home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



Международный язык – мечты и реальность

Даже овладев 2–3 языками, мы все равно не осваиваем и половины списка мировых языков. Более того, людей, достигших хотя бы этого, в сущности не так много. Отсюда возникает естественный вопрос: нельзя ли сократить список до одного языка – так, чтобы, основательно изучив его, применять во всех случаях, как таблицу умножения? Эта проблема назрела давно. Возьмем тот же письменный перевод. Интересная деталь – до 39 процентов всех книг в странах – членах ЮНЕСКО переводные! Это же сколько бумаги уходит, не говоря о силах!

Более того, общее число переводов на земном шаре каждый год увеличивается на 15–20 процентов. Во главе этого процесса идет Советский Союз, далее страны немецкого языка – ГДР и ФРГ, не отстают США, Испания, Япония, Франция.

Спору нет, рост информационных потоков – примета культуры развитых государств. Но ведь эти потоки уже не текут и даже не несутся, они просто обрушиваются на головы людей. Подсчитано, что химик, который знал бы весь «большой» набор из 3–4 десятков языков и читал без перерыва 24 часа в сутки, за год прочел бы едва 1/20 опубликованной по его специальности литературы. Это характерно для любой развитой отрасли.

В устном переводе – та же перегрузка. Возьмем для примера недавно учрежденный консультативный орган, так называемый «европейский парламент». Пока в нем было 6 членов-учредителей, говорящих на 4 языках, можно было обойтись 4 переводчиками – французским, немецким, итальянским и голландским. С принятием в его состав Великобритании, Дании и Греции сразу потребовалось еще 14 переводчиков, в силу того что число возможных сочетаний двух языков выросло с 12 до 42. Вступление же стран, говорящих по-испански и португальски, повысило количество таких комбинаций на несколько десятков – приглашать стали не меньше 30 переводчиков. Да, по-видимому, уже на этом этапе без какого-то международного средства общения не обойтись.

Проблему эту человечество осознало давно – можно считать, что вопрос был поставлен добрых 2 тысячи лет назад. После приложения изрядных усилий здесь наметилось два возможных пути. Первый из них проникнут верой в силу человеческого разума, в способность всех людей договориться об общем искусственном языке. В самом деле, почему бы тем же полиглотам не сесть за стол и не придумать такой язык? Ведь были же разработаны единые системы знаков дорожного движения, математических формул…

Рассуждая в таком духе, за решение проблемы брались многие. Первой серьезной попыткой можно считать проект древнеримского врача II века н.э. Клавдия Галена, который, кстати, заложил и основы фармакологии. С течением времени эта благородная мечта не угасла, напротив – чем более разобщенными казались люди, тем больше трудились над своими вариантами общего языка И. Ньютон и Р. Декарт, Т. Кампанелла и Ф. Бэкон. А в резолюции одного из конгрессов I Интернационала прямо записано: «Всеобщий язык… был бы всеобщим благом и весьма содействовал бы единению народов». Всего только за последние двести лет было выдвинуто около 600 искусственных языков!

Многим различаются эти проекты. Есть среди них чисто письменные – таков, к примеру, язык «абасама», обнародованный после 25-летних трудов индийцем Гопалакришной. Он сплошь цифровой, весь состоит из кодов. А есть и чисто устные языки – один из них придуман для Театрального центра при ЮНЕСКО режиссером П. Бруком. На него часто переходят актеры по ходу представления. Есть языки маленькие, например омо, созданный в начале века уральским художником В. Венгеровым. «Чарма эс люво Днипр» – так звучат на нем знаменитые гоголевские слова: «Чуден Днепр при тихой погоде…» (Это звучание очаровало земляков изобретателя, и вот уже в одном из свердловских клубов образовался кружок по изучению омо.) А есть и гиганты, сплотившие многие тысячи энтузиастов. Таков эсперанто – не зря он занял место в весьма престижном списке больших языков. С ним стоит познакомиться поближе.

Эсперанто – в переводе «надеющийся» – был придуман польским врачом-окулистом Л. Заменгофом в 1887 году. Этот безусловно талантливый человек отобрал из всех, особенно крупных европейских, языков наиболее распространенные корни, придал им музыкальное звучание и связал простейшей грамматикой, не знающей исключений, да еще и правописание приравнял к произношению. Получился кристально чистый язык, который осваивается за неделю и который готов решить любые проблемы перевода. Все это привлекло к нему массу энтузиастов, и одним из первых был, кстати, Л. Толстой. На язык были оперативно переведены сотни книг, некоторые страны ведут на нем и радиовещание. Сейчас ряды эсперантистов объединяют более 2 миллионов человек. Они отметили столетие своей речи на 72-м Международном конгрессе эсперанто, который приняла, конечно, Варшава. Заслуги этого языка в деле укрепления дружественных связей так существенны, что была даже подана заявка на награждение движения эсперантистов Нобелевской премией мира 1987 года.

И все же, несмотря на очевидные успехи языка, большинство международных организаций и информационных серийных изданий вовсе не торопятся на него переходить. Причины этого самые разные. Так, по подсчетам французского специалиста Ж. Ландэ, 83 процента слов эсперанто построены на корнях, близких к французским, 14 процентов – к немецким. По его мнению, славянские языки могут чувствовать себя недооцененными.

В какой мере это справедливо, автор не решается говорить, поскольку не является эсперантистом. Но есть же совершенно объективные факты. С 1979 года работает Советская ассоциация эсперанто, в отечественных издательствах выходят соответствующие книги и словари, живо проходят учебные встречи – к примеру, 22-й слет наших эсперантистов в Иванове. Они вовсе не чувствуют себя ущемленными. В самом деле, если даже подсчеты француза точны, язык вовсе не ограничивается словарем. Есть и грамматика – скажем, синтаксис, и здесь эсперанто очень обязан славянским языкам. А этого так просто, как слова, не подсчитаешь. И потом, если уж очень понадобилось бы, можно было бы разработать свой вариант эсперанто как сделал это венгерский энтузиаст З. Мадьяр, опубликовавший недавно результаты работы по упрощению эсперанто и очищению его от немецких корней, – язык назван им «романид».

И потом, всех запросов все равно не удовлетворить. Скажем, для вьетнамца эсперанто будет ничуть не легче какого-то европейского языка. Дело в другом: во-первых, для любого из его собеседников эсперанто – не родной язык, он тоже на него потратил силы; во-вторых, его надо выучить один раз и затем можно говорить с эсперантистом какой бы то ни было страны. А это – довольно весомые преимущества. Кроме того, на уровне современных научных представлений пока нельзя придумать язык, который был бы равно близок к любому наречию на земле. Но будь даже хотя бы 3–4 больших искусственных языка, приближенных каждый к одной из крупнейших языковых семей, это бы уже сильно упростило дело.

И в данном случае хорошая идея пришла в голову Ж. Ландэ. Он взял словарь восстановленного лингвистами языка, на котором говорили предки всех народов, принадлежавших к индоевропейской семье в III тысячелетии до н.э.: русских и индусов, англичан и испанцев и многих других. На этих-то самых древних и общих корнях и построен искусственный язык «уропи» (то есть «европейский»). Его главное преимущество, несомненно, в том, что в отборе слов исключен произвол – все они равно родные для говорящих на современных индоевропейских языках. И потом, изучая их, мы попутно продвигаемся к истокам, к речи предков…

Эта наивная, но в чем-то беспроигрышная идея, конечно, приходила людям в голову и раньше. Фантазер и, как мы помним, любитель полабского языка А. Шлейхер еще в прошлом веке написал басню на этом восстановленном им праязыке. Правильность и сама возможность такой реконструкции подвергнуты справедливой критике языковедов. Но сколько полиглотов нараспев повторяли полные смутного очарования строки на том, что Шлейхер считал языком, на котором говорили 4 тысячи лет назад: «Аквасас аа вавакант: крудхи аваи, кара агхнутаи видидвантсвас…» Только не предъявляйте особых требований ни к точности русской транскрипции, ни к переводу: «Кони сказали: послушай, овца, наше сердце печалится…»

Но, предположим, найдутся ученики, которые выучат новый искусственный язык, издатели, которые издадут на нем книги и журналы. Дело может пойти. И тогда новое наречие встретится с одной преградой, о которой вам наверняка не доводилось читать раньше.

По каким-то еще, скажем прямо, неясным, но могущественным законам язык не может существовать без сложностей и исключений, устаревших конструкций и пока полупереваренных нововведений. Видимо, это некие присущие всему живому принципы. Противодействовать им – все равно что пытаться проложить все сосуды в теле человека по линеечке или заставлять кошку ходить на задних лапах. Все, что нам кажется трудным, все, чему нужно долго учиться и чему так тяжело учить, все эти неудобные изгибы, непоследовательности, бесконечное разнообразие вариантов – все это и есть жизнь. И она выносит свой приговор любому придуманному языку. Пока он искусственный, то есть легкий, простой, разбирающийся, как игрушка из детского конструктора, – это не инструмент для выражения тонкой души человека. Когда же он становится теплым и родным, из всех углов вылезают самые диковинные штуки, и простоты как не бывало.

Что-то подобное происходит и с эсперанто. Как только его отпускают со вторых ролей и начинают писать на нем стихи или объясняться с девушками, возникают тысячи недомолвок и устойчивых выражений, вырастающих из родного языка того, кто говорит: русского, испанского, любого другого, – изменяется выговор – и преимущества искусственного языка тают на глазах.

Если заглянуть в историю, такое происходило не раз. Вот, скажем, латынь в средние века уж на что была международным языком, многие на ней говорили в быту. Французский язык – вообще ее прямой потомок, а в английском до сих пор 1/6 нормального текста составляют латинские слова. И тем не менее уже в XVI веке англичане и французы, говоря по-латыни, совершенно не понимали друг друга. Мешало все – от выговора до непривычного построения фраз. Тот же порочный круг характерен и для интерлингвы, на которой мы не будем специально останавливаться, и для любого другого международного, а тем более искусственного языка.

Сразу оговоримся: «порочный» совсем не значит «непреодолимый». Возьмем, например, проблему космического языка, приспособленного для общения между космонавтами, а если нужно – и для переговоров с жителями других планет. Проектов здесь сколько угодно. Кстати, было бы ошибкой думать, что все они современные. Еще Вольтер мечтал о межпланетном языке. В его сочинении «Микромегас» земляне уверенно объясняются с жителями Сатурна, хотя у первых 5 чувств, а у вторых 72. А К.Э. Циолковский предсказывал, что в будущем обитатели Солнечной системы разовьют вот такой способ общения: «На одной из видных частей тела, сквозь его прозрачную покрышку… играет ряд живых картин, следуя течению мыслей существа и точно их выражая; зависит это от прилива подкожных жидкостей разных цветов в чрезвычайно тонкие сосуды, которые и вырисовывают ряд быстро меняющихся и легко понятных картин». Как верно замечают современные исследователи, эта мечта об общении, минующем звуки, особенно трогательна для довольно одинокого и практически глухого человека.

А в наши дни мощные радиотелескопы направляют к скоплениям звезд, отстоящих от нас на тысячи световых лет, послания, написанные на вполне реальных космических языках. Как правило, они состоят из «слов», выражающих натуральный ряд чисел, атомные номера важнейших элементов таблицы Менделеева, структуру ДНК – носителя наследственности человека – и другие понятия, определяющие жизнь человеческого рода. Вот строчка одного из таких посланий:


Как стать полиглотом

 Оно было отправлено в 1974 году со станции Аресибо, адресовано скоплению из 300 тысяч звезд созвездия Геркулеса и дойдет до получателя через… 23 985 лет! Нет никакого сомнения, что такое «письмо» – триумф идеи искусственных языков. Но все же стоит отметить, что, когда участникам полета «Союз – Аполлон» нужно было обеспечить общение, снизив возможность сбоя до минимума, космонавты обратились к родным языкам – русскому и английскому…

Вот и мы вслед за ними обратимся ко второму пути построения международного языка. Это не искусственный, а естественный язык, только готовый к такой роли в силу своего авторитета. Попытки подобного решения предпринимались уже более 3 тысяч лет назад. Тогда роль посредника в отношениях между многими ближневосточными народами принял на себя аккадский язык – дальний предок арабского. Но, как и следовало ожидать, мысль о том, что мировое сообщество нуждается в мировом языке, до конца была продумана примерно на тысячу лет позже древними греками. В самом деле, кому, как не им, выпало решать эту задачу. Ведь на греческом языке объяснялись купцы в финикийских портах и легионеры на улицах гордого Рима, египетские ремесленники на знойном Ниле и предки славян у стен Ольвии… И сразу же возникли вопросы, на которые до сих пор не получено удовлетворительного ответа. Прежде всего, чтобы язык был хорошим посредником, кто-то должен сохранять его стройным и общепонятным, то есть нормировать. А кто будет этим заниматься?

Естественный ответ: тот, для кого этот язык родной. Но такое решение дает очевидные преимущества одному народу, предоставляет ему право проводить через язык – хотя бы через те новые слова, которые в него допускаются, – свое мировоззрение и образ жизни. Однако отнюдь не все хотят получать с языком-посредником такое дополнение. А если язык начнут нормировать и перекраивать в каждом крупном центре, то очень скоро у него появятся диалекты или, того и гляди, они превратятся в особые языки – и тогда прощай, единство. Подобные процессы наметились уже в греческом, однако, поскольку проблемы финикийских портов и египетских оазисов далеки от нас, обратимся к современной Европе. В последние века языки-посредники набирались отсюда – еще недавно это были французский с немецким, а сегодня на первый план выдвинулся английский, которым мы и займемся.

По целому ряду причин для многих стран этот язык оказался в настоящее время одним из наиболее приемлемых вариантов. На его поддержку не жалели сил и средств. Результаты не замедлили сказаться. Сейчас английский – первый язык для 345 миллионов человек и второй еще для 400 миллионов. Обучение английскому и в нашей стране поставлено на широкую ногу. Достаточно сказать, что не менее половины средних школ дают знания в этой области. А всего английский язык сейчас изучают в мире 120 миллионов человек, плюс 80 процентов всех компьютеров общаются с операторами по-английски.

Спору нет, цифры высокие, однако они не могут вывести английский за пределы порочного круга, объективно присущего любому международному языку. Возьмем для примера такую нацию, как французы. Хотя у них есть собственный высокоразвитый язык, 3/4 всех докладов на научно-технические конференции они представляют по-английски. В то же время подсчитано, что только 30 процентов ученых в мире понимают без труда даже письменный английский. А это значит, что добрая половина людей, которые и так дополнительно потрудились, чтобы перевести свой доклад на английский, все равно не смогут грамотно ответить на вопрос или принять живое участие в дискуссии. Это, конечно, непорядок, особенно если учесть, что речь идет о самой образованной части населения. Но в конце концов непонимание здесь не приносит больших осложнений: можно попросить товарищей перевести или разобраться потом по стенограмме. А в ответственных ситуациях?

Вот, скажем, морские перевозки. Объем их все время растет, а безопасность плавания пока оставляет желать лучшего. Когда Международная морская организация, работающая под эгидой ООН, стала интересоваться причинами кораблекрушений, выяснилось, что в большом количестве случаев происходили крушения судов, для экипажей которых родным языком был… английский. Дело в том, что на море этот язык традиционно используется для переговоров между судами либо с портовыми службами. Так вот, скажем, малаец, выучивший нужные здесь две сотни фраз, всегда поймет, к примеру, португальца. Ведь стандартных ситуаций, могущих привести к аварии в открытом море или при маневрах в порту, всего 36 – соответственно и слов нужно немного. А какой-нибудь английский боцман из Йоркшира, во-первых, говорит богатым языком, насыщенным жаргоном, словечками-паразитами, да еще с трудным для иностранца выговором. А во-вторых, он плохо себе представляет, что с другой стороны на переговорах по радио сидит человек, знающий всего 400 слов. Отсюда частое непонимание. Так функционирование языка как родного мешает его использованию в качестве международного.

Но предположим даже, что обучение языку-посреднику поставлено очень широко. Всегда ли это приносит желаемый результат? К сожалению, нет. В нем быстро появляются местные нововведения, превращающие его в особый язык. Классическим примером тому может служить язык пиджин-инглиш. Он возник из беспорядочной смеси английских корней с туземными наречиями Новой Гвинеи. После достижения ею независимости быстро пошел в гору, стал государственным языком, на котором ведется радиовещание и книгопечатание.

Похожий процесс идет на Филиппинах. Здесь периодика до такой степени наводнена английскими выражениями, что для ее понимания недостаточно ни местного тагальского, ни литературного английского. Филиппинские журналисты прозвали новое наречие «баклиш», от тагальского слова «бакла» – двуполый.

Такое явление беспокоит местную общественность, и в основном не потому, что некоторые функции национального языка перенимаются международным. Это – процесс объективный. Важнее другое: то, что смешанная двуязычная культура от народного мироощущения ушла, но к высокой культуре хотя бы на английском не пришла, а остановилась на полдороге, питаясь убогими видеофильмами, жаргоном диск-жокеев и книжками «про шпионов». Не случайно, когда общественность европейских стран заинтересовалась смешанными языками, растущими как грибы, выяснилось, что они характерны в основном для молодежи, не признающей ничего, кроме поп-культуры. Во Франции такой язык прозвали франглийским, в Дании – америдатским…

Эта медаль имеет и оборотную сторону. Молодежь, росшая в англоязычных странах в послевоенное время, когда популярность их языка в мире росла, привыкла, что родная речь придет на помощь в любом случае, и потеряла интерес к языкам вообще. Скажем, если в США традиционно языками владел каждый четвертый, то первая же серьезная проверка в конце 70-х годов установила, что едва 7 процентов выпускников вузов могут с грехом пополам даже со словарем разобраться в простенькой заметке на иностранном языке. Иными словами, ориентация на один-единственный язык повлекла к заметному падению уровня культуры не только за границей, но и у него дома. Когда же этот процесс стал прямо понижать прибыли американских предпринимателей, они его заметили и начали быстро поправлять положение. В общем, за первую половину 80-х годов удалось поднять число изучающих японский язык на 40 процентов, русский – на 27, китайский – на 16 процентов и так далее, но сам этот процесс означает, что идея одного международного языка переживает кризис.

Впрочем, читателю не следует думать, что здесь сплошные недостатки. Были найдены и перспективные решения, и что интересно: они оказались схожими. Помните наш пример с моряками? Выделив 36 типичных аварийных ситуаций, специалисты отобрали только те слова и выражения, которых тут совершенно достаточно, чтобы справиться с ними. В морской словарь вошли и английские, и всем известные слова из других языков. Этот язык – естественный в том смысле, что он не придуман, но он же – искусственный в том смысле, что англичанину его нужно вызубрить так же, как бразильцу. По схожему пути пошли и космонавты, участники советско-американского полета. Американцы изучили русский, особое внимание уделив профессиональному языку авиации и космонавтики, а наши пилоты сделали то же по-английски. Но для вящей надежности каждый говорил на чужом языке – ведь как бы ни коверкал иностранец наш язык, мы всегда поймем главное, что он хочет сказать.

Не будем умножать число подобных примеров – их много. Лучше остановимся и подумаем. Сначала мы обсуждали, чем хорош искусственный международный язык, и пришли к выводу, что лучше все-таки естественный, то есть описали своего рода порочный круг. Теперь же, когда мы взялись за естественные языки, выясняется, что они могут нести международные функции, только если их нормализовать, ограничить, – другими словами, сделать их наполовину искусственными. Опять какой-то заколдованный круг! И если вы, уважаемый читатель, думаете, что это хитрый прием, который автор применил для захватывающего изложения, и что сейчас все разъяснится и будет найден правильный ответ, то это не так. По-видимому, живое человеческое общение поминутно создает бесконечное множество ситуаций, которые буквально разорвут тесно сшитую одежду одного-единственного, пусть самого хитро придуманного, языка. Наиболее правильный выход из положения – использовать целую палитру языков, промежуточных между искусственным и естественным в соответствии с запросами живой практики.

К примеру, так: на крайнем фланге будет стоять язык дорожных знаков. Он не нуждается ни в каких элементах естественного языка, придуман от начала до конца и поэтому всем понятен. Где-то рядом пойдет язык математических формул – искусственный текст, состоящий из знаков, создает строгость изложения, ну а постановку задачи и пояснения можно написать на любом естественном языке: финском ли, таджикском ли. Примерно в центре расположится морской язык, наполовину придуманный, наполовину естественный. И наконец, ближе к естественным стоят профессиональные языки, скажем, шоферов, официантов. Ведь у них искусственно придуманы и жестко закреплены только важнейшие термины, все остальное – как в разговорном языке.

Мы начали с того, как бы свести 6 тысяч языков к одному, и убедились, что это не получается. А коли так, раз невозможен международный язык, значит, каждому народу нужны полиглоты!


Как выбирать язык? | Как стать полиглотом | Глава вторая КРАТКАЯ ИСТОРИЯ ПОЛИГЛОТОВ