыгнула к вытяжке и исчезла в ней.

Илья же решил сменить место ночевки и еще долго летал в поисках чего-нибудь подходящего, пока наконец не приземлился на крыше некоего дома; там была по-строена деревянная голубятня, в которой во сне курлыкали сытые голуби и голубки.

Свои, — с удовлетворением отметил Илья, прислонился к сетке, отделяющей его от собратьев, и тут же заснул, усталый и голодный.

Наутро его и отсюда погнали. Причем сделали это сами птицы, ревнивые к своему довольствию, жадные до еды, которой у них было в изобилии. Породистые, лощеные, они угрожающе закурлыкали на незнакомца, и Илья еще раз удивился, как все в мире устроено жестоко, как мало спокойных мест для слабых телом и духом, а потому не стал вступать в схватку с сытыми, а попросту спрыгнул с крыши в свободный полет и полетел налегке к карьеру, на дне которого вызревало его с Айзой потомство.

На берегу он рассмотрел странную картину. Двумя колесами въехав почти в самое озеро, стоял на тормозах милицейский газик. Рядом с ним копошились милиционеры, побывавшие накануне в квартире Ильи. А один напялил на себя водолазный костюм и, видимо, собирался погрузиться в нем на дно озерное.

— Может, он там под илом устроился! — услышал Илья от маленького черного человечка с животом-мячиком.

Меня ищут, — догадался татарин. — Думают, что я сам утоп или утопили меня. Конечно, одежду мою на берегу нашли да ногу отрубленную отыскали. Должны какие-то свои служебные меры принимать по этим фактам!..

Далее на ум Илье пришло то, отчего он очень испугался и внутри у него заплескало адреналином.

А что, если он икру мою найдет! — затрясся голубь. — Ведь ему ничего не стоит гнездо разорить! Ишь, какие у него волосья на лице!

Татарин взметнулся над озером и закружил нервно над водной равниной, желая, чтобы кто-нибудь вступился за его неродившееся потомство. И будто по его просьбе, в ответ на отчаянные мольбы, что-то произошло на глубине. В середине озера взбурлила вода, окрасившись заманчиво красным, а еще через минуту на ее поверхность буем выскочил водолаз и призывно замахал руками, моля своих товарищей о немедленной помощи.

И среди милиционеров случаются герои. Один из высоких духом бросился в студеные воды и спас водолаза, изо рта которого вытекала струйкой кровь, а сказать он ничего не мог, лишь мычал в ответ на все вопросы.

Вскоре его увезла подоспевшая «скорая», а вслед за ней на газике уехали и милиционеры.

Икряная кладка осталась в целости и сохранности.

Татарин-птица успокоился и до конца дня летал по всему городу, от нечего делать рассматривая кусочки человеческих жизней, их перипетии — радостные и драматические. Кто-то поцеловал на улице девушку, зарывшись с ней лицом в букет пылающих хризантем, кто-то поскользнулся и упал замертво, окончив свой жизненный путь, а кто-то просто шел куда-то, не весело и не грустно, просто это был обыкновенный, не запоминающийся момент его жизни.

А вечером Илье удалось обнаружить большую дыру в крыше какого-то строения, откуда пыхало теплом и куда он не раздумывая залез на ночлег.

— Ой ты Господи! — воскликнул Илья, когда яркий свет ослепил его глаза-бусины и он с трудом рассмотрел, куда попал.

Внизу было много людей в спортивных костюмах и огромное количество всевозможных железных изделий, которые люди в спортивных одеждах поднимали и опускали в определенных ритмах.

Я попал в зал для занятий спортом, — понял Илья. — Здесь тепло и уютно.

Он приметил парочку воробьев, снующих под самой крышей, и совсем успокоился, уверенный, что отсюда его никто не погонит и он сможет отогреться наконец и вы-спаться.

А потом, сидя на железной свае под крышей, разо-млевший от тепла, с закрывающимися для сновидений глазами, он приметил напротив себя крошечную птичку, которая дремала на балке, покачиваясь на тонюсеньких лапках в такт дыханию. Птичка была такая крохотная, что Илья сначала подумал, что это простая пчелка, но, подковыляв поближе, понял, что это именно птица и еще понял, что это его Айза.

Он чуть было не лишился сознания. Чудом удержался на свае и глухо курлыкнул.

Птичка не проснулась, а потому Илья, тряся всеми перьями, с дрожью в голосе позвал:

— Айза… Айза…

Тело птички-пчелки встрепенулось, она открыла свои крошечные глазки и посмотрела на голубя.

— Илья… — сказала птичка и вспорхнула с балки легко, как пушинка.

Она замахала крылышками быстро-быстро, оставаясь в полете на одном месте, рассматривая потрепанного голубя, то поворачивая головку, то ставя ее прямо, то опять на бочок.

— Илья!.. — и из глаза ее выпала алмазная слезка.

— Айза!..

И опять он было чуть не умер от счастья. Его увечная лапка оттолкнулась от сваи, и он неуклюже взлетел, стараясь тоже удержаться на одном месте, что совсем не свойственно голубям и прерогатива лишь маленьких колибри.

Айза засмеялась, наблюдая такую картину, но не ехидно, как в детстве, а по-доброму и устремилась навстречу своему мужчине, затрещав крылышками, как пропеллерами.

Они сели на широкую балку и встретились клювами, словно губами, и не могли надышаться друг другом целую вечность, пока из зала не ушел последний уборщик, пока не погас свет.

— Ты единственная моя! — шептал Илья.

— Мой Илья! — отвечала Айза с великой нежностью, от которой пух под крыльями татарина становился еще пушистее, и если была бы возможность, он с удовольствием пожертвовал бы его весь на маленькую подушечку для своей крохотной птички…

Он долго рассказывал Айзе, как жил все это время, как охранял их будущее потомство, как превратился в птицу и почему у него не хватает лапки.

И Айза плакала от такого грустного рассказа, а Илья, наоборот, улыбался счастливо душой, так как встретил свою любовь, свой вечный смысл жизни…

Он вновь почувствовал в своем теле якорную твердость и мраморное бурление, но нежные чувства были настолько сильнее плотского инстинкта, что якорь тут же расслабился, а мрамор рассосался до времени и Илья лишь шептал что-то нежное, очень нежное, а маленькая колибри всхлипывала и от грусти и от счастья одновременно.

Они заснули под самое утро. Илья взял маленькую птичку под крыло, и весь сон его был поверхностным, готовым оборваться в любой миг, дабы встретить любую опасность лицом к лицу и защитить свою Айзу.

А наутро она выбралась из-под его теплого крыла и потянула свои почти прозрачные крылышки томно, отчего в голове Ильи опять закружилось и он от счастья закурлыкал громко, так что привлек внимание двух воробьев, которые подлетели поближе и, как будто не обращая внимания на посторонних птиц, принялись приводить свои перья в порядок, выклевывая и выкусывая из них что-то ненужное.

А затем Айза вспорхнула и слетела к самому низу, где бил из мраморного камня маленький фонтанчик, в мелких брызгах которого она долго нежилась, растопырив крылышки, показывая их экзотический раскрас, и Илья гордился с высоты матерью своих будущих детей. Он сам расправил крылья веером и терся о них клювом, то ли перья вычищая, то ли клюв полируя до блеска.

А потом произошла трагедия.

Он слишком поздно заметил, как воробьи, отирающиеся неподалеку, приметили его Айзу и хищно спикировали с балки к фонтанчику. Они залетали с двух сторон, и колибри ничего не оставалось делать, как просто вспорхнуть и устремиться прямо, стараясь отыскать какую-нибудь крохотную щель, в которую не протиснутся воробьи. На секунду ей удалось спрятаться под огромной штангой, вернее, между ее блинами, и от ужаса и волнения тельце Айзы сжалось, сотряслось, и она снесла крохотное яичко, чуть больше муравьиной личинки.

Ах, это был лишь выкидыш. Илья не успел оплодотворить яйцо, а потому оно было стерильным и представляло интерес только для орнитологов.

Едва она закончила рожать, как перед ее глазками возникла воробьиная физиономия с раскрытым клювом, который щелкал и непременно желал дотянуться до этой маленькой пчелки, или жучка, которого так страстно хотелось проглотить!

Айза ловко вспорхнула из-под штанги и вновь взлетела под самую крышу, заставляя воробьев, подобно истребителям, пристраиваться к малявке в хвост и повторять все ее маневры.

А Илья по-прежнему начищал свое оперение и был в трагическом неведении, что его подруга находится перед лицом смерти. Знай он о том — ему ничего бы не стоило разогнать пару наглых воробьев и спрятать колибри под свое крыло.

Тем временем Айза, заложив немыслимый вираж, влетела в какое-то темное помещение. На мгновение она почувствовала нестерпимый жар, а потом сознание ее вмиг испарилось, как капля воды, и обожженное тельце упало на раскаленные камни финской бани, которую успел включить утренний служащий.

Вслед за Айзой сгорел и один из воробьев, самый быстрый и самый безоглядный. Он тоже упал на камни, но его тельце тлело несколько дольше, распространяя по спортивному залу конфетный запах смерти.

Первым эту страшную сладость учуял второй воробей, который затормозил свой полет возле самой двери, ведущей в птичий крематорий, чуть было не ударился о стену головенкой, но выпрямился и полетел обратно в зал, где, запыхавшийся, уселся на балку и зачирикал в нервиче-ском ажиотаже, так что Илья, услышав его крик, ощутил сердцем новую трагедию.

Он уже знал наверное, что его Айзы нет в живых. Он захотел отомстить и, сорвавшись с балки, устремился на воробья, желая разорвать того в одно движение, но что-то вдруг остановило голубя, как будто он понял, что глупые птицы не виноваты, они не ведали, что Айза — человек. И Илья, внезапно обессилев, опустился на пол спортивного зала и завертел бессмысленно головкой, пока вдруг не рассмотрел что-то маленькое и круглое под штангой. И татарин понял, что это Айзино яичко, что в нем хоть и нет его мрамора, но все же оно Айзино и дорого ему, как какая-нибудь сентиментальная вещица, вызывающая и через многие лета слезы, напоминая о не до конца прожитом счастье.

И тут что-то дрогнуло в металле, и штанга просела на какой-нибудь сантиметр или даже четверть его, расплющивая микроскопическое яичко, из скорлупы которого брызнуло Айзиной каплей.

И тогда Илья закричал.

Он кричал по-голубиному, но столько человеческой боли было в этом курлыканье, столько безумной тоски, что на шум прибежал утренний служащий и стал шикать на орущего голубя.

А Илья все кричал:

— Айза!.. Почему ты все время умираешь! Зачем ты оставляешь меня одного! Я хочу к морю! Я старый и хочу умереть! Айза-а-а!.. Курлы-курлы-курлы!..

Наконец служащий метнул в дурную птицу шваброй, и Илья взлетел под крышу, затем выбрался через дырку наружу, под сыплющий с небес снег, и лег здесь же на бочок, чтобы вскорости умереть.

Его тело засыпало через несколько минут холмиком, и он, закрыв глаза, ждал смерти.

— Айза… — пронеслось в его мозгу острой болью. — Айза…

Он не чувствовал, как замерзают его лапы, как смерзаются перья на крыльях, как стынет мозг. Он отрешился от белого света и машинально улавливал какие-то видения. То он мальчишкой ворует в чужом саду, то он ныряет в пучину морскую, то его бьют смертным боем, круша кости в муку…

Вдруг он подумал про своего отца: когда тот умер и каково ему было умирать в одиночестве? Наверное, так же, как и мне сейчас… Каждому по смерти родителя его воздастся, подумал Илья и занервничал — почему не приходит смерть, или забытье, как предвестник небытия.

А в атмосфере насчитывалось минус двадцать три градуса, каковые превращались под снегом в пять. Потому Илья и не умирал. Ему было почти тепло под снегом, словно под шубой, и в конце концов он просто заснул, истерзанный самыми страшными муками.

Митрохин встретился с Мыкиным на следующий день после посещения милицией квартиры татарина Ильясова. Их встреча происходила на жилплощади Митрохина, так как жена его и дочь Елизавета пребывали в отсутствии.

Мыкин вошел настороженно, но с бутылкой в кармане, которую откупорил в кухне и разлил водку по стаканам. Они выпили молча, не закусывая, но напряжение у друзей от этого не спало, и они посматривали друг на друга косо.

— Говоришь, в понятых был?

— Все были, — ответил хозяин квартиры. — И жена, и Елизавета…

— Труп нашли? — поинтересовался тепловик.

— Я же говорил, только кровь одна по квартире…

— Я спрашиваю, нашли ли труп на берегу?

— А черт его знает…

Они выпили по второй.

— Повестка мне пришла из военкомата, — сообщил Мыкин. — Призывают на два месяца на границу.

— Мне тоже пришла.

— Тебе куда?

— На границу с Монголией, — ответил Митрохин.

— Мне тоже. Значит, опять вместе служить!

Они выпили по третьей.

— С повинной надо идти! — с обреченностью в голосе сообщил Митрохин.

— Тебе на всю катушку и влепят! Ты ледорубом татарина прикончил!

— А ты ему ногу отрубил!

— Трешку дадут, за непреднамеренное соучастие!

— Правду надо сказать! — в горячности заговорил Митрохин. — Что рыбу ловили, а поймали Ильясова, вот в темноте и не разобрали! Мол, человек купался ночью, а мы его сетью случайно!

— Так до конца дней в психушке проведешь! С Наполеонами!

Они выпили по четвертой.

— А ты чего предлагаешь? — в вопросе Митрохина послышалось явное раздражение, перемешанное с агрессией.

— Переждать. С повинной всегда успеем!

— Значит, не хочешь идти? — заводился хозяин квартиры.

— Я не повторяю по два раза! — принял Мыкин агрессию.

— Значит, трешку за непреднамеренное?!. — Митрохин поднялся со стула. — Ах ты сука! Да я ментам скажу, что это ты татарина ледорубом по голове!..

Не вставая со стула, Мыкин выбросил вперед ногу и мыском ботинка вдарил хозяина квартиры под коленную чашечку.

— А-а-а! — заорал Митрохин, сложившись вдвое.

— Козел!.. Му…

Не успел тепловик закончить следующее ругательство, как получил бутылкой в самое лицо. Хрустнуло в челюсти, потекла по лицу кровь, смешиваясь с вонючей водкой, а Митрохин вскочил на одной ноге и добавил Мыкину кулаком в ухо, отчего тот решил сразу, что оглох. Еще тепловик подумал, что его убивают, а потому собрался с силами, выбросил вперед руку с раздвинутыми пальцами и, засунув средний и указательный в ноздри противника, стал выкручивать их с остервенением.

— У-у-у! — завыл Митрохин от ошеломительной боли и попытался было ухватить Мыкина между ног, но междуножье ускользало и лишь брючная материя елозила в пальцах.

Вероятно, тепловик так бы и разорвал Митрохину ноздри, если бы не девичий вопль, заставивший зазвенеть в буфете хрусталь.

Драка тотчас развалилась, и противники отшатнулись по углам, тяжело дыша и размазывая по злым лицам кровавую юшку.

— Во, старые идиоты! — покачала головой Елизавета и уставила руки в боки.

— Не сдох ваш татарин! Не добили вы его!

— Откуда знаешь? — встрепенулся Митрохин, тогда как Мыкин лишь настороженно прислушался.

— Видела я вашего Ильясова. Он в тот день, когда вы эхолот испытывали, приполз домой голый. И без ноги, кажется! Кровищи море было!

— Вот как! — протянул тепловик и вытащил из нижней челюсти выбитый зуб.

— И тебя, папочка, видела, как ты кровь в лифте затирал!

— Шпионишь?!.

Митрохин хотел произнести это слово со злостью, но Елизавета принесла в дом хорошую весть и потому слово прозвучало довольно мирно.

— Случайно увидела.

— Вот так! — весело констатировал отец Елизаветы. — Никого я ледорубом не убивал! А ногу нашему татарину кто-то отрубил! И мы знаем, кто это!

— Ты у меня, сука, от холода зимой подохнешь! Я тебе батареи поотключаю в связи с их аварийным состоянием!

— Ишь, напугал! — расхохотался Митрохин. — Ты у меня сядешь завтра! Сегодня же к участковому пойду!

— Стучать нехорошо, — заметила Елизавета, рассматривая себя в зеркало. — Всю квартиру кровищей замазали!

Мыкин знал, что делать. Но, конечно, он об этом не сказал вслух, а лишь улыбнулся и направился к выходу, утерев кровь рукавом.

— Доброго здоровья! — пожелал тепловик на прощание и улыбнулся так, что даже Елизавету передернуло.

— И зачем ты, пап, с ним дружишь?

— А ты не лезь, куда тебя не просят! — заорал Митрохин с такой силой, что тут же застучали в стену соседи, а Елизавета от неожиданности смазала помаду на губах.

Илья недолго пролежал под снегом. Что-то разбудило его и заставило выбраться из своей берлоги на холод. Еще только-только светало в природе, которая не сулила сегодня встречу с солнцем, послав на землю серые, клубящиеся стужей облака: они стелились ближе к земле и предвещали приход студеной русской зимы.

Илье пришлось некоторое время потратить на то, чтобы терпеливо выкусить из перьев кусочки льда, и потом он вновь взлетел над городом, выпуская из клюва струйки пара, совсем как человек.

Он летел к карьеру, под тонким льдом которого, в озере, зрело его потомство. Он знал наверное, что сегодня произойдут роды и он станет отцом. Таковая уверенность пришла из-под самого сердца, и Илья подумал, что душа очень маленькая, если она от человека неизменная переходит в птичью грудь. Превратись я в муху какую-нибудь — и тогда бы душа присутствовала, размышлял он.

Татарин прилетел к карьеру, когда утро только высветило ледяную кромку. Было пустынно и тихо. Он парил над озером, закладывая широкие круги, а потом увидел на берегу, между тонкими голыми деревцами, что-то розовое, спустившись к земле, обнаружил замороженный кусочек человеческой плоти и сразу же понял, что от этой потери кричал вчерашний водолаз, от этого пускал изо рта струйки крови.

Почти тотчас он углядел милиционера с жирными ляжками, который производил давеча осмотр его квартиры, а сейчас спешил к водоему, а потому Илья, подхватив розовый ошметок, взлетел и с высоты сбросил кусочек языка вниз, на лед, чтобы розовый сразу стал виден на белом.

И действительно, милиционер обнаружил цветное пятнышко сразу и немедленно и устремился по шаткому льду к нему навстречу, приговаривая: «Как обрадуется Карапетян!»

Он схватил язык и почти побежал в обратную сторону, а когда достиг берега, за какой-то метр до него, лед подломился под его сапогами. Милиционер черпанул ими стужи, но не обращая внимания на ожог, побежал куда-то своей дорогой.

Синичкин, сам того не подозревая, открыл выход. Он был послан для этого свыше и справился с задачей превосходно.

Илья нутром почувствовал, что началось. Подо льдом произошло какое-то движение, ледяная корка словно волной прокатилась до самого берега, и из полыньи, из ледяного влагалища на землю стали выбираться новорожденные.

Прыснуло на розовые тельца солнечным светом, который по случаю родин прорвался сквозь тучи и благословил лучом свершившееся.

— Ах, это мои дети! — закричал из-под небес Илья. — Ты видишь, Айза, это наши с тобой мальчики и девочки!..

Еще он приметил скуластые личики своего потомства и чуть раскосые глаза, и гордость возникла в птице, что такой сильный ген татарский.

От его крика на свалке проснулись вороны. Парочка из них взлетела, дабы рассмотреть, откуда исходит громкое курлыканье, и, пораженная увиденным, закаркала во все горло, призывая остальное сообщество подняться с насиженных мест в воздух.

Они поднялись всем дьявольским сонмом, сразу заслонив солнечный луч благословения.

В их хищных клювах вырабатывалась слюна, которая необходима для переваривания пищи.

Они рванули на живое мясо, пышущее теплом, и организовали пиршество, которого еще не знала история. Кровь перемешалась с младенческой мочой, и только один Илья боролся за жизнь своего потомства, сталкиваясь в воздухе грудь о грудь с большими черными птицами. Он был словно камень, а грудь его была выплавлена будто из металла, и потому черные вороны от столкновения с железной птицей теряли сознание и падали на землю замертво.

Но он был один, и как бы ни был могуч его отцовский инстинкт, сколько бы хищниц он ни убил, сила была на стороне большинства, и через несколько времени все было кончено.

Кровь его детей, объединившись в один ручей, пробивший в снегу русло, стекала обратно в озеро, обратно в полынью, сделанную Синичкиным, и разбудила своим сладким запахом всех бычков, которые зашевелили ртами, втягивая в себя живительную плазму.

А он все метался в небесах и курлыкал к Богу что-то нечленораздельное; затем стал взлетать все выше и выше, чтобы схватить Аллаха за бороду, но кислород внезапно кончился, а мороз перехватил горло бетоном, крылья сложились, и Илья полетел к земле, засвистев стрелой…

Он ударился о твердую почву головой и умер.

Окажись в это время на берегу случайный прохожий, он стал бы свидетелем поистине странной и фантастиче-ской картины. Потрепанный трупик птицы постепенно превращался в человеческое тело…

Тело было совершенно обнажено, с оторванной стопой ноги, с перетянутой ниткой культей, почерневшей на конце; со следами ужасных побоев на старческом теле и светящимся золотым зубом в оскаленном рту.

Через некоторое время тело поднялось из снега и жутким привидением, припадая на обрубок, устремилось к многоэтажкам, белеющим за деревьями.

Никто его не заметил. Илья, прикрывая интимные ме-ста ладонями, забрался в лифт, поднялся на свой этаж и увидел дверь квартиры опломбированной.

Он стоял перед синей печатью в полном недоумении, а в это время в дверной глазок его тощий зад наблюдала Елизавета, дочь Митрохина, собирающаяся выходить из дома, — ей пора было на занятия в техникум.

— Вот это да! — проговорила девушка. — Вернулся, значит, монгол.

Елизавета дождалась, пока Илья, набравшись смелости, сдернул печать и практически ввалился в свою квартиру. Лишь после этого она, коротко переговорив с отцом, отправилась на занятия…

Татарин лежал на своем диванчике и думал о смерти. Зачем он живет еще? Что удерживает его на земле?.. Годы прожиты многочисленные. И несчастий в этих годах заключено великое множество. А ведь человеку нужно и счастья толику. А было ли оно, это счастье?..

Уткнувшись носом в матрас, Илья ответил себе, что счастье было и у него. Было и в юношестве, и на закате дней. Только обрывалось оно трагедией всегда, тогда как у других просто и незаметно растворялось бесследно, оставляя, может быть, грусть одну.

Вероятно, я тот человек, решил Илья, который за других страдает. У меня много раз погибала женщина, которую я любил безмерно, вороны растерзали моих детей на моих же глазах, мне отрубили ногу, замучили мою привязанность — сомика… Да, уверился татарин, я страдаю за других. Но не я выбрал эти муки, кто-то распорядился за меня, не спрашивая, хочу ли я брать страдания других на себя и способен ли вынести их…

Эти вопросы он обдумывал долго, но никак не находил ответа ни на один из них.

Через некоторое время Илья заснул и снились ему корни деревьев, которые переплелись под черной землей, присосавшись друг к другу отростками. Сон не был страшным, но тем не менее татарин проснулся, сел на диванчике и долго-долго глубоко дышал. Потом он поднялся и поскакал на одной ноге в ванную, где включил свет, распугивая прыснувшими лучами больших коричневых тараканов, которые в мгновение ока исчезли во всяческих щелях, оставляя белый кафель в точечках своих мизерных испражнений.

В дверь зазвонили. Илья вздрогнул, неловко повернулся, здоровая нога скользнула, татарин попытался было удержать равновесие, но ослабленное тело уже раскачалось, и он с высоты своего роста упал затылком на край ванны, но не скончался, а весь скукожился в мгновение, потемнел и превратился в огромного, с ладонь величиной, черного таракана.

В дверь уже не звонили, а стучали.

— Открой, Ильясов! — услышал он голос соседа Митрохина. — Я знаю, что ты там!

Таракан зашевелил длиннющими усами и не торопясь ушел под ванну.

Барабанящий снаружи сосед совершенно вышел из себя, когда ему пришло в голову просто нажать дверную ручку, и обитая дерматином дверь запросто открылась.

Ведь это не я содрал пломбу, справедливо решил Митрохин и смело вошел в квартиру.

— Эй, Ильясов! Это сосед твой! Я знаю, что ты здесь! Елизавета тебя видела! Поговорим?..

Ответом ему была тишина, и квартирная пустота давила на уши. Лишь необычайно большой таракан наполовину вылез из-под ванны, пошевелил усами, а когда Митрохин попытался было ухлопать его подошвой ботинка, резво скрылся восвояси, разозлив соседа неудачей.

— Черт бы тебя подрал! — выругался Митрохин и подумал о своей дочери Елизавете, которая выдала на сей раз ему ложную информацию. А может, и в прошлом она не видела татарина живым, а привиделся он ей просто.

И тут Митрохин всерьез задумался о том, не попала ли его дочь под чужое тлетворное влияние и не травит ли она свой организм какой-нибудь ядреной химией, от которой ей мерещится всякое?..

Надо выбираться из квартиры, решил Митрохин, а то не дай Бог милиция нагрянет. Он толкнул дверь на лестничную площадку и тотчас почувствовал сильнейший удар в лицо. Вернее, кулак нападающего попал в самую переносицу, ломая ее сразу в двух местах и заставляя потерпевшего с трудом удерживать сознание. Слезы прыснули из глаз Митрохина на добрых два метра, но не успел он раскрыть глаз, чтобы рассмотреть нападающего, как получил удар под дых, отчего сложился пополам, рухнул и закашлял страшным голосом.

— Ну что, козел я? — издалека расслышал Митрохин голос Мыкина. — Козел, да?

Митрохин, конечно же, ожидал ответа Мыкина на свое давешнее выступление, но что отмщение произойдет столь скоро — такого предположить он не мог.

— Не убивай! — попросил Митрохин.

— Ты что там делал? — сквозь зубы поинтересовался тепловик и несильно ткнул мыском ботинка товарища в бок. — А?..

— Елизавета дура!

— Это я и сам знаю, — хихикнул Мыкин. — Каков папаша, такова и дочь!

— Выпить хочешь?

— Не виляй!

— Видать, ошиблась Елизавета, — приподнялся на локтях Митрохин. — Все-таки убили мы с тобой татарина!

— А как же тогда она его видела?

— Глюки это.

— С чего бы?

— Можно я встану?

Мыкин посторонился, и Митрохин, чуть слышно подвывая, поднялся на ноги, держа физиономию в руке.

— Ты мне нос сломал.

— Это еще не все, — успокоил тепловик. — Я тебе и шею сверну.

— Она, кажется, наркотики принимает! Я недавно у нее в сумочке таблетки нашел с птичками. Она сказала, что противозачаточные это таблетки! А зачем они ей, когда она девочка еще!.. А по телевизору сказали, что с птичками — наркотики! — Митрохин тяжело вздохнул. — Вот я и думаю, что привиделся ей татарин! Тем более, что менты бы его давно нашли. Как думаешь?

— Черт его знает! — пожал плечами тепловик. — Одно знаю — капнешь на меня в милиции несправедливость, кадык вырву!

— Да я не против тебя! — примирительно заговорил Митрохин. — Сам не знаю, что нашло на меня! Ты же друг мне. А чего между друзьями не бывает…

Митрохин протянул Мыкину руку:

— Дай руку, друг!

Тепловика от такой высокопарности закорежило, но все же он протянул товарищу ладонь.

— Я так считаю, — заявил Мыкин, — нужно с пристрастием допросить Елизавету. Если глюки виноваты в том, что она татарина видела, — это плохо!

— Чего уж хорошего, если у меня дочь наркоманка!

— Подожди! — шикнул тепловик. — А если в здравом сознании рассмотрела Ильясова, есть надежда! Живой он — и нам ничего не грозит! Если только за непреднамеренность какую-нибудь статью пожалуют.

— Мне нельзя сейчас садиться! — завертел головой Митрохин.

— А мне, значит, можно!

— Ладно-ладно, что делать нам?

— А то! Поедем сейчас в техникум к Елизавете и все выясним доподлинно!

— Девочка учится, чего ее отрывать!

— Нет, все-таки ты идиот! Хочешь в камеру?

— На девятом трамвае шесть остановок, — объяснил Митрохин. — До техникума.

Друзья добрались до места через полчаса. Там их долго не пускал вахтер, озабоченный побитыми физиономиями наших героев, но когда Мыкин пригрозил отключить тепло во всем техникуме, а в доказательство потряс неподдельным документом, страж проходной разблокировал турникет и пропустил граждан в лоно образования.

Подельщики изучали доску расписания длительное время, пока не пришли к выводу, что Елизавета сейчас обучается военному делу в спортивном зале.

— Левой, левой! — услышали они из-за двери.

Мыкин смело толканул дверь и с левой ноги вошел в спортивный зал.

По периметру зала вышагивало человек тридцать, с сонными выражениями лиц, и когда дверь открылась, они слаженно устремили на нее внимание, как будто генерал пришел.

Командовал студентами замшелый полковник. За-мшелым он был во всем, начиная от потертого кителя с умершими звездами на погонах и кончая тухлой физиономией, вся правая часть которой покрылась экземой.

— Стой, раз-два! — скомандовал полковник. — Рота — вольно!

Рота расслабилась, полковник подошел к пришедшим и поинтересовался целью их визита.

— Я — отец Елизаветы Митрохиной. Она срочно нужна мне по семейным обстоятельствам!

— Дело в том, — ответствовал полковник, — что девушка, сославшись на естественное недомогание, на занятиях не присутствует.

— А где она может быть? — спросил Мыкин.

— Поди, в туалете курит, — ответил полковник и отправился к своей роте.

— Курит, значит, — расстроился Митрохин. — Значит, и наркоту потребляет…

Друзья прошли по всем женским туалетам и только на пятом этаже обнаружили Елизавету Митрохину, которая вовсе не курила, а сидя на подоконнике, приводила с помощью косметики свое личико в порядок.

— Вы чего здесь? — воззрилась девушка на вошедших так, как будто это были звезды Голливуда.

— Поговорить надо, — отчеканил отец.

— Это о чем? — поинтересовалась Елизавета, сковыривая с лобика прыщик. — Дома, что ли, не можем?

— Наркоту принимаешь! — с места в карьер бросился Митрохин.

— Какую такую наркоту? — сделала Елизавета круглые глаза.

— Таблеточки с птичками!

— Это противозачаточные, пап. Я говорила уже тебе.

— А в программе «Здоровье» сказали, что это самый что ни на есть наркотик экстази!

— Прямо так и сказали? — переспросила Елизавета, и в ее девичьем голоске друзья услышали неприкрытую издевку.

Митрохин, не раздумывая, по-отцовски отвесил дочери сочную оплеуху, размазав только что наложенную косметику. Елизавета тотчас завыла:

— Чего вам от меня надо-о!.. Чего припе-ерлись!..

— Какого черта ты сказала утром, что Ильясова видела! — закричал Митрохин. — Никого там не было, в квартире!

— Бы-ыл, — выла девушка громко. — Я сама видела… И в прошлый раз он голый приполз! Чего вы мне не верите!

— Доказательства нужны! — вмешался Мыкин.

— А кто пломбу на квартире сорвал сегодня?

— А черт его знает! — пожал плечами Митрохин.

— Так я вам и говорю, идиоты! Ильясов это был! Голый, без одной ступни, с пробитой головой!..

Прозвенел звонок, и Елизавета, соскочив с подоконника, сказала, что ей надо идти, что она не потребляет наркотиков и что оба друга съехали крышами, припершись в техникум и набив ей физиономию.

— Вот пожалуюсь своему парню, — пригрозила девушка напоследок. — Он вам живо морды раскроит! Он мастер спорта по самбо!..

До дома друзья добирались пешком.

— Кончать его надо! — внезапно проговорил Мыкин.

— Кого? — встрепенулся Митрохин.

— Ильясова. Татарина.

— Зачем?

— Жить не дает спокойно!

— Ты же сам говорил — если жив, то ничего нам не грозит!

— Кончать надо! — повторил Мыкин мрачно и обреченно.

После этих слов Митрохин поразмышлял о том, что не грех кончить самого Мыкина — источник треволнений и смуты. Но тогда придется лишать жизни и татарина Ильясова, чтобы совсем не волноваться.

— Кончать так кончать! — согласился Митрохин. — По пиву?

Друзья остановились возле ларька, набрав по две кружки «Балтики» и с десяточек соленых бараночек.

— Засаду у Ильясова устроим, — сквозь икоту проговорил тепловик. — По очереди дежурить будем. Как-нибудь отловим и голову свернем.

Митрохин одним глотком опустошил кружку и спросил, каким способом убивать будут.

— А твоим ледорубом.

— Это чего ж моим? А чего не топориком по башке? Куда вернее!..

— Можно и топориком, — согласился Мыкин, посасывая бараночку. — Соль крупная! — неожиданно заорал он. — На соли, гады, экономите!

— Не балуй, не балуй! — донеслось из ларька. — Сейчас милицию вызову!

— Ты кому это сказал, морда?!

Мыкин побагровел. Ему необходимо было снять напряжение, скопившееся за последние дни, и он, наклонив голову, словно рогами вперед, двинулся на ларек, в котором восседала жирная туша продавца. Митрохин испытывал ту же потребность, а потому присоединился к другу, и плечо в плечо они дошли до торговой точки и засунули в окошко свои жадные руки, стараясь достать сальную рожу торгаша.

— Э-э-э! — донеслось из окошка. И не было в этом «э» никакого испуга, а лишь предупреждение одно.

— А ну, вылезай подобру-поздорову! — наседал Мыкин и задергал в исступлении за ручку дверь ларька.

— Хуже будет! — заорал Митрохин и шандарахнул в стену пяткой так, что в ней случился пролом.

Неожиданно дверь открылась и из нее появился продавец. Надо сказать, что он действительно обладал жирной физиономией, которая покоилась на короткой шее, а та в свою очередь вырастала из могучих плеч шестидесятого размера, они же были венцом могучего торса с большим, но твердым животом штангиста, а уж о ногах и руках говорить нечего — трехлетние деревья.

Продавец лениво сгреб в охапку бузотеров, обнял их, сразу обоих, и сжал так, что столкнувшись грудь о грудь, друзья почувствовали хруст своих костей и стремление пережатых внутренностей наверх, дабы найти себе выход изо рта.

Оба заскулили от боли, но мужества не теряли.

— Ты ж, сука, на соли воруешь! — выдавил Мыкин. — А баранки надо нежной солью…

— Чего еще? — поинтересовался ларечник.

— Соду в пиво сыпешь чрезмерно, — добавил Митрохин.

— Обнаглели вы, мужики! — беззлобно заключил продавец, и объятия его сделались крепче.

В эту самую минуту, когда стало совсем плохо и больно, Мыкин изловчился и обеими руками врезал торгашу кулаками по ушам, так что у того в одночасье лопнули барабанные перепонки. Смертельные объятия распались, и озверелые друзья, подпрыгнув с двух сторон, заехали кулаками по пивной роже, каждый по своей скуле, отчего рожа вытянулась огурцом, а глаза ее завращались пери-скопами.

Не ожидая, пока противник придет в себя, Мыкин пустил в ход колено, нащупав им мужское достоинство, не самое большое, но достаточное, чтобы выключить ларечника из сознания на полчаса.

Друзья еще долго пинали распростертую в снегу тушу, пока не услышали песню милицейской сирены, а потому ретировались с места ристалища живо, как подростки.

Прибывший милицейский патруль во главе с майором Погосяном застал следующую картину. В снегу, раскинув здоровенные ручищи в стороны полюсов, с сочащейся из ушей кровью, лежал обладатель мирового рекорда по толканию штанги от груди тяжеловес Зюзин, славная фамилия которого была записана самолично Жечкой Жечковым в Книгу рекордов Гиннесса.

— Не сила нужна! — сделал вывод майор для Зубова. — А умение и наглость!..

Когда друзья удалились от места происшествия на приличное расстояние и отдышались от продолжительного бега, у них вновь состоялся короткий разговор.

— Валим? — спросил Мыкин.

— Куда? — не понял Митрохин.

— Не куда, а кого! Ильясова.

После удачной драки в жилах Митрохина протекал сплошной адреналин, и он без колебаний ответил «да».

— Вот и хорошо. Засаду в квартире устроим.

— А если менты нагрянут?

— А чего им там делать? Они все что надо нарыли.

— А все-таки?

— Отвертишься как-нибудь! — подбодрил тепловик. — Скажешь, что тебе шум у соседа почудился, вот ты и проверить решил.

— Это что ж, я один в квартире сидеть буду? — возмутился Митрохин.

— По очереди, — успокоил Мыкин. — Ты днем преимущественно, я по ночам.

— Тогда ладно. Когда начинаем?

— Сегодня и начнем.

Друзья пожали на прощание друг другу руки, и каждый пошел своей дорогой.



4. РОДЫ | Последний сон разума | 6. РЕКОРД