home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



6. РЕКОРД

Участковый Пустырок Володя Синичкин примчался в госпиталь, держа в протянутой руке носовой платок с завернутым в нем кусочком карапетяновского языка.

Первым, кто ему встретился в коридоре, оказался и.о. главврача, который окинул несостоявшегося рекордсмена презрительным взглядом, а вслух спросил:

— Какими судьбами?

— Да вот, — радостно доложил Синичкин. — Язык карапетяновский отыскал.

— Кто такой — Карапетян? — поинтересовался быв-ший ассистент.

— А это лейтенант нашего отделения. Он вчера на дне озера язык себе откусил. Так я его нашел…

— Поздно, — покачал головой и.о.

— То есть как это поздно! — возмутился Володя. — Я по науке язык сохранил! Во льду держал!

— Все равно поздно. Рану ему обработали и зашили.

— Так расшейте! — обозлился Синичкин на такую бюрократию. — Ваше дело произвести все возможное, что зависит от врача! Вы с меня звездочку хотите снять, а я с вас за такое равнодушие к обычным офицерам погоны сниму!

Синичкин сам похолодел от слов, неожиданно из него выпрыгнувших. Но продолжал сохранять мужественное выражение лица и орлом смотрел на бывшего ассистента.

В свою очередь ассистент решил не рисковать, так как через три дня должно было прийти решение об утверждении его в качестве главного врача госпиталя, а потому он сказал, что сделает все возможное, взял из рук Синичкина платок с куском языка и скрылся в ординаторской.

Капитан постучался в закрытую перед ним дверь и попросился навестить Карапетяна в палате.

— Навещайте, — позволил и.о.

Через пять минут Володя сидел над постелью лейтенанта и восторженно сообщал, что не все в жизни сослуживца еще потеряно, что отыскался его армянский язык и сегодня же его пришьют на место.

В глазах Карапетяна просветлело, он приподнялся в кровати и приобнял Синичкина, отчего участковый едва не прослезился, но лишь хлюпнул от высоких чувств носом.

— Не стоит, не стоит! — приговаривал он. — Все мы в одной команде, помогать друг другу должны…

Неожиданно Карапетян схватил с тумбочки лист бумаги, карандаш и стал что-то шибко писать, пока на листочке хватило места. После этого он особенным взглядом посмотрел на Синичкина и сунул ему исписанную бумагу в руки.

— Здесь прочитать? — спросил Володя.

Карапетян кивнул головой.

В бумаге сообщалось то, что Синичкин уже читал в письме Погосяну. А в частности, лейтенант писал, что на него напали экзотические рыбы, что они сожрали его бакенбарды и откусили язык. Далее Карапетян сообщал, что обнаружил на дне озерном икряную кладку, икринки которой достигали теннисного мяча в диаметре, и на просвет в них обнаружились человеческие зародыши. Еще лейтенанту показалось, что икра готова вот-вот лопнуть, и именно в этот момент на него напали хищные рыбы.

Карапетян смотрел на Синичкина, и заключался в его глазах немой вопрос — веришь?

— Верю, — с твердостью в голосе ответил капитан.

В этот момент в палате появились санитары с коляской и забрали лейтенанта на операцию.

Синичкин помахал сослуживцу на прощание рукой, а сам задумался о карапетяновском сочинении.

Пойду еще раз схожу на карьер, решил Владимир.

Он поспешал на свою территорию, насколько позволяли ему жирные ляжки, впрочем, шел быстро и через полчаса был на месте. Часы показывали восемь тридцать утра. На берегу Синичкин увидел совершенно странную и ужасающую картину. Весь берег, вернее снег, покрывающий берег, был густо обагрен кровью. Вдобавок к этому Синичкин насчитал сотни мелких косточек с остатками красного, уже успевшего подмерзнуть мяса.

Ах! — стал клясть себя Синичкин. — Почему я не поверил Карапетяну! Правду писал увечный. За правду пострадал горемычный!

Подойдя поближе, он с содроганием сердца обнаружил, что останки принадлежат новорожденным младенцам и что убиты они были каких-то полтора часа назад, как раз тогда, когда он помчался доставлять в госпиталь язык.

— Да здесь целый родильный дом полег! — закричал капитан. — Господи, да что же это такое!

Он выхватил из кобуры пистолет и стал стрелять из него в воздух, пока не кончились патроны. Потом забегал среди останков и, глядя на обглоданные черепа новорожденных, прижав руки к сердцу, причитал:

— Ах вы детки мои милые!.. Котятки!..

Через минуту Синичкин разглядел фигуру прохожего, идущего как раз в сторону побоища.

— Не подходить сюда! — заорал он во все горло.

— А что случилось? — спросил прохожий издалека. — Я слышал выстрелы!

— Проходите стороной! Милиция! Дойдете до телефонного автомата, вызовите наряд! Понятно?..

— Понятно, — ответил любопытный, развернулся и побежал в сторону новостроек.

Участковый Синичкин заплакал. У него не было детей, и он тяжело воспринимал пейзаж с мертвыми новорожденными, клацая в бессилии зубами.

— Звери! Звери! — приговаривал Володя. — Какие звери!..

Через пятнадцать минут прибыл газик с майором Погосяном и прапорщиком Зубовым. Синичкин встречал их подальше от места побоища, желая подготовить их чувствительные души к кровавой картине.

— Чего стрелял? — спросил майор.

Лицо его было хмурым, он не выспался и зевал во все горло, показывая зубы с металлическими коронками. А Зубов то и дело косил на свои плечи, умиляясь звездочкам на новеньких погонах.

И где достал за ночь, подумал Синичкин.

— Так чего палил, спрашиваю?

— А я язык карапетяновский нашел! — сообщил участковый. — Снес в госпиталь, сейчас, наверное, пришивают!..

— Ай, молодца! — похвалил майор. — Из-за этого палил? Праздновал?

— Нет.

— Чего же?

— Тут дело такое… — все не решался объяснить Володя.

— Чего мнешься-то? — чуть грубовато поинтересовался Зубов.

Синичкин за хамоватый тон хотел его вздуть, но вспомнил, что тот теперь младший офицер, а потому спустил ему грубость.

— Кошмар здесь произошел.

— Какой?

Синичкин собрался с духом и сообщил:

— Сотню новорожденных здесь порешили!

— Чего? — грозно спросил майор.

— Чего? — с удивлением отнесся к сообщению Зубов.

— Тут, в метрах двухстах отсюда, детишек грудных поубивали, целую сотню!

Майор Погосян в этот же самый момент решил, что Синичкин тронулся умом, и обеспокоился уменьшением личного состава. Карапетян — немой, этот сошел с ума!

— Где, ты говоришь, младенцы?

Синичкин указал рукой в перчатке на самый берег, и даже издалека Погосяну показалось, что от снежка к небу поднимаются всполохи красноватого цвета, а потому он зашагал к указанному месту быстрым шагом, так что Зубов и капитан поспевали за ним с трудом.

Они достигли указанного Синичкиным места и побелели лицами. Такого зрелища милиционеры еще никогда не наблюдали в своей жизни, а оттого склонились в разные стороны и отдали сугробам свои завтраки.

Минут пятнадцать майор Погосян бродил вокруг младенческих останков, то и дело прикрывая рукой рот, чтобы не вскрикнуть.

— Да что же здесь, в конце концов, произошло?!! — не выдержал начальник.

— Может мне кто-нибудь объяснить?!!

— Детишек сотню побили! — пояснил Синичкин еще раз.

— Без тебя вижу! — заорал майор. — Кто?!! Откуда они взялись, эти детишки?!!

— Из озера, надо полагать!

— Ты что, окончательно сдурел?..

И Погосян и Зубов смотрели на Синичкина, как на окончательно выбывшего из их рядов товарища. В их взглядах уживались и раздражение, и жалость.

— Я не сдурел, — обиделся участковый. — Мне об этом Карапетян записку написал. Он сообщил, что на дне озерном обнаружил икру, в которой поспели человече-ские зародыши. Мол, что не икра это вовсе, а яйцеклетки женские. Может, опыт какой ученые проделывали?

— Точно! — Погосян хлопнул себя ладонью по лбу. — И мне Карапетян писал. Я думал, что бред это после шока! Ну дела…

Зубов вытащил из кармана горсть семечек и стал лузгать их, сплевывая кожуру здесь же, среди человеческих останков. Не успел он сгрызть третье семя, как майор подскочил к нему, в два коротких движения сорвал с него прапорские погоны и заорал:

— Сука! Падаль! Ограниченная свинья! Век тебе ходить в старшинах! Сдохнешь старшиной!

— За что?!! — не понял Зубов.

— За глумление, за черствость души, гадина ты этакая!

Майор ходил кругами и тяжело дышал.

— Чтоб я этих семечек больше не видел! А то заставлю с кожурой мешок сожрать! Понял?

— Понял, — понурил голову Зубов и подумал: отчего они, армяне, такие горячие?

— Кто детей убил? — вскинул руки Погосян.

— Я так думаю… — ответил Синичкин. — Я думаю, вороны это… Хотите посмотреть?

— А ну, пойдем!

Милиционеры взобрались на пригорок, под которым разгуливали тысячи черных птиц. Сейчас вороны чистили свои перья от кровавых брызг и зачищали об острые предметы клювы.

Майор Погосян достал из кобуры «Макарова» и снял его с предохранителя. Потом выразительно посмотрел на Зубова, заставив того перевести затвор «Калашникова». Синичкин вставил в свой «ТТ» новую обойму.

— За детей! — молвил Погосян. — Огонь!

Они стреляли, пока не кончились патроны.

Застигнутые врасплох вороны погибали на месте. Пули разрывали их сытые тела на части, и кровь брызгала в разные стороны. Птицы не каркали, а погибали молча, как будто знали, что смерть неминуема и нечего шум поднимать.

Офицеры еще долго жали на курки, даже тогда, когда кончились боеприпасы.

— Доставай лопаты из машины! — распорядился Погосян.

— Зачем? — удивился Зубов.

— Закапывать детишек будем. Ведь никто их не видел здесь? — оборотился командир к Синичкину.

— Думаю, что нет.

— Вот пусть ученые и отвечают за свои эксперименты! А мне на территории сотня новорожденных трупов никак не нужна!

— Да, — подтвердил Синичкин. — За такое по головке не погладят! За погибший детский сад самих за решетку упекут.

— Доставай лопаты! — рыкнул Погосян, и Зубов собакой бросился к газику, из которого выудил две лопаты и кирку.

— Всего две лопаты, — развел руками несостоявшийся прапорщик.

— Ты будешь рыть киркой! — скомандовал майор.

Милиционеры принялись вскапывать мерзлый грунт, то и дело оглядываясь, чтобы никто не застал их за этим по меньшей мере странным и ужасным занятием.

Погосян то и дело отворачивал лицо и срыгивал в снег какой-то зеленью — все запасы желудка были давно исчерпаны.

Ишь ты, дрянь какая из меня лезет, — думал майор, закапывая косточки поглубже. — Ишь какого цвета она!.. Может, с организмом у меня чего не в порядке?.. Болезнь какая?..

Синичкин копал с прилежанием. Рвота его не мучила, но когда он обнаружил припорошенную снежком крошечную детскую ручку с малюсенькими пальчиками, слезы хлынули из его глаз водопроводными струями и он заскулил еле слышно от больших нечеловеческих мук.

Зубов орудовал киркой от плеча. Старался работать на совесть, дабы произвести впечатление на начальника — зная добрый нрав майора, он рассчитывал уже к вечеру возобновиться в прапорщиках.

Через час братская могила была сооружена и милиционеры отдыхали здесь же, усевшись прямо в снег.

— Сгоняй, Зубов, в магазин, поллитру купи! Помянем детишек!..

Не заставляя майора повторять просьбу дважды, Зубов рысцой ускакал к новостройкам, а офицеры остались по-прежнему сидеть в снегу.

— У тебя есть еще патроны? — спросил Погосян.

— Еще обойма, — закивал Синичкин.

— Пойдем.

Майор встал и вновь обнажил свой «Макаров», засунув в него новую обойму. То же самое сделал и капитан Синичкин. Они вновь забрались на пригорок, под которым раскинулось вороное воронье море. Птиц было такое количество, как будто они с каждой минутой размножались в геометрической прогрессии. Расстрелянных видно не было. Вероятно, они стали пищей для своих собратьев.

— А как же с учетностью боевых припасов? — поинтересовался Синичкин

— На учебные стрельбы спишем! — отмахнулся Погосян.

— Идея хорошая!

— Их бы напалмом, как в Карабахе!

— Вы же там не были.

— Слышал.

Офицеры постояли несколько секунд в тишине, а потом, подняв прицельно пистолеты, вновь стали расстрельной командой, получая от дергающихся стволов удовлетворение, а от кровавого месива под пригорком удовольствие.

Вернулся Зубов. Он установил поллитровку в сугроб, вставил в «Калашников» новый рожок и присоединился к товарищам, поливая очередями дьявольское отродье.

Когда милиционеры отстрелялись, то сели пить водку. Разлили по пластмассовым стаканчикам. Зубов достал из-за пазухи промасленный сверток, в котором содержался квадратный кусочек сала, порезанный дольками.

— За убиенные невинные души! — произнес Погосян. На его глаза навернулись слезы, но он волевым порывом удержал их и выпил водку одним глотком. Взял кусочек сала и пососал его немного.

Зубов с Синичкиным тоже выпили и тоже закусили.

Вновь разлили, и вновь Погосян сказал тост:

— За их родителей!

— За ученых, — уточнил Зубов.

— Скотина ты все же! — почти беззлобно выругался майор, но про себя подумал, что армяшка прав, что у этих детишек нет родителей, которые бы могли пролить за их упокоенные души слезы, а потому в свою очередь уточнил:

— За тех, кто дал им жизнь!

— За Бога! — вырвалось у Синичкина, и он посмотрел на серое небо.

— Ага, — согласился Зубов и выпил.

— А теперь все в отделение. Только день рабочий начался, а вы уже нажрались!

— А можно я домой заскочу на минутку? — попросился Синичкин. — А то, когда карапетяновский язык нашел, провалился под лед. Воды холодной сапогами черпанул. А вы знаете, ноги у меня больные, боюсь, опять пухнуть начнут.

— Иди, — разрешил Погосян. — Час даю…

— А мне надо бензином заправиться! — объявил Зубов.

— Поезжай, я пешком доберусь.

Офицеры разошлись каждый своей дорогой, а Зубов уехал на газике заправляться бензином. Утро вступило на землю, и народ потянулся на работу.

Синичкин отправился домой, решив ни за что не рассказывать о случившемся Анне Карловне. Он с удовольствием замечтал о чашке кофе со сливками и сухарем с маковым зерном.

С выделившимся желудочным соком он поджидал лифт, пришел грузовой, и капитан вознесся на нем к пятому этажу, в котором проживал. На ходу он расстегнул шинель и расслабил галстучный узел.

Он звонил в дверь долго и уже было подумал, что су-пружница куда-то ушла по своим женским делам, и зашарил в кармане в поисках ключей, как дверь вдруг отворилась и на пороге явилась Анна Карловна — вся улыбающаяся, лучащаяся каким-то внутренним светом и одновременно прячущая от мужа свои большие глаза.

Что это с ней, с коровой? — удивился Синичкин. — Расплылась, как масло на солнце!

Но вслух ничего не сказал, отодвинул жену, снял шинель, повесил ее на вешалку и направился в кухню поджигать газ для кофе. Анна Карловна неотступно следовала за мужем и все более глупо улыбалась, словно умом тронулась.

И чего она меня не спрашивает, почему я внеурочно явился? Уж не сошла ли с ума в самом деле?.. — думал участковый.

Включив плиту и усевшись на табурет, Синичкин услышал, как в комнате мяукнуло.

— Чего это? — спросил он, поворотив ухом.

— Володечка… — пропела Анна Карловна.

— Кошку, что ли, притащила?

— Володечка…

После сегодняшних нечеловеческих переживаний участковому Пустырок очень хотелось сказать своей половине, что она полная дура, но он сдержался и отхлебнул горячего бразильского.

В комнате опять мяукнуло.

— Покажи кошку-то!

Анна Карловна после просьбы мужа словно книксен сделала, затем вновь выпрямилась, но улыбалась уже натужно.

— Ну!

Синичкина охватывало раздражение.

— Знаешь же, что не люблю кошек!

— Это не кошка, — наконец выдавила Анна Карловна.

— А что же?

Жена набрала полные легкие воздуха, но лишь пропищала в ответ:

— Ребеночек…

Капитан рассосал кусок макового сухаря.

— Чей? Куракиных из пятой? Нечего с их детьми сидеть!

— Не-а…

Анна Карловна кокетливо склонила голову на плечо, как будто ей было не сорок с лишним, а семнадцать, чем почти вывела мужа из себя.

— Этих, что ли… Как их… Ребенок-то?.. Фискиных?..

— Не-а…

— Так чей же?! — взорвался Синичкин и вскочил с табурета резко, отчего чашка с кофе опрокинулась прямо на форменные штаны, обжигая больные ляжки. — Черт бы вас всех драл! — заорал он. — Сумасшедший дом в собственной квартире!

Если бы Синичкина спросили, кого он имел в виду под словом «всех», он бы вряд ли ответил что-либо вразумительное. Сейчас милиционер был просто взбешен и сжимал руки в кулаки.

— Мой ребеночек, — проговорила Анна Карловна, по-прежнему глупо улыбаясь.

Синичкин так и застыл с открытым ртом.

— Мой! — подтвердила супруга. — Родной…

В течение нескольких секунд в голове капитана пронеслось множество логических построений, догадок и решений.

Володя Синичкин уверился, что его жена тронулась умом и что, конечно, он не сдаст ее в психиатрическую лечебницу, а будет ухаживать за Анной Карловной самостоятельно, памятуя о ее самоотверженности, когда он тяжко болел ногами, а она спасала его. Долг платежом красен!

— Я в своем уме, — произнесла немка, словно расслышав мысли мужа. — Хочешь посмотреть мальчика?

Синичкин знал, что больным на голову перечить нельзя, а потому покорно последовал за женой в комнату, где обнаружил на диване укутанного в плед младенца с широкими скулами и слегка узкоглазого. Мальчишка смотрел на милиционера черными глазами, следя за его передвижениями цепким взглядом.

— Семен, — произнесла Анна Карловна тихим голосом, уже не улыбаясь, с видом серьезным и ответственным.

Вот уже и имя мое запутала, — поморщился участковый.

— Владимиром меня зовут, — напомнил он.

— Деда твоего так звали — Семен, — почти пропела жена. — Героя войны. Так пусть и правнук его будет называться — Семен. Таким образом Семен Владимирович получается. Синичкин!..

Неожиданно ребеночек задергал ножками, распихал плед, обнажил свое мужское достоинство и пустил к потолку хрустальную струйку. Впрочем, запас жидкости в розовом тельце был короток и фонтанчик через пару секунд иссяк, но дело свое сделал.

Участковый Синичкин стоял посреди комнаты, а по щекам его стекала почему-то пахнущая женщиной моча.

Володя не знал, что ему предпринять, то ли засердиться люто, то ли пропустить это явление незамеченным. К тому же, утеревшись рукавом и взглянув на младенца сердито, он обнаружил мальчишку улыбающимся во весь рот и смотрящим определенно на него, в самые глаза.

— Ну, и где ты его взяла? — обратился он к жене с сострадательностью в голосе.

— Правда, хорошенький? — прижав пухлые ладошки к своим щекам, спросила Анна Карловна.

— Хорошенький, — согласился Синичкин и еще раз оглядел мальчишку, голого, сучащего мокрыми ногами, толстыми и похожими на круассаны. — Чей же?

— Володечка, — вдруг защебетала супруга. — Вышла я в магазин, чтобы на ужин купить всякую всячину, котлеты тебе изжарить хотела для доброго сна, пива иностранного купить, а потому встала раньше обычного. А тебя уже нет… Я вышла из подъезда, остановилась вдохнуть воздуха свежего, а передо мною снег нетронутый. Так и боюсь вступить на него, красоту такую нарушить… И тут слышу — «гу-гу», «гу-гу»! Ну, думаю, как и ты, кошка приблудная пищит. Оглядываюсь — нет никакой кошки, а лежит под крылечком младенчик мужеского пола и смотрит на меня черными глазенками. Лежит совсем голенький, снежком совсем припорошенный. Я тут же заплакала вся, так мне его жалко стало, ведь умрет маленький, закоченеет! Я спрыгнула сейчас же в снег и на руки его подняла, а он весь горячий, словно печка, и опять смотрит мне в самые глаза. Я пальто сняла, закутала его и домой побыстрее! Растерла водочкой и в плед укутала… Это нам Бог ребеночка послал!

— Подкидыш! — сделал вывод Синичкин. — Какая-то алкоголичка родила и выкинула на природу!

— Ну и что, что подкидыш! Нам все равно!

— Дело надо заводить! — сказал капитан и задумался. — Мамашу искать и к ответственности привлекать!

— Никакого дела! — вдруг жестко отрезала Анна Карловна. — Ребенок останется с нами!

— Ты что, не понимаешь, что этого нельзя сделать! Преступление это!

— А мне плевать! Это Бог послал нам ребенка! Мы его себе и оставим!

— Нет! — отчеканил участковый.

— Да, — тихо обронила жена. — Или уйду от тебя!

— Куда? — растерялся Володя.

— Уеду к матери. Ребенка хочу!

— Так я же не виноват, — с лаской в голосе заговорил Синичкин. — Я же со всею душой за детей, за мальчиков и девочек. Но не получается у тебя… Что-то такое в организме твоем не так!..

— Я много раз проверялась, — грустно улыбнулась жена. — И всякий раз мне говорили, что все в порядке, рожайте на здоровье!

— И что же ты не рожала? — с удивлением развел руками муж.

— А то, что в процессе зачатия и мужчина участвовать должен.

— Так мы же с тобой по два раза в день! Я тебе никогда по молодости не отказывал!

— Носила семя твое на проверку… Сказали, что нежизнеспособны твои… Эти…

Анна Карловна покрутила пальцем, как змейкой.

— Головастики твои, — сопроводила она голосом. — И вылечить нельзя!

Синичкин стоял, словно под дых ударенный. Не мог ни вдохнуть, ни выдохнуть. Все сперло у него в груди, а в голове закружилась, запуталась в кольцо фраза — не мужчина я, не мужчина!.. Но тут же у него промелькнула мысль, что жена нагло врет, обвиняя его в неспособно-сти, — ради того чтобы ребеночка оставить, бабы на все решатся! Вот и историю с его неспособностью на ходу сочинила!

Володя преобразился лицом, налил щеки гневом и прошипел:

— Врешь! Побью!

— Не пугай, у меня бумаги сохранились!

— Что за бумаги?

Он сжал кулаки и надвинулся на жену, с твердым намерением ударить ее в толстый живот.

— Спермограмма твоя!

Слово «спермограмма» вдруг отрезвило Синичкина и прервало наступление. Более того, это медицинское слово, связанное понятием только с мужским индивидуумом, опять жутко напугало его и капитан тотчас уразумел, что жена не врет, а говорит истинную правду, а значит, эти головастики у него и вправду мертвы.

Загугукал ребеночек, и Анна Карловна устремилась к нему:

— Он кушать хочет, маленький!

Мертвое семя у меня, повторял про себя Синичкин. Мертвое!

— А кто маленькому за кашкой сходит?

Володя скосил глаза на грудняка, и тот вновь улыбнулся ему всей мордашкой, отчего у Володи вдруг защемило сердце и подступил комок к горлу. Он внезапно осознал, сколько в нем нерастраченной любви скопилось, сколь сильна она, не траченная годами, и что если не начать отдавать ее, хоть по капле, то загнется он от тоски прежде-временно, сознавая свою никчемность, забродив жизненными соками, превращающимися на старости в уксус!.. И вскричал тогда милиционер:

— Я люблю тебя, Аня!

Он подбежал к жене, обнял ее за теплые плечи, прислонился губами к мягкому уху и зашептал:

— Мы вырастим его! Мы вырастим нашего мальчика очень хорошим и умным!

— Да-да! — жарко вторила Анна Карловна.

— Он вырастет в красивого юношу!..

— Да!..

— И у нас будут прекрасные внуки на старости лет.

— Да! — вскричала в экстазе жена и попыталась было, забыв обо всем, отдаться Синичкину здесь же, закинув ему за талию тяжелую ногу, но он отстранил ее властно и сказал:

— Нужно кормить ребенка!..

Участковый вышел в ближайший супермаркет и купил детского питания для самых маленьких. Всяких баночек и коробочек лежало в его сумке множество, опять же памперсы и присыпки, и Володя заторопился домой, дабы накормить сына и сделать его жизнь комфортной.

Сына? — переспросил он себя, оставляя на снегу следы сорокового размера. И решительно подтвердил: — Сына!

— Значит, Семен Владимирович? — спросил он у жены, разгрузив покупки.

— Ага, — кивнула она и улыбнулась.

Синичкин смотрел на свою половину и с удивлением обнаруживал в ней перемены. Лицо разгладилось, морщинки лучились только возле глаз, все ее движения были плавны, словно лебединые, она ухаживала за ребенком, как будто только этим всю жизнь и занималась. Ловко надела на него памперс, ловко соорудила в бутылочке материнское молоко и сунула соску в алые губки.

— Синичкин?

— Синичкин.

— Ну, пойду я. На службу.

— Ага.

Анна Карловна даже не обернулась в его сторону, вся ребенком была поглощена. А обычно провожала его до самых дверей, шарф поправляла и проверяла блеск форменных сапог.

Синичкин решил не обижаться, так как стал отцом. Он вышел из подъезда и направился в отделение, отмечая, что побаливают ляжки. Должно быть, к перемене погоды. Надо попросить жену смазать их бабкиной мазью.

На работе участкового ждал сюрприз. В кругу сослуживцев в больничном обмундировании сидел лейтенант Карапетян и хлопал черными глазами.

— Сбежал? — вскричал Синичкин.

— Сбежал, урод! — подтвердил Погосян.

— А как же язык?

Карапетян открыл рот, и из него вывалилось что-то длинное, синее, с багровыми пятнами.

— Иу-аыыаеио, — провыл он.

— Пришили, — прокомментировал Зубов, лузгая семечками на пол.

— А что сбежал? — спросил Синичкин.

— Посленаркозовая тряска! — пояснил майор. — Это когда человек после наркоза себя не осознает и торопится куда-то идти. Тут сестры не уследили! Бумагу накатаем на госпиталь! Все карьеристами стали!

— Уаиииуы, — подтвердил Карапетян, быстро задышал и опять высунул язык, словно собака.

— Вези его, Зубов, обратно в госпиталь! — распорядился Погосян. — И наори там на всех!

— В таких погонах? Плевать там на старшину хотели!

— Фиг с тобой! — сжалился майор. — Надевай прапорщика!

— Есть! — вытянулся Зубов.

Обладатель русской жены подхватил лейтенанта под мышки и потащил на выход. Тот не сопротивлялся, лишь постанывал.

— Наркоз отходит, — пояснил командир.

— А мы ребеночка из детдома взяли, — зачем-то сказал Синичкин.

— Да что ты! — обрадовался Погосян. — Поздравляю! Ай, молодца!

— Маленький такой!..

Володя раздвинул руки на расстояние полуметра.

— Вот такой!

— Ай, богатырь! — прицокнул армянин. — Мальчик?

— Так точно.

— Имя дали?

— В честь деда моего. Семеном назвали.

— Это хорошо, что в честь деда! Наши предки живут в наших потомках!

Погосян сказал это и вдруг загрустил. Синичкин увидел его грусть сразу и спросил, про что она.

— Сколько детишек сегодня поубивали! — прослезился майор. — Надо ворон этих выводить! Средство наверняка какое-нибудь существует!

И тут Володя Синичкин понял, откуда взялся его младенец. Как будто пронзило его! Мальчишка — из тех, кого сегодня порвали на кусочки вороны. Каким-то неведомым чудом ему удалось спастись! Но каким образом он преодолел голым по снегу почти километр?! Ведь грудной мальчишка!

— Ультразвук на них воздействует! — продолжал майор, потирая волосатой рукой глаза. — Такие установки, сигналы испускают особые, которые человек не слышит, а всякая другая тварь с ума от них сходит!

Синичкин не отвечал командиру, а думал, что вот такой у него сынок появился, из икры выродившийся, учеными отложенной!

— Фу, гадость! — поморщился Володя, но тут вспомнил улыбающееся лицо мальчишки и решил, что это совсем не гадость.

— Согласен с тобой! — поддержал Погосян. — Всех бы этих тварей в костер, чтобы мясом их паленым надышаться!.. Ну да ладно, что с делом Ильясова?

Честно говоря, Синичкин совсем забыл об Ильясове, да и не хотелось ему вспоминать о татарине вовсе, так как в жизни объявились новые подробности, вытесняющие рутинные дела.

— Я же говорил, что не следователь, — заныл капитан.

— А как же интуиция?

— Что-то замолчала… А может, Ильясов все симулировал? — предположил Володя. — Инсценировал все, а сам куда-нибудь скрылся?

— Куда? — поинтересовался Погосян.

— Может быть, действительно в Крым?

— Без уха и ноги, — съязвил начальник. — И зачем ему это? Квартиру бросать, любимую работу?

— Не следователь я, — повторил Синичкин.

— Опроси еще раз соседей! Я думаю, что преступление в квартире произошло, как-никак все стены в крови! Еще раз жилплощадь обследуй, может, чего найдешь!

Синичкин покивал головой, подумал о том, что ноги еще больше заболели, и посмотрел в глаза Погосяна с мольбой, мысленно прося, чтобы тот его отпустил домой.

— Знаешь что, — решил армянин. — Ступай-ка ты домой! Выглядишь плохо!.. Тем более что ребенка усыновил, жене надо помогать на первых порах!.. Иди…

Синичкин бы поцеловал Погосяна в самые губы за способность чувствовать ближнего, но вместо этого шепотом выразил признательность и через двадцать секунд отбыл из отделения, чтобы побыстрее прибыть домой…

Анна Карловна, жена Владимира Синичкина, вовсе не была немкой по происхождению. А была она самой что ни на есть русской женщиной в таком-то поколении, причем поколения все были сплошь военные и лишь отец ее, Карл Иванович, по фамилии Вилов, пошел по милицей-ской части и дослужился до генерала.

Надо отметить, что не один Синичкин считал семейство Виловых немцами. Такого мнения были и многие служащие Министерства внутренних дел. А все потому, что имя генерала было совершенно немецким.

Вначале из-за своего имени Карлу Вилову карьера давалась с трудом, он целых пять лет после училища ходил в младших лейтенантах, уверяя всех , что не немец, что фамилия у него русская! Все кивали в ответ, но предполагали, что именно фамилия и претерпела изменения и была какой-нибудь типа Виллер или Вильке.

А потом Карлу Вилову пришла в голову чудесная идея, и он на собрании объявил своего деда соратником Карла Либкнехта и самого Тельмана и сообщил, что именно в честь первого его и нарекли немецким именем. В конце речи он поднял кулак к небу и произнес: «Рот Фронт!»

Через месяц Карл Иванович Вилов стал капитаном.

На самом деле ничего этого не было. А имя «Карл» произошло в русской семье вот как.

Отец Карла Иван Вилов, полковник артиллерии, имел жену Клару Андреевну Синчикову, артистку цирка, впрочем, очень одаренную и очень красивую женщину. Выступала Клара на арене с оригинальным номером, который заключался в том, чтобы проговаривать очень быстро скороговорки. Она могла сказать их без запинки до тридцати штук кряду на пулеметной скорости. Успех был феноменальным, так как даже драматическим артистам такие фокусы не удавались. Так вот, Клара Андреевна в положенные сроки забеременела от своего полковника, который всю беременность поддразнивал ее одной скороговоркой, о которой не трудно догадаться:

— Карл у Клары украл кораллы, а Клара у Карла украла кларнет!

Кларе Андреевне это не очень нравилось, и она просила мужа перестать, но тот, словно заведенный, до десяти раз на дню твердил:

— Карл у Клары…

Жена пыталась отвечать той же монетой и перебивала:

— Прицел шестнадцать!..

Но Ивана Вилова это не задевало, и он, посмеиваясь, договаривал:

— А Клара у Карла…

В конце концов полковник Вилов уехал на далекие стрельбы, а Клара Андреевна как раз в это время и разрешилась от бремени славным мальчиком и записала в его метрику имя — Карл.

Отстреляв положенное, полковник вернулся домой и побил красавицу жену за своеволие. Но надо заметить, что с этого времени он забыл скороговорку про Клару и Карла и перестал посещать выступления жены в цирке.

Таким образом и пошла молва о том, что семья Виловых из немцев, и сколько Анна Карловна ни рассказывала Синичкину семейное предание, он не верил в него. А не верил из-за того, что был раздражен внезапной смертью генерала Вилова, так и не успевшего помочь зятю с карьерой…

— Сенечка! — пела Анна Карловна младенчику. — Сыночек!..

Она совала ему в ротик соску, а малыш выплевывал ее, не желая сосать вовсе.

— Что хочет мой славный сыночка? — интересовалась женщина.

Вслед за этим вопросом мальчишка открыл рот, и Анна Карловна разглядела в нем, огненно-красном, четыре зуба, белеющих драгоценным жемчугом, и вскрикнула от неожиданности.

— Да ему не менее, чем полгода!

Ребенок засмеялся, как будто подтверждая догадку приемной матери. При этом он потянул к ней ручки и ласково потрогал ее за шею.

От этих прикосновений женщине стало так хорошо, так тепло и счастливо, как прежде не было никогда.

— Может быть, ты, Сенечка, мяса хочешь? — неожиданно для себя спросила Анна Карловна.

К ее удивлению, ребенок кивнул головкой и засмеялся заливисто и заразительно…

Володя Синичкин, идя домой, решил, прежде чем вкушать семейные радости, все-таки позаниматься чуток делом Ильясова, а потому вошел в подъезд его дома и поднялся на двенадцатый этаж.

Прежде всего он осмотрел пломбу, наложенную на дверь ильясовской квартиры, и нашел ее сломанной.

Кто-то проникал несанкционированно в квартиру! — догадался капитан. — Кто-то что-то искал! Но кто и что? — вот вопрос.

Синичкин несколько подумал, не стал входить в квартиру пропавшего без вести, а позвонил в квартиру напротив. Под дверью зашебуршали, и Синичкин громко оповестил, что прибыл участковый и просит дверь открыть для разговора.

Дверь открыла молодая девица, дочь хозяина, и тут же проинформировала, что папки дома нет. А сквозь приоткрытую занавеску Синичкин разглядел мужское плечо и часть небритой щеки.

— Митрохин! — позвал он громко.

Плечо дернулось, щека спряталась.

— Ну выходи, выходи! — прикрикнул участковый. — А то я невесть что подумаю, почему ты от властей скрываешься!

Занавеска отдернулась, и из-за нее вышел мрачный Митрохин с физиономией, отливающей синевой.

Били его или дрался еще совсем недавно, — догадался Синичкин, а девушке сказал, что врать нехорошо, что до добра не доведет это!

— А вы не имеете права врываться в чужую квартиру! — с вызовом произнесла Елизавета. — Санкция есть?

— Подкованная девочка, — отреагировал участковый.

— А ну пошла в комнату! — рыкнул Митрохин и оборотил к пришедшему физиономию. — Чем обязан?

— Да вот, уточнить кое-что хочу, — ответил Владимир и сделал паузу.

В это затишье Елизавета, взметнув подбородком к небу, прошествовала в комнату, покачивая бедрами от одной стены до другой.

— Что же вам уточнить требуется?

— Зачем вы пломбу на двери Ильясова срывали?

— Я?!! Да зачем мне это нужно! Это ошибка какая-то!

Синичкин отчетливо видел, как испугался Митрохин, а потому вдогонку дожал его, пахнущего перегаром:

— А пальчики ваши на пломбе!

— Мои?

— Ваши.

— Да, да! Признаюсь! Показалось мне, что Ильясов вернулся как-то ночью, вот я и решил проверить! А пломбу не я срывал!

Митрохин задумался, и было отчетливо видно, как шевелятся его мозги под волосами.

— Как же вы тогда мои пальчики нашли?

Синичкин пристально смотрел на похмельного и вновь чувствовал себя следователем, обладающим неза-урядной интуицией.

— На понт взяли? — догадался наконец Митрохин.

— И что там было в квартире Ильясова? — не счел нужным отвечать участковый

— Да ничего, показалось мне! Таракан один прежирнющий ползал, да и только.

— Ну что ж, — подвел черту под разговором Синичкин. — Будете отвечать перед законом за срыв государственной пломбы! Годик-другой! В лучшем случае

— условно!

— Да за что же! — побелел Митрохин.

Синичкин развел руками.

— Закон такой. А теперь собирайтесь.

— Куда? — совсем потерялся отец Елизаветы.

— Куда-куда! В отделение для начала! Показания снимем, как вы убивали Ильясова!

— Не убивал я! Не убивал! — отчаянно завизжал Митрохин. — Это все Мыкин! Он его топором по ноге, а потом ледорубом голову попортил!

— Так-так-так! — проговорил Синичкин спокойно и сделал вид, что все это ему было давно известно. — Пойдемте-ка в квартиру убиенного и там все тщательно запишем!

Митрохин, сгорбленный, с руками, опущенными, как у гориллы, покорно проследовал за участковым в квартиру татарина, и там они устроились за столом, предварительно очистив его от крошек.

Еще на столе лежал атлас речных рыб, открытый на разделе «Сомы».

— Вот такую мы рыбу хотели поймать, — указал на страницу Митрохин

— Значит, Мыкин убил?

— Ага.

— Так и запишем.

Синичкин достал из кармана чистый лист бумаги и написал на нем: «Протокол допроса».

— С ваших слов получается, что Мыкин ударил ледорубом по голове Илью Ильясова?

— Именно так! — подтвердил Митрохин.

— Так и запишем. Сколько раз?

— Один.

— Уверены?

— Так точно. Но ударил сильно, так что в голове у него хрустнуло!

— А потом взял топор и ногу отрубил?

— Ага.

— Садист, что ли? Чего мертвому ноги рубить?

Митрохин пожал плечами, а Синичкин пытался отыскать несоответствия.

— А кто ухо отрезал Ильясову? — поинтересовался он.

— Ухо?.. — удивился допрашиваемый. — Какое ухо?

Капитан внимательно поглядел в лицо Митрохина и понял, что тот не врет и в действительности ничего об ухе не знает.

— Да поймите вы! — прижал к сердцу руки отец Елизаветы. — Мы рыбу ловили с помощью эхолота. Дикие деньжищи отдали за прибор. Мы же никак не думали, что этот Ильясов ночью, в холод купаться надумает! Мы на него сеть и накинули, думали — рыбина. Да и в темноте так показалось. Не человека убивали — рыбу!

— Бред какой-то! — занервничал Синичкин. — Как вы человека за рыбу?..

— Да он как будто из рыбы в человека превратился!

— А труп куда девали?

— Так на берегу и бросили.

— И куда он делся?

— А шут его знает!.. Может, волной в озеро снесло?..

— Может, — согласился участковый.

Он задумался и вспомнил, что ухо в спичечном коробке ему передал именно Мыкин. Стало быть, действительно, ухо было отчленено раньше и не ими.

Капитан вновь порадовался удачному логическому построению, перестал нервничать, а потому вольготнее откинулся на спинку стула и стал осматривать комнату Ильясова.

Совсем бедно жил человек, сделал он вывод.

Из-под старого растрескавшегося буфета на свет выбрался таракан, каких Синичкин в своей жизни еще не видел. Таракан был величиной с ладонь большой руки, шевелил усами и таращился на капитана.

— Ишь ты! — изумился милиционер. — Чудо природы!

Он не заметил, как Митрохин снял с ноги ботинок, как примерился и запустил в насекомое обувью. Впрочем, с похмелья он здорово промахнулся, метра на два в сторону, а таракан от греха подальше пополз обратно под буфет, переваливаясь на одну сторону, как будто прихрамывал.

— Поехали, — сказал Синичкин.

— Куда? — не понял Митрохин.

— Как куда? В отделение.

— Так я же все рассказал!

— Так ты и рассказал лет на пять! Так что давай зайди домой, возьми необходимое!

Синичкин поднялся со стула и почувствовал, как заныли ляжки.

— В тюрьме сидел?

— Упаси Господи! — перепугался Митрохин.

— На этот раз не упасет.

— Что это вы меня пугаете все время!

— Да нет, что ты! Это тебя в отделении пугать будут. А я только участковый. Ну иди, иди. Хотя постой, прежде бумагу подпиши.

Митрохин чиркнул под протоколом и, понурив голову, скрылся в своей квартире. Через несколько минут оттуда донесся многоголосый женский вой, а еще немного спустя появился сам хозяин квартиры с большой сумкой в руках, в сопровождении заламывающей руки жены и дочери, подвывавшей матери, впрочем, без особого энтузиазма.

— А ну, не выть! — скомандовал Синичкин.

Бабы смолкли, и под их ненавидящие взгляды капитан подтолкнул Митрохина в раскрывшийся лифт…

— А где машина? — спросил арестованный, когда они вышли из подъезда на мороз.

— Да зачем машина? Здесь ходьбы до отделения всего-то десять минут.

— Положено, — огрызнулся Митрохин.

— Не развалишься, ступай!

И они пошли. А через минуту Синичкин почувствовал, как в правой ляжке резануло ножом, так что он чуть не свалился подрезанным колосом в снег. Но удержался, хотя по лицу разлилась мертвенная бледность.

— Болеешь? — поинтересовался Митрохин.

— С чего ты взял? — крепился капитан.

— Да так, показалось.

— Иди, иди!..

Они прошли еще метров пятьсот, как у Синичкина резануло в левой ляжке, да с такой силой, что задергались щеки, словно через организм ток пропустили; участковый увидел серое небо, захотел в него взлететь, но рухнул без сознания в сугроб.

— Ишь ты! — проговорил Митрохин и огляделся.

Никого поблизости не было, а потому он резко нагнулся над телом капитана, расстегнул кобуру, вытащил из нее «ТТ» и сунул пистолет себе за пазуху. Перед тем как побежать, Митрохин ткнул Синичкина мыском ботинка в лицо, сплюнул и скрылся за большим блочным домом…

Пришел в себя участковый в знакомом госпитале МВД.

Он лежал в кровати, уже переодетый во все больничное, а потому пахнущее непривлекательно.

Вероятно, что-то с ногами у меня опять, подумал он и пошевелил ими для проверки. Конечности ощущались лишь ягодицами, а остальная длина оставалась бесчувственной.

Володя приподнял голову и осмотрелся. Его тело, как он и ожидал, лежало на трех кроватях, значит, ноги выросли чрезвычайно.

Что за чертовщина такая, — подумалось внутри…

Ах ты Господи, — вдруг вспомнил Володя. — А где арестованный мною Митрохин?..

Помимо Синичкина в палате лежал еще один человек, который, опершись о подоконник, читал газету про футбол. Его руки до локтей были разрисованы всякими русалками и прочими картинками.

— Мужчина! — позвал капитан, признавая в соседе коллегу, и, когда тот оторвался от газеты, спросил: — Вы давно здесь?

— Два дня, — ответил любитель футбола.

— А меня когда привезли?

— Сутки назад. Здоровы вы спать!

— Как спать! — возмутился Синичкин. — Бессознанным я провалялся!

— А главврач говорит, что напились и свалились на дороге. Табельное оружие потеряли. Еще он сказал, что уволят вас из органов. Нехорошо, позорите погоны!

— Ах ты Боже мой! — схватился за голову Синичкин. — Что за люди недоброжелательные вокруг! Вы кто по званию?

— У меня нет звания! — отозвался из-за газеты сосед.

— А как же вы здесь, в госпитале МВД?

— А по протекции. У вас здесь хорошо лечат, да и тихо. А мне покой нужен, после десяти лет лесоповала.

— Понятно, — промямлил Синичкин, но зеку объяснять, что с ним произошло, не стал.

— Да, вот что еще, — выглянул из-за газеты сосед. — У тебя, мужик, ночью ноги светятся. Дело, конечно, не мое, но такое ощущение, что ты фосфором обожрался! Мне вообще-то плевать, только вот спать мешает. Укрывайся, пожалуйста, лучше!

— Хорошо, — обреченно согласился Синичкин и решил, что к нему в палату нарочно подселили уголовника, чтобы он его ночью придушил. — Эй! — закричал он не-ожиданно и громко, отчего сосед прикрыл голову газетой. — Эй, есть кто-нибудь?!!

Через минуту в палату вошел бывший ассистент, а теперь главврач, в сопровождении рядовых ординаторов.

— Что кричим? — поинтересовался главврач, не вынимая рук из карманов.

— Это кто сказал, что я пьян был? — спросил Володя смело.

— Экспертиза установила.

— Да плевать я хотел на вашу экспертизу!

— Если докажут, что он продал пистолет, то трибунал, — повернулся главврач к коллегам. — А что докажут, я не сомневаюсь!

Ординаторы покивали в знак согласия.

— А будет шуметь, вы в него сульфазин в четыре точки. И не смотрите, что у него ляжки три метра в обхвате. И не таких видели!

И главврач устремил свое внимание в сторону окна.

— Как самочувствие, Гаврила Петрович?

— Неплохо, — отозвался зек, откладывая газету. — Только вот этот шухер поднимает!

— А вы, когда он шуметь начнет, нам сигнальчик. Договорились?

— Заметано.

Главврач презрительно посмотрел на лицо Синичкина с подбитым глазом и в компании коллег покинул палату.

— А ты, значит, ссученный? — мертвенным голосом сказал капитан.

— Сигнальчик подать? Я могу. Сульфу примешь в четыре точки!

— Ты меня, морда уголовная, пугать еще будешь! — обозлился милиционер. — Да я тебя в камеру, где ты запоешь петухом, гнида!

Зек улыбнулся и позвонил в звоночек, вмонтированный в стену.

На зов явились санитары и дежурный врач — женщина лет тридцати, в круглых очках от «Картье».

— Что случилось? — спросила она с улыбкой.

— Очень он меня мучает! — пожаловался Гаврила Петрович. — Сексуальными домогательствами мучает.

Врач понимающе кивнула и дала знак санитарам.

Здоровенные мужики, не перемолвившись ни единым словом, скинули с Синичкина одеяло, обнажив его огромные ноги.

— Переворачивайте! — скомандовала ординаторша, презрительно глянув на крошечные Володины гениталии.

Неизвестно, как в ее руках оказался шприц с чем-то желтым, но не успел Синичкин возразить, как его перевернули на живот, а игла клюнула сначала под лопатки, а потом в ягодицы поочередно.

— Переворачивайте обратно! Привяжите руки к кровати, а в рот кляп засуньте! — распорядилась докторша.

Через мгновение Синичкин лежал недвижимый с полотенцем во рту. По телу расходилась устрашающая боль.

— Отдыхайте спокойно, Гаврила Петрович! — улыбнулась врач на прощание.

Она ушла в сопровождении санитаров, а Синичкин застонал от жутких резей, корежащих его тело.

— Зря шумел, мужик! Тебя предупреждали по-порядочному!

Синичкин лишь промычал в ответ, а потом расстался с сознанием…

Очнулся Володя ночью. Пошевелил руками, находя их свободными. Изо рта не торчало несвежее полотенце, и дышалось хорошо. Тело, к радости участкового, не болело, а потому он подвигал спиной, почесываясь о матрас.

Мирно посапывал под открытым окном сосед-урка.

Привык, сволочь, к северу! Ишь, окно настежь распахнул. Это зимой-то!

В окно свежо и морозно дышала ночь. Огромный желтый месяц свисал мусульманином из-под небесного купола, заставляя Синичкина моргать. Володе почему-то захотелось заплакать. Но вовсе не от мучений, свалившихся на него внезапно, а от какого-то приподнятого чувства, захватившего душу целиком, до самых ее корешков.

Участковый сделал большой вдох всей грудью, и его тело, с огромными ногами, каждая по два центнера весом, потихонечку, словно наполняясь водородом, стало выскальзывать из-под одеяла, пока целиком не зависло над кроватью, совершенно нагое.

Я взлетел, — констатировал капитан милиции. — Я левитирую. А откуда я знаю такое слово — левитирую?..

Мысль Володина остановилась, все вопросы унялись, сложившись в правом полушарии до времени, и участковый Синичкин, словно дирижабль, выплыл в открытое окно навстречу пространству.

Его тело медленно вращалось вокруг собственной оси, как спутник, а потому он увидел в окне изумленную физиономию зека Гаврилы Петровича. От обалдения тот помахал уплывающему милиционеру рукой, а Володя, не помнящий зла, сказал про себя тихо: «Включить иллюминацию», — и тотчас засветился обеими ногами, словно лунным светом наполненный.

— Полный вперед! — шепотом проговорил Синичкин и поплыл над ночным городом.

Ах, как приятен ночной морозец, отмечал он. Как хорошо вот так вот плыть над городом и не быть никому и ничем обязанным. Вот прелесть невиданная этот полет!

Володя летел бесцельно, просто наслаждаясь своей легкостью, а потом он вспомнил о том, что отец, и заволновался по обязанности, впрочем, не слишком сильно, зная, что его Анна Карловна со всеми тяготами справится и вырастит ему хорошего сына.

Не успел он подумать о семействе, как вдруг узнал свое окно, на раму которого он в свое время собственноручно прибил термометр в виде птички колибри. Медленно вращаясь, Синичкин подплыл вплотную к окну и за-глянул в него — темное. Он рассмотрел спящую жену, а рядом с ней детскую кроватку.

Ай ты, как хорошо! — отметил про себя капитан. — Идиллия!..

Неожиданно в окне появилось лицо его сына. Оно вы-скочило так резко, что участковый перевернулся через голову, а потом засмотрелся на своего сына Семена Владимировича, улыбающегося, показывающего из-под алых губок беленькие зубки.

— А у мальчика уже волосики выросли, — отметил отец, помахал сыну на прощание, отлетел от дома в сторону и, подхваченный легким ветерком, полетел далее.

Он приплыл в центр города и в старом доме, в одиноко горящем окне, рассмотрел своего начальника майора Погосяна. Тот сидел за столом, уставленным бутылками из-под шампанского и остатками армянского ужина, в обществе какой-то женщины, которая была пьяна и одета в один бюстгальтер. Женщина, кривя ртом, то и дело засыпала, а Погосян дотягивался волосатой рукой до ее груди и будил зачем-то, хотя тоже был нетрезв очень и хотел заснуть.

— Здрасьте, товарищ майор! — поздоровался Володя через открытую форточку.

— А, это ты, Синичкин, — признал командир. — Летаешь?

— Летаю.

— А я, вот видишь, тут с женщиной!

— А я преступление раскрыл про убийство татарина.

— А мне докладывали, что ты напился и пистолет потерял!

— Врут, товарищ майор! Нападение на меня было. Я сознание потерял, а меня ограбил преступник. А главврач нашего госпиталя не любит меня, вот и сфальсифицировал экспертизу, что я пьян был. У меня же теперь ребеночек, а они меня с уголовником в одну палату сунули и сульфу колют. Это, надо вам сказать, очень больно!

— Непорядок! — мотнул головой Погосян. — Разберемся завтра же! Мы не позволим, чтобы нашего сотрудника третировали! Так что можешь лететь спокойно обратно в больницу, я сам лично тебя навещу!

— У нас там и Карапетян лежит! — вдруг вспомнил Синичкин.

— И его навестим…

Володя уже хотел было улетать, как майор Погосян поинтересовался, отчего у капитана ноги светятся.

— А я сам того не ведаю. Они отдельно от меня живут. И в них кто-то живет, зреет до срока!

— Понятно, — захлопал черными глазами командир и опять потянулся пальцами к груди клюющей носом бабы.

Володя развернулся и поплыл в обратную сторону. Он дышал морозом, но самому холодно не было, он даже, как пловец, зашевелил огромными ногами, а руки задвигались кролем.

— Легок на помине! — обрадовался Синичкин, увидев летящего навстречу лейтенанта Карапетяна. — Как дела?

Карапетян затормозил, открыл рот, и из него вывалился огромный лиловый язык.

С полметра, — подумал капитан. — Как у варана прямо.

— Говорить будешь! — подбодрил Володя. — Выглядишь хорошо! К Погосяну летишь?

Карапетян кивнул.

— Лучше его сейчас не трогать! С женщиной он. А завтра навестит нас! Полетели обратно!

Карапетян вновь кивнул, и они вдвоем, как добрые друзья, полетели восвояси.

Возле госпиталя они расцеловались, и каждый влетел в свое окно.

Синичкин отключил иллюминацию в ногах, вплыл под одеяло и заснул успокоенно.

Проснулся капитан оттого, что задыхался. Грязное полотенце глубоко влезло в горло, а привязанные к кровати руки не могли освободить рот и вдобавок затекли до синего цвета.

На кровати возле окна, освещенный утром, сидел по-турецки Гаврила Петрович и улыбался, глядя на мучения Синичкина.

— Ы-ы-ы! — промычал участковый от беспомощно-сти. — Ы! Ы! Ы!..

— Ну чего ты злишься? — поинтересовался зек. — Подумаешь, ночь с кляпом пролежал!.. Да, кстати, приснилось мне, что летаешь ты со своими свинячьими ногами. И как ты с такими ляжками жену приходуешь?.. Ведь не достать же?..

— Ы-ы-ы!..

— А ноги-то у тебя опять ночью светились. Главврач сказал, что, наверное, отрежут их тебе скоро! Такими ногами ты всю ментовскую позоришь!

Гаврила Петрович еще пуще заулыбался своей шутке и широко зевнул. Затем попытался было чихнуть, силился отчаянно, но из этого ничего не получилось, он лишь пошевелил носом с торчащими из него волосьями и по-чмокал языком.

— А ты говоришь, опетушить! Легко ли это?

Далее зек стал объяснять Синичкину, что петушение дело серьезное, что для такого предприятия нужно иметь определенную конструкцию зада, какая сложилась именно у Володи, и вполне вероятно, что он, Гаврила Петрович, воспользуется случаем и пронзит мента своим вооружением по причине длительного несоития с женщиной.

Участковый лежал прикованным и продолжал мычать в бессильной злобе.

— Пожалуй, начну, — объявил урка и стал стягивать пижамные брюки, демонстрируя свое вооружение, такое же разукрашенное всякими наколками, как и руки.

В тот самый момент, когда естество Гаврилы Петровича взводилось к действию, дверь палаты была вышиблена решительным плечом и внутрь ввалилось с десяток парней в бронежилетах и масках. В руках мальчики сжимали резиновые дубинки, а кое-кто и небольшие автоматы.

Один из маскирующихся, самый маленький, с круглым пузиком под жилетом, прыгнул через всю палату к Гавриле Петровичу и, взмахнув резиновой дубинкой, словно саблей, рубанул ею по органу, который уже был приведен в полную готовность.

— А-а-а-а! — заорал зек отчаянно. — Что делаете, падлы! На кого руку подняли!

Гаврила Петрович схватился за раненый пах и сковырнулся в постель, где продолжал корчиться в муках и шипеть ругательства в адрес напавших.

— А ну, заткнись! — вскричал маленький с пузиком, и Синичкин почувствовал в его голосе до боли знакомое и родное. — А то сейчас палкой все зубы выломаю, мурло поганое!

Зек насколько можно притих, а в палате появился встревоженный главврач и, сделав строгое лицо, почти властно прокричал:

— Что здесь происходит? Вы что, с ума сошли?! Да знаете ли, куда вы ворвались?!! Отвечать!

Майор Погосян, а именно его голос распознал Синичкин, стянул с лица маску и, приподняв верхнюю губу, обнажив металлические зубы, медленно двинулся на главврача:

— Ты, врачило гнилое, нашего парня мучаешь! Нашего смелого парня, который претерпел в схватке с преступником!

— Приказываю! — не пугался главврач. — Немедленно покинуть помещение военного госпиталя! Или…

— Что — «или»?..

Погосян придвинулся почти вплотную к бывшему ассистенту и дыхнул на него перегаром, густо перемешанным с чесноком:

— Ты, маленький, пугать свою задницу будешь! Ты кто такой?.. Ты хоть одну звезду на своих погонах вырасти, а потом на майора Погосяна пасть разевать будешь!

Армянин выудил из кармана бумагу и сунул ее в лицо врача.

— Вот постановление о вашем аресте! Ознакомьтесь!

Главврач взял бумажку в руки и прочитал вслух:

— Задержать на трое суток по подозрению в издевательствах над пациентами с помощью применения к ним химических средств воздействия, а также в укрывательстве во вверенном ему учреждении преступного элемента…

Бывший ассистент похлопал глазами и предупредил всех, что так просто это не сойдет им с рук, будут тяжелые последствия.

— Увести! — скомандовал Погосян и направился к кровати Синичкина. — И этого в наручники оденьте, — распорядился майор, проходя мимо скрюченного Гаврилы Петровича. — За попытку изнасилования! Петушок ты мой золотой!..

Они остались в палате одни — отвязанный от кровати Синичкин и его начальник Погосян.

— Ну как дела?

— Держусь, — с благодарностью в голосе ответил Володя. — Я преступление раскрыл. Ильясова убили Митрохин, сосед татарина, и некто Мыкин.

— А пистолет где?

— Митрохин, воспользовавшись недомоганием моим…

— Понятно…

— У меня, товарищ майор, в кителе протокол допроса сохранился, а в нем признание в совершенном убийстве!

— А китель где?

— Должно быть, в шкафу.

Майор икнул, встал с постели и направился к шкафу, в котором действительно обнаружил китель Синичкина, а в нагрудном кармане бумажку с признаниями Митрохина.

— Ай, молодца! — похвалил Погосян, зачитавшись. — Бог с ним, с пистолетом! Отыщем!.. Я вот что тебе еще сказать хотел… Ты это, про женщину у меня не говори никому… Ладно?

— Про какую женщину? — сделал недоуменное лицо Синичкин.

— Спасибо тебе, — захлюпал носом майор. — А то вокруг одни неприятности…

— Все наладится, — подбодрил Володя и погладил Погосяна по колену. — В жизни все так: сначала плохо, потом хорошо, а еще потом все перемешивается.

Погосян покивал головой, выражая полное согласие, затем засобирался навестить Карапетяна, но тут хлопнул себя по лбу:

— Совсем забыл! Я тут тебе приводом доставил этого, как его… Ну, представителя Книги этой, как ее?..

— Гиннесса?

— Во-во! Болгарина! Жечка Жечков его зовут. Ты тут с ним пока пообщайся, может, рекорд состоится?

После этих слов своего начальника Синичкин заволновался очень и попытался приподняться в кровати, но двухцентнеровые ноги не дали ему это сделать и он чуть было не пустил под себя нутряные газы от натуги, вспотел лбом и остался в прежнем положении.

— Ну будь молодца! — пожелал на прощание Погосян и отбыл с резиновой дубинкой в руках.

Через пару минут в палату юркнул хорьком мужчинка средних лет, с черными кудряшками на макушке, и с порога объявил, что он Жечка Жечков, представитель Книги рекордов Гиннесса.

— Знаю, знаю, — заволновался Володя.

За представителем в палату проникли мужчина с камерой на плече, оператор из Латвии по фамилии Каргинс, и женщина, вооруженная длинной палкой с микрофоном на конце.

— Показывайте, — скомандовал Жечка Жечков.

— Что, сейчас?

— А когда?

— Так я же без нижнего белья! — застеснялся участковый.

— Нам не премудрости ваши нужны, а ноги. Мы — Книга рекордов, а не видео «Пентхаус».

— Стесняюсь я…

— Мы что, канителиться с вами будем? — разозлился болгарин и затряс кудряшками. — У нас еще три заявки на сегодня. Ребенок новорожденный весом в семь килограмм, пять тысяч отжиманий и женская грудь тридцатого размера! А вы ноженьки свои показывать стесняетесь… А ну, открывайтесь!

Синичкин зажмурил глаза, собрался с духом и стянул с себя одеяло. От смущения он боялся даже дышать, вспотел теперь всем телом, но тут услышал, как затрещала камера, как раздались изумленные возгласы и по-болгарски с темпераментом заговорила женщина-звукооператор. Затем Володя ощутил, как под его ноги просовывают что-то холодное, набрался смелости, открыл глаза щелочками и стал наблюдать за процессом измерений, которые проводил сам Жечка Жечков русским сантиметром. После очередного замера он поворачивался на камеру и сообщал:

— Ляжки — три метра двенадцать сантиметров в обхвате! Икры — метр ноль семь! Щиколотки — пятьдесят! Половой орган — два…

Володя открыл глаза настолько, насколько было можно, и грозно заговорил:

— Вот этого не надо!

— Чего этого? — удивился болгарин.

— Про половой орган!

— Знаменитым стать хотите?

И тут что-то произошло. Володя Синичкин неожиданно ощутил в ногах такую боль, какая еще ни разу не приходила к нему за всю жизнь. Все внутренности обдало словно расплавленным свинцом, который заставил жирные ляжки конвульсивно затрястись, отбрасывая от себя болгарина, который закричал: «Снимайте, снимайте все!» Камера стрекотала, а женщина-звукооператор подносила микрофон к губам участкового, записывая все стоны российского милиционера. Неожиданно ноги Володи засветились внутренним огнем, отчего Жечка Жечков и вовсе пришел в творческий экстаз, затем конечности покрылись изморозью, и Володя Синичкин пронзительно закричал:

— Петровна! Петровна!

В его крике было столько отчаяния, столько призыва, что в груди у оператора похолодело, хоть он не очень хорошо понимал по-русски.

Что-то надорвалось в правой ноге Володи, замерцал свет в палате, какая-то тварь выползла из образовавшейся в ляжке прорехи, зажужжала и улетела куда-то.

— Прости меня, Петровна! Прости меня, нянечка дорогая! — кричал Володя, проливая из глаз ручьи слез. — Милая моя!..

А между тем нянечка Петровна лежала у себя дома на столе со свечкой в руках и на ее восковом лице утвердилось умиротворение. В ее уши пели добрые песни юные ангелы, а пожилые готовили душу к путешествию на небеса, которые Петровна заслужила своим неистощимым милосердием ко всем больным и страждущим.

— Петровна-а-а! — в последний раз прокричал Синичкин и успокоился.

Его ноги перестали светиться так же внезапно, как и загорелись неоновым светом. Затем конечности на глазах стали сдуваться, словно проткнутые шарики, пока наконец не превратились в обычные ноги, слегка жирноватые… Володя спал…

— Снял? — шепотом поинтересовался представитель Книги у Каргинса.

Оператор кивнул.

— Дай-ка посмотреть! Это сенсация! Это невероятно!

— Да-да! — согласилась женщина-звукооператор, и лицо ее сияло в предвкушении славы.

Оператор включил перемотку кассеты, но уже через мгновение лицо его сначала побелело, потом посерело, а потом и вовсе стало черным.

— Что? — помертвел болгарин.

— Забыл, — ответил загробным голосом Каргинс.

— Что забыл?

— Кассету вставить…



5. ПТИЦЫ | Последний сон разума | 7. МИТЯ