home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



16

В первый день лета прибыли послы от Акки, царя Киша, и потребовали, чтобы я платил дань.

Их было трое. Люди, приближенные его двора, которых я знал по своему пребыванию в Кише. Когда они прибыли, я сперва не понял цели их визита. Я тепло их встретил и дал пир в их честь. Мы сидели до глубокой ночи, разговаривая о былых временах, о пирах во дворце Акки, о войнах против эламитов, о превратностях судьбы. Я открыл для них вино из бочки Энки и забил трех волов с полей Энлиля. Расскажите мне, попросил я, как поживает величественный Акка, мой отец и благодетель? Они сказали мне, что Акка благополучен, что его великая любовь ко мне осталась неизменной, что он всякий раз, вознося молитвы, просит богов дать мне неиссякаемое благополучие. Я дал каждому из посланников избранную им наложницу и отдал им лучшие покои дворца. Только на следующий день они сказали мне, что привезли послание от царя Акки и поставили передо мной огромную табличку, запечатанную дорогой белой глиной с государственной печатью Киша. Табличка была передо мной, а они прятали от меня глаза, что показалось мне странным, но я не обратил на это внимания, особенно когда они сказали:

— Позволь нам уйти.

И я их отпустил.

Когда они ушли, я расколол белую глину, вытащил табличку и стал читать. Когда я прочитал ее, глаза мои полезли на лоб.

Начиналось письмо обычным образом, старинными формулами: Акка, сын Энмебарагеси, царь Киша, царь царей, господин Земли волею Энлиля и Ана, к своему любимому сыну Гильгамешу, сыну Лугальбанды, господину Куллаба, господину Энанны, властителю Урука волею Инанны и так далее и тому подобное. За этим следовали набожные пожелания мне доброго здоровья, процветания и прочего, а за ними сожаление, что за последнее время Акка не получал ни слова от своего возлюбленного сына Гильгамеша, никаких вестей о царстве, которое он, Акка, передал в руки своего возлюбленного сына. Это был первый намек на будущие грозы, напоминание, что он, Акка, помог мне стать царем Урука. Конечно, это было правдой, но с его стороны было не очень-то деликатно напоминать мне об этом. Он ведь не подобрал меня в сточной канаве и полной безвестности, чтобы возвысить меня до короны. Я был сыном царя и избранником богини.

Но я моментально понял, что ему было нужно. Намек на это содержался прямо в приветственной формуле: царь царей, господин Земли. Это был древний титул владык Киша, который формально никто никогда не опровергал. Но то, что Акка использовал его в письме сейчас, ясно показывало, что он смотрел на меня как на вассала. Да, действительно, я поклялся ему в верности в дни моей юности, когда пришел юным беглецом в его город.

Я стал читать дальше, чувствуя растущее беспокойство.

Далее перечислялось все, что можно считать данью.

Он в открытую не называл это так. Он говорил об этом как о «даре», «жертве», о «подарке» моей любви. Тем не менее, это была дань. Было перечислено сколько овец, коз, бочек масла, кувшинов меда, сколько гур финикового вина, ман серебра, сколько гу шерсти, сколько гин тонкого полотна, количество рабов-мужчин, женщин, и какого возраста. Требование было заключено в весьма учтивые и приятные слова, никакого намека на ультиматум в них не было. Казалось, он говорил, что ему нет никакой надобности прибегать к угрозам, поскольку эти дары и подношения самоочевидны. Дары сына благодетельному отцу, благодарного вассала безмятежному покровителю.

Я был ввергнут в смятение. Послание Акки не считалось с моим царским достоинством. Я присягнул ему на верность. Это так. Сетью Энлиля я поклялся ему в верности. И теперь я оказался пойман в эту сеть? Щеки мои пылали. Слезы ярости душили меня. Я многократно перечитывал его послание, и каждый раз слова оставались неизменными, и это были проклятые слова. Я должен был предвидеть это. Как не понял этого раньше! Акка пригрел меня, когда я был бездомным. Акка дал мне в своем городе высокое положение и привилегии. Акка заключил договор с Инанной, чтобы сделать меня царем. Теперь он предъявлял мне счет. Но как мог я заплатить назначенную им цену, и высоко держать голову перед царем Земли и народом Урука?

Когда стемнело, я пошел один к святилищу Лугальбанды, преклонил колена и прошептал:

— Отец, что же мне делать?

Дух божества вошел в меня и я услышал, как Лугальбанда сказал:

— Ты обязан любить и почитать Акку, и ничего более.

— Но моя клятва, отец! Моя клятва!

— В ней ничего не говорилось о дани. Если ты выплатишь ему дань, ты навеки продашь ему себя и свой город. Он испытывает тебя. Он хочет знать, владеет ли он тобой. Он владеет тобой?

— Никто не владеет мною, кроме богов.

— Значит, ты знаешь, что тебе делать, — сказал мне Лугальбанда.

Ночь я провел в молитвах богам, блуждая по городу от храма к храму. Единственная, к кому я не обратился за советом, была Инанна, хотя она и богиня города. Ибо, для того чтобы это сделать, мне пришлось бы все рассказать жрице Инанне, а я не хотел, чтобы он знала о моем позоре.

Утром, пока посланники Акки развлекались с женщинами и услаждали свой слух пением, я послал за членами совета старейшин, приказав им немедленно явиться во дворце. В ярости и тревоге я шагал перед ними взад-вперед, на шее у меня вздулись жилы, а на лбу выступил пот. Потом я заставил себя успокоиться и заговорил.

Я сказал:

— От нас требуют, чтобы мы подчинились царскому дому Киша. От нас требуют платить дань.

Они забормотали что-то, эти старики. Я поднял табличку Акки, негодующе потряс ею и вслух прочел список требований. Закончив читать, я оглядел покои и увидел их лица: побледневшие, осунувшиеся, полные страха.

— Разве мы можем это выполнить? — спросил я. — Разве мы вассалы? Разве мы рабы?

— Киш велик, — сказал землевладелец Энлиль-эннам.

— Царь Киша — владыка владык Земли, — сказал старый Али-эллати, из древнего благородного рода.

— Не так уж эта дань и велика, — мягко сказал богатый Лу-Мешлам.

Они закачали головами, начали шептаться и переговариваться, и я понял, что они против моего отпора Кишу.

— Мы же свободный город! — вскричал я. — Что же нам, покориться?

— Нам еще колодцы копать и каналы чистить, — сказал Али-эллати.

— Давай заплатим, что требует Акка, и продолжим наши дела в мире и покое. Война — дорогое занятие.

— А Киш велик и могуч! — добавил Энлиль-эннам.

— Я взываю к вашей гордости, — сказал я. — Я буду противостоять Акке и прошу вашей поддержки.

Мир, говорили они. Дань, говорили они. Колодцы копать надо, говорили они. О войне они и слышать не хотели. В отчаянии я отослал их прочь и призвал молодой совет, совет народа. Я прочел им список требований Акки. Я говорил об этом с гневом и возмущением, и совет народа дал мне тот ответ, который я хотел слышать. Я знал, как говорить с ними. Я разжег пламя из душ, воззвал к их храбрости. Если бы и они не согласились со мной, я пропал бы. У меня было право не принимать в расчет мнение старшин, но если бы и совет народа не согласился со мной, я не имел бы права начинать войну.

Совета народа не подвел меня. Они не говорили мне о колодцах, которые надо копать, или о каналах, которые надо чистить. Они показали свое презрение к самой мысли о дани. Я говорил им о войне, и они отвечали мне одобрительным криком. Не поддавайся, кричали они. Сметем с лица земли царей Киша, кричали они. Ты разобьешь Киш, говорили они, ты — Гильгамеш, царь и герой, победитель, возлюбленный царевич Ана. Один за другим выкрикивали они зажигательные слова. Чего нам бояться нашествия Акки? Его войско немногочисленно, тылы охраняются слабо, люди его боятся поднять глаза, говорили они.

Конечно, я был лучшего мнения о войске Акки, чем они, — я знал его хорошо. Но все равно, я радовался их словам, и на душе у меня полегчало. Как я мог принять вассальную зависимость? Что бы Акки ни думал о моей клятве, как бы он ни считал меня ему обязанным, сила моего царствования, мое человеческое и мужское достоинство было поставлено здесь на карту. Я не мог править в Уруке по милости царя Киша.

Так все и решилось. Мы будем сражаться за свою свободу. Мы проведем лето, готовясь к войне. Пусть приходит, сказал я членам совета народа. Мы будем готовы его принять.

Я пошел во дворец и вызвал посланников Акки. Я сказал им с холодной уверенностью:

— Я прочел письмо моего отца Акки, вашего царя. А вы можете ему передать, что мое сердце переполняет безграничная любовь к нему и я чувствую высочайшую благодарность за те милости, которыми он меня осыпал. Я посылаю ему свои горячие объятия и приветы. Единственный дар, который я посылаю: мои объятия и приветы. Ибо нет никакой необходимости в иных дарах. Скажите ему: Царь Акки — мой второй отец. Скажите ему: я его обнимаю.

В ту ночь посланники отправились восвояси, увозя с собой мой сыновний привет и ничего более.

Мы начали готовиться к войне. Не скажу, что такие планы чересчур огорчали меня. Я не слышал дикую музыку битвы с тех пор, как сражался за Акку в земле эламитов, а это было уже много лет назад. Мужчина иногда должен воевать, особенно, если он царь, чтобы не начать ржаветь изнутри. Сохранить в себе остроту ощущений, боевой дух, который в любом случае скоро затупится, особенно если его не заострять время от времени. Поэтому настал час чинить повозки, смазывать маслом древки дротиков и копий, заострять наконечники и лезвия, выводить ослов из конюшен и тренировать, чтобы они вспомнили, что такое бой. Хотя было жаркое время года, в первые дни в воздухе была бодрящая свежесть, словно в середине зимы. Молодые люди так же изголодались по битвам, как и я. Вот почему они перекричали совет старейшин, вот почему они высказались за войну.

Но нас всех ждала неожиданность. Никто в Земле не воюет летом, если этого можно избежать. Еще бы, ведь в эти месяцы сам воздух готов загореться, если сквозь него слишком быстро двигаться. Поэтому я был уверен, что у нас лето впереди, чтобы подготовиться к встрече с Аккой. Я ошибся. Я просчитался. Акка ждал моего ответа и знал, каков он будет. Войска его были наготове. Они только ждали сигнала. Наверняка они выступили в тот же день, когда посланники вернулись с моими словами. Когда я спокойно окруженный женщинами, звуки труб разбудили меня на заре в самое жаркое утро лета. Ладьи Акки появились на реке, когда мы их совсем не ждали. Они заняли пристань. В их руках оказались предпортовые районы. Город был осажден.

Первая серьезная неудача в мое царствование. Я никогда еще не вел городского боя. Я вышел на террасу дворца и забил в барабан, который был сделан из дерева Инанны. В первый раз я отбивал такую отчаянную дробь в Уруке, хотя она была и не последней. Мои герои собрались вокруг меня с потемневшими лицами. Они не были уверены во мне как в военачальнике. Многие воевали в войнах, которые вел Думузи, кое-кто сражался в войсках Лугальбанды, а некоторые даже помнили Энмеркара, но никто не сражался под моим командованием.

— Где тот, в ком бьется сердце мужа, кто пойдет и спросит Акку, что он делает здесь, в чужих землях? — спросил я.

Доблестный воин, Бир-Хуртурре, выступил вперед. Глаза его сияли. Он был высоким и сильным, и на мой взгляд, не было в Уруке человека более храброго и сильного.

— Я пойду, — сказал он.

Я расставил войска за городскими воротами. За Высокими воротами, за Северными воротами, за Царскими воротами, за Святыми, за воротами Ур, за воротами Ниппур, за всеми остальными. Я разослал патрули, чтобы они двигались вдоль всей городской стены и отгоняли людей Киша, если те попытаются влезть по стене с помощью лестниц иди попробуют прорубить брешь в стене. Потом мы открыли Водяные ворота и Бир-Хуртурре отправился на переговоры с Аккой. Не прошел он и десяти шагов, как люди Киша схватили его и уволокли. Это было сделано по приказу Акки, сына Энмебарагеси, который говорил мне, что посланники обладают священными правами неприкосновенности. Может, он имел в виду только посланников Киша?

Забарди-Бунугга бегом принес мне новости.

— Они пытают его, мой господин! Чтоб Энлиль пожрал их печенки, они пытают его!

Теперь Забарди-Бунугга был моим третьим по чину в армии, крепкий воин, выдержанный и верный. Он сказал мне, что со стены возле сторожевого поста башни Лугальбанды увидел, как воины Киша напали на Бир-Хуртурре на глазах у всех, били его, толкали, пинали ногами, когда он упал в пыль.

— Чтоб Энлиль пожрал их печенку! — кричал он.

А еще он сказал, что когда поднялся на стену, люди Киша окликнули его и спросили, не он ли царь Гильгамеш. На что он ответил, что он ничто в сравнении с царем Гильгамешем.

— Мы выступим сейчас им навстречу? — спросил он.

— Подожди, — ответил я ему. — Я поднимусь на стену и посмотрю, что за враг стоит под городом, какие у него войска.

Я быстро побежал по улицам. С крыш на меня смотрели лица — перепуганные, замершие — лица простого люда. Они не знали, чего ждать и боялись самого худшего.

На сторожевой башне Лугальбанды я взбежал по широким кирпичным ступеням, перепрыгивая через них. Я нес желто-голубой флаг, который выхватил у одного из стражников на башне, и наконец достиг широкого помоста на вершине стены.

Кровь зазвенела у меня в ушах, когда я посмотрел сверху на это море вторгнувшихся в наши земли врагов.

Длинные корабли Акки заполонили весь порт. Воины Киша вразвалку прогуливались по пристаням. Я видел флаги Киша — багряно-зеленые. Я видел жесткие обветренные лица, лица людей, которых знал, воинов, с которыми вместе я прорывался сквозь строй эламитов. Под свирепым солнцем лета они носили плащи из грубой черной вяленой шерсти и очевидно не чувствовали никаких неудобств. Свет солнца отражался от их начищенных медных шлемов. Я увидел двух сыновей Акки и шестерых военачальников, которых знал по эламской войне. Я увидел Намгани, моего старого возничего, а он увидел меня и помахал мне, ухмыльнувшись свой клыкастой улыбкой, и назвал меня именем, под которым меня знали в Кише.

— Нет! — проревел я ему в ответ. — Я — Гильгамеш! Я царь Гильгамеш!

— Гильгамеш! — раздалось мне в ответ. — Смотрите, это Гильгамеш, царь Гильгамеш!

У меня не было щита, и я стоял открытый без оружия, но страха во мне не было. Они не посмели бы прицелиться в царя Урука. Я оглядел всю массу людей с юга к северу. Сотни, может, тысячи человек. Они поставили палатки. Они готовились к длительной осаде.

— Где Акка? — окликнул я. — Приведите вашего царя. Или он боится показаться?

Акка пришел. Если уж я не боялся показаться на стене, не мог же он выказать себя трусом. Он вышел из дальней палатки, медленно передвигаясь, словно гора мяса. Он стал еще толще, чем раньше, розовотелый, свежевыбритый от макушки до подбородка. Оружия у него не было. Он опирался на посох из черного дерева, вырезанный так искусно, что глаза невольно задерживались на нем. Когда он оказался поблизости от меня, я сделал в его сторону учтивый жест, и сказал спокойным тоном:

— Приветствую тебя в моем городе, отец Акка. Если бы ты заранее предупредил меня о своем приходе, я бы лучше подготовился, чтобы принять тебя.

— Ты хорошо выглядишь, Гильгамеш. Благодарю тебя за привет, что ты мне прислал.

— Это был мой долг.

— Я ждал большего.

— Не сомневаюсь. А где мой посланник, Бир-Хуртурре, о отец Акка?

— Мы с ним обсуждаем важные вопросы в одной из моих палаток.

— Мне сказали, что его избивали и пинали ногами, бросили в пыль, а потом взяли на пытки, отец Акка. Я думал, что ты не обращаешься так с послами, отец Акка.

— Он был несдержан. Ему не хватило вежливости. Мы ему преподаем хорошие манеры, сын мой.

— В Уруке такие уроки даю только я и никто другой, — сказал я. — Верни мне его, а потом я приглашу тебя в город на пир, дать который — мой долг и обязанность перед тобой, таким благородным гостем.

— Ах, — сказал Акка, — я думаю, я сам приду в город. А твоего раба приведу, когда сочту нужным и закончу с ним свои дела. Открой ворота, Гильгамеш. Царь царей приказывает тебе. Царь всей Земли приказывает тебе.

— Да будет так, — ответил я.

Я отвернулся и швырнул свое знамя вниз. Это был сигнал. Тотчас были открыты все ворота и войско стремительно хлынуло на воинов Киша.

Когда противник подходит к воротам обнесенного стеной города, лучший способ обороны — ждать. Особенно когда противник появился летом, сгорая от жары и нетерпения. К тому же в сухое время еды нет, разве что запасы, хранимые в амбарах за пределами города, а когда это будет уничтожено, то осаждающей армии нечего будет есть. В самом городе всегда вдоволь припасов, чтобы прожить до зимы, да и свежей воды было в изобилии. Они страдали бы куда сильнее, чем мы, и в конце концов ни с чем убрались бы прочь.

Но обычные прописные истины, как правило, неприменимы в таких случаях. Акка понимал эти вопросы так же хорошо, как и я, даже лучше меня. Если он выбрал для нападения летнее время, значит он не планировал долгую осаду. Я догадался, что он рассчитывал на прямую атаку на город. Стены Урука — их построил еще Энмеркар — невысоки, если сравнивать с другими великим городами. На кораблях Акки достаточно лестниц, и воинам Акки ничего не стоило взобраться на стены в сотнях мест сразу. А воины, вооруженные топорами, пытались бы прорубить стены внизу. Я хорошо знал острейшие топоры Киша. Они прорубили бы старые стены Урука очень легко. Поэтому бессмысленно было сидеть в стенах Урука и ждать нападения. Тем более, что в моем распоряжении было больше людей, чем Акка привел с собой. Если бы я мог разбить их на пристани, мы были бы спасены. Мы должны были атаковать их первыми.

Мы вылетели в повозках сразу из четырех ворот. Я думаю, они не ожидали, что мы дадим отпор, и конечно не ожидали, что мы атакуем. Они были наглы и самоуверенны, они ждали, что я паду на колени перед Аккой без всякого сопротивления. А мы обрушились на них как вихрь, воздев топоры и размахивая копьями. Повозка Забарди-Бунугги была в первых рядах, сразу за ней мчались десять других, в них были самые знаменитые герои города. Люди Киша встретили первый натиск с доблестью и силой. Я знал, как хорошо они умеют сражаться. Их-то я знал лучше собственных солдат. Пока первые схватки развертывались на пристани, я вскочил в повозку и сам возглавил вторую волну атаки.

Я буду краток. Когда люди Киша увидели меня, их охватил ужас, страх сковал их члены. Они хорошо знали меня по Эламским войнам, и если что-то стерлось из их памяти, то полностью вернулось к ним как только они увидели, как в гуще схватки я мечу дротики и правой, и левой рукой одновременно. Вот тогда они вспомнил все!

— Это сын Лугальбанды! — завопили они в панике.

Не могу притворяться: не знаю лучшей музыки, чем та, которая наполняет поле битвы. Восторг охватил меня, и я ворвался в ряды врага, словно посланец смерти. В тот день моим возничим был храбрый Энкиманси, узколицый человек, не знавший, что такое страх. Он гнал ослов вперед, а я стоял за его спиной и метал дротики, словно низвергал гнев Энлиля на Киш. Первый же бросок стоил жизни сыну Акки. Второй и третий умертвили двух его высших военачальников. Четвертый вонзился в глотку одного из посланников, что приезжал ко мне от Акки.

— Лугальбанда! — кричал я. — Небесный отец! Инанна! Инанна! Инанна!

Это был клич, который воины Киша слыхали и прежде. Они знали, что среди них был бог в тот день, или дитя бога, с божественной меткостью руки и глаза.

Мы промчались в ту брешь, которую проделал Забарди-Бунугга и повозки первого отряда, и я вырезал изрядный кусок в рядах войска Киша. За мной шла моя пехота, выкрикивая:

— Гильгамеш! Инанна! Гильгамеш! Инанна!

Я должен признать: войска Киша были отважны. Они, как могли, пытались сразить меня, и только искусные маневры со щитом да ловкость и опыт моего возничего Энкиманси отвратили от меня беду. Остановить меня в бою было невозможно. Сами того не желая, они поддались панике, повернулись и побежали к реке. Мы тут же отрезали их от воды и стали рассекать все войско на небольшие группки.

Все кончилось гораздо скорее, чем я смел надеяться. Мы втоптали в пыль врагов. Мы напали на их корабли и захватили их, срезали с них носовые украшения и принесли с собой изображения Энлиля как добычу. Мы освободили Бир-Хуртурре, и нашли его живым, хотя он был весь в крови и избит. Что же до Акки, то мы пробились к нему без труда. Сам он в его возрасте был уже не боец, но он был окружен сотней отборных охранников, которые все до единого погибли, защищая его, а самого Акки мы взяли в плен. Забарди-Бунугга подвел его ко мне, когда я стоял у своей повозки и пил из кубка пиво Киша, захваченное на корабле.

Акка был весь в пыли и в поту, покрасневший, глаза налиты кровью от усталости и горя. На левом плече у него была небольшая рана — пустяк, но мне было стыдно, что он был ранен. Я подозвал к себе одного из своих полевых врачей.

— Омой и перевяжи рану царю царей, — сказал я.

Я подошел к Акке и, к его изумлению, встал перед ним на колени. — Отец, — сказал я, — царственный владыка Земли.

— Не смейся надо мной, Гильгамеш, — пробормотал он.

Я отрицательно покачал головой. Поднявшись, я передал ему кубок пива:

— Возьми это, отец. Это утолит твою жажду.

Он холодно посмотрел на меня. Медленно положил руку себе на брюхо и размял толстые складки. По его телу текли ручьи пота, делая дорожки в пыли, что лежала на нем. Не скрою: я наслаждался своей победой. Упивался его поражением. Для меня оно было как сладкое вино.

— Что со мной будет, — спросил он.

— Сегодня вечером ты будешь моим гостем во дворце, и еще два дня после этого. Мы вместе похороним павших. А потом я отошлю тебя обратно в Киш. Разве ты не царь царей, мой господин, которому я присягнул на верность?

Когда до него дошел смысл моих слов, в глазах его загорелся гнев. Потом он горько усмехнулся и, скорбно оглядев своих воинов, своих сыновей, вповалку лежащих в пыли, свои изуродованные корабли, сказал:

— Я не думал, что ты так умен.

— Будем считать — долг мой нынче уплачен. Решено?

— Да — сказал он. — Решено. Твой долг уплачен сполна, Гильгамеш.


предыдущая глава | Царь Гильгамеш (сборник) | cледующая глава